Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"
Автор книги: Э Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)
Жвачка 2
1
Мира
– Пожалуйста, малышка, для меня это критически важно, – Шон заглядывает мне в лицо, мастерски выстраивая свою фирменную жалобную моську.
Он стоит над душой, кажется, совершенно не осознавая, что его просьба для меня звучит как предложение прогуляться по Чернобылю. В одном купальнике. Босиком. Прямо по Рыжему лесу, впитывая радиацию каждой клеткой кожи.
– Там будут не только Коэны, но и Дейв Ли Нельсон с семьёй, – не перестаёт «радовать» меня мой мужчина, пристраиваясь сзади. Его ладони шарят по мне, задерживаясь чуть ниже уровня пупка. Шон водит кончиком носа вдоль моей шеи, слегка задевая её губами.
Нил Коэн – владелец фирмы, в которой трудится Шон. Дейв же, насколько я понимаю, возможный партнёр. Мутный тип, не люблю таких мужчин. Несколько раз мне доводилось общаться с ним и его женой Пенелопой – это то ещё удовольствие, должна признаться, и баллов в пользу просьбы Шона факт встречи не добавляет.
– Он – лакомый кусок, Миира, – не унимается, напоминая при этом домашнего пса, который встал на задние лапы и отчаянно выпрашивает обрезки чего-то вкусного. – Это мой шанс. Если я его зацеплю, можно паковать любимые рамки и примеряться к новому креслу в совете директоров.
Шон – амбициозный, красивый парень из очень обеспеченной семьи. Он умён, атлетичен, у него прекрасное чувство юмора, но самое главное – его обожает моя мармеладка.
Я живу свою новую, лучшую жизнь, в которой есть всё, о чём можно мечтать.
Работа по душе, пусть и не та, о которой мечтала. Один из самых завидных женихов Манхэттена. Чудесная двухэтажная квартира с обалденным видом на панораму…
Родные и близкие люди, пусть и далёкие, совсем не местные…
– Шон, не путайся под ногами. Ты мешаешь мне готовить соус, – наигранно сердито ворчу. Мой голос звучит резче, чем планировалось, но я улыбаюсь, позволяя себя покачивать.
Не хочется ему отказывать – сейчас крайне важный для него переход вверх по карьерной лестнице. Я всё ещё считаю, что он просит невозможного, и вместе с тем не могу отказать. Идти туда, где концентрация моего прошлого превышает все допустимые нормы, – это не поддержка будущего мужа, это акт суицида.
С просьбой сопроводить его на шоу UFC во мне вдруг вспыхнула тоска по семье – и по нашему ныне скудному общению.
За минувшие четыре с небольшим года было лишь несколько беспричинных звонков по Скайпу, скупых на слова и эмоции, не считая дежурных поздравлений с Новым годом и днями рождения. Эти разговоры – как само собой разумеющееся: были, есть и будут.
Всё общение выходило сухим и натянутым. Не знаю, как у них, а мне толком и рассказывать нечего.
От примы балета – до учителя танцев. Успешный успех, блин!
Мы и раньше общались мало, пожалуй, с моих шестнадцати. Но если раньше я вся была в своей стихии и в постоянной работе, то сейчас… времени и желания общаться уйма, только кому теперь интересны подробности «моей никчёмной жизни»?
Позор семьи Мечниковых. Бестолковая идиотка без образования, которая поставила всё на балет, а на самом пике, в статусе примы, соскочила, самостоятельно просрав всё, что можно и нельзя.
Моя любимая привычка, привитая мне отношениями с Аристовым, – долбануть напоследок дверью так, чтобы все свидетели охренели.
Даже если я гиперболизирую отношение семьи к моим «экспрессивным» поступкам… Захотела – улетела в Америку одним днём. Захотела – вернулась. Побыла на родине пару месяцев и с откровенным «фи», по неясной для всех причине, похерила отношения со всеми разом.
Если уж совсем без экивоков, я просто сообщила директору Большого театра, что на херу вертела его мнение, его угрозы «закрыть для меня все площадки Европы» и его давление на жалость. Мол, график летит в задницу, а я, тварина такая, смею выставлять характер напоказ в столь смутное для театра время.
Короче, моего финта ушами не понял никто. А всем настырным «Варварам», включая дедушку, было поставлено на вид: ринопластика нынче – штука недешёвая. Иронизирую, конечно, вслух я так не сказала бы ни за что, но посыл до всех дошёл. Почти до всех.
Дедушка ещё полгода упорно атаковал меня звонками, но мой оборонительный лагерь из говна и палок устоял. Тогда мне казалось, что я поступаю правильно, спасаю всех, кидаясь на амбразуру. Маленькой и глупой дурочкой была – вместо того чтобы помощи взрослых попросить или совета, наделала делов.
Года полтора назад я летала домой. На разведку, так сказать. Не знаю, чего точно хотела – наверное, убедиться, что опасности больше нет, что я могу вернуться домой, к нему. Почему-то уверена была, что справимся со всем. Что прилечу, мы поговорим – всю правду рассказать ему хотела, как было. Про то, что спасала его и карьеру его, про то, как тяжело было и страшно без него. О том, что всё это время любила и никакого вагона и маленькой тележки из ухажёров у меня не появилось.
Пока летела, мечтала, как возьму его за руку, сожму крепко и расскажу, как со всем справилась. Что мысли о нём берегли меня, как он сам. Что дочку ему родила. Извиниться, что так долго в тайне держала.
Сразу из аэропорта к нему поехала. Меня консьержка даже узнала, но не пустила – сказала, продал Матвей квартиру. Давно продал, почти сразу как расстались. Смотрела на меня укоризненно, мне так показалось.
Тогда в зал поехала к дедушке. Ругала себя по дороге в такси, что никому не сообщила о приезде – опять экспрессивно выглядит всё. Обнадёживало только то, что повод был. Должна была наверняка знать, что опасности нет, что мою Эмми никто не обидит, что слухи про Савина – не слухи.
Я как новости увидела – три ночи не могла спокойно спать. Решила не пороть горячку и дать время, чтобы всё подтвердилось, чтобы наверняка. Эмми тогда только отказалась от грудного вскармливания – для этого тоже время требовалось, чтобы оставить её можно было. С Лиамом – единственным человеком, который знал всё.
Позапрошлым летом отца Савина с шумихой сняли с должности, и мой личный «профессор Мориарти» превратился из грозного паука в обычное говно на палочке. Хорошим мальчиком Савин не был никогда и от дурных привычек избавляться, видимо, не собирался.
Мало ему было – об нашу с ним ситуацию ног и зубов переломанных… мало.
Однажды утром, пролистывая ленту своих знакомых, далёких, не местных, наткнулась на пёстрый заголовок. Дело было резонансное – жизнь его ничему не научила, на те же грабли наступил, и не раз. Девчонок жалко очень. Не всем так повезло, как мне, не у каждой с детства Аристов стоял.
Я читала ту статью и умывалась горючими слезами, пальцы дрожали. Потому что жаль её было и себя… очень-очень жаль.
А ещё я себя винила: не струсись я тогда – и с ней бы этого не случилось. Не случилось бы и с другими.
Девочка на проверку оказалась смелее меня, отважнее. Вслед за ней и другие подтянулись, а может, им нечего было терять.
На момент вынесения приговора отец Савина уже не имел подвязок, у самого же Саввы ресурсов хватило только на то, чтобы вместо тюрьмы загреметь в дурку.
Сомнительная, конечно, затея – менять тюремную решётку на такую же, по сути, только с соседями-психами. Оба варианта – клетка.
И будь я в его ситуации, едва ли бы выбрала в компаньоны психопатов. Хотя кто его знает, что хуже… я слышала, что в тюрьмах делают с насильниками…
В общем, на правах самой шумоголовой и взбалмошной девицы решила одарить всех своим присутствием.
Дедушка со мной не разговаривает до сих пор. Ни «привет», ни «пока».
Примирения не случилось – армия не прощает дезертирства. Жаль, ему и невдомёк, что я просто идеально исполнила роль, написанную для меня Савелием, «на благо Отчизны».
Ох, Савва… Будь жив Артур Конан Дойл, он бы непременно поаплодировал хорошему косплею на выдуманного им злого гения.
Савелий – стратег.
«Беги, маленький Симба, беги и никогда не возвращайся».
Я и убежала.
Дура. Сбежала, бросив всё, включая Мо. Ненавижу себя за то, что повелась на эти детсадовские разводки.
А Аристова – за то, что ничего не стал предпринимать сам, и моих попыток не оценил. Видел, что приехала, видел, как к нему прорывалась. Но все равно взял и отвернулся.
Горючая обида поднялась, когда дождалась. Сидела, караулила его – и докараулилась. На парковку зарулил красный «Кайен», из которого выплыла пресс-секретутка, плечевая альпинистка и просто мерзкая стерва Настя.
Аристов вышел из клуба, разгорячённый после спаррингов, красивый такой, до боли родной. Я тоже вышла – шага не успела сделать, он пресс-секретутку свою тискать начал, целовать. Она руками своими по плечам его стала водить. А он целовал её.
Думала, моё бедное сердце разорвётся. Как дальше быть – не знала. В себя пришла потому, что нельзя было разваливаться. Меня дочь дома ждала.
Я оставила её всего на пару дней с Лиамом, и если бы всё было хорошо, он бы её привёз. Но «хорошо» не случилось. Он даже не страдал. Меньше недели ему потребовалось, чтобы утопить свою «любовь» ко мне в компании своей пресс-секретутки. И, как я поняла, так он с ней и остался. Хотя иногда я натыкалась на статьи о нём – чисто случайно – и там он был с другими.
Матвей всегда жил чересчур обособленно. За эти годы ничего не изменилось. Сейчас тоже периодически мелькает в светской хронике – неизменно с новой женщиной на прицеле. Смотрю на эти фото и чувствую, как под рёбрами ворочается старая обида.
От Мо в моей жизни осталось многое. «Гандон хохлатый» в адрес Савина, например. Аристов подобрал это определение идеально – оно до сих пор греет мне душу, когда вспоминаю тварь эту.
Можно проклинать Савина до седьмого колена, обвиняя в хорошей репродуктивности его предков, но реальность проще: вина не только на нём, как бы ни хотелось думать обратное. Каждый сам делец своего счастья. Этот псих решил, что в развале его карьеры виновата я. Выставил условия. А я по трусливой тупости не стала проверять, насколько далеко он зайдёт в угрозах мне и моим близким.
Ду-у-ура…
Из поездки я вернулась через сутки. Дома переночевала, тепло поболтала с братом, отшучиваясь от всех вопросов. Как маленькая, посидела на коленочках папы, обнимая его за шею.
С мамой проговорили до полуночи за её целебно-волшебным чаем от сердечных болей. Жаль, дедушка домой не приехал – в клубе своём бойцовском заночевал.
И вроде как с семьёй примирилась почти со всей. Они звали остаться, уговаривали. Но я не захотела – чужая Россия мне стала ещё когда на большой сцене сиять приезжала, с появлением осуждения и неприятия в глазах близких – подавно.
Дышать одним воздухом с Аристовым не хотелось, не то что делиться своим чудом. Верности ради никому решила не говорить, чтобы он никогда-никогда не узнал об Эмми. С меня всё началось – я ту дверь открыла, он решил шарахнуть. Бога ради.
2
2
Сейчас моя жизнь – это Манхэттен в разрезе: двухэтажная квартира с кучей спален и вид, от которого захватывает дух. У меня есть Шон, для которого я – самое шикарное украшение на светских раутах, его «лучшая и восхитительная девочка». Есть моя Эмми – миниатюрная крошка, так похожая на меня маленькую.
Ещё есть Лиам – мой лучший друг и соратник со времён NYCB, когда я ещё ютилась в небольшой квартирке на Спринг-стрит в Сохо, отдавая руки и ноги за мечту, идеалы – балет. Ли жил через лестничную клетку, начинал свою карьеру галериста, был поглощён творчеством и самой идеей являть его миру. Каждый день мы сходились в дверях с кофе навынос, оба уверенные, что мир крутится вокруг искусства и немного вокруг нас. Когда около четырёх лет назад я в панике бежала обратно в Нью-Йорк, не думая и секунды, – просто пришла к Ли, как приходят туда, где не зададут лишних вопросов, не осудят, примут с распростёртыми объятиями и свободными ушами.
С тех пор Лиам успел побывать моим личным психологом, коучем по выживанию, голосом разума, который иногда звучал громче моего собственного, а позже – и бебиситтером Эмми, будто так было задумано с самого начала.
Решение жить на одном этаже, занимая соседние спальни, оказалось одним из редких случаев, когда я не наломала дров: нам так удобно, нам так спокойно, и это спокойствие – почти роскошь, за которую я держусь крепче, чем за любые прежние титулы.
Возможно, наше сожительство кажется окружающим странным, но нам плевать. Для особо въедливых у меня припасена любимая с детства сказка про любопытную Варвару и свежий прайс в клинику пластической хирургии.
Шон неоднократно шутил, что ревновал бы к Лиаму и набил бы ему морду, если бы не знал нашу историю с изнанки. Смягчал и тот факт, что именно Лиам нас познакомил.
Квадратура нашей квартиры позволяет хоть танковую дивизию разместить, и Лиам в этом пространстве – тот самый стержень, на котором держится весь обширный быт.
Я не представляю свою жизнь без этого парня, он – самый добрый и мягкий человек с тонкой душевной конструкцией из всех, кого я знаю, при этом достаточно серьёзный, жёсткий руководитель-галерист.
Его галереи успешны и давно работают как отлаженный швейцарский механизм.
Самая первая из них открылась в уютном кирпичном здании в Сохо около шести лет назад. Именно она до сих пор остается моим фаворитом. Возможно, потому, что в то время я была единственным человеком, кто верил в успехи Ли. Его музой. Эта галерея – напоминание о моей "прошлой жизни", где я была «Этуалью» влюбленной в сцену и немножечко в… него, в моего непобедимого бойца, оказавшегося тем ещё мудаком.
Бывает же…
Думаешь о чём-то хорошем, а потом одна мысль за него зацепится – и настроению конец.
Так, о чём бы хорошем подумать…
Кофе!
Там же, на Спринг-стрит, всё ещё коптит наша любимая кофейня с лучшим кофе и маффинами в городе. Та кофейня уникальна собственным производством кофе. Внутри нее стоит стеклянный бокс, в котором находится машина для обжаривания и фасовки зёрен.
Ребята тоже своего рода творчеством и искусством промышляют, только гастрономическим.
Иногда Ли заезжает в тот свой филиал и непременно балует нас свежими маффинами.
Даже жаль, что статус босса позволяет Лиаму рулить процессами удалённо, и потому такие дни бывают редко. Большую часть времени Ли проводит дома – в странной, но идеально подходящей ему роли «мистера Мускула» и «Мэри Поппинс» в одном флаконе, великодушно давая мне возможность наладить личную жизнь и побегать на свидания с шикарным во всех планах Миллером. Шон сияет на приёмах, а я числюсь его самым дорогим аксессуаром с идеальной осанкой и выверенной улыбкой.
Я люблю его. Но если с Матвеем это был пожар, в котором я сгорала без остатка, то с Шоном я скорее позволяю себе быть любимой – и в этом нахожу покой. Мой психолог говорит, что в крепкой паре один всегда должен быть "тихой гаванью", иначе взаимное безумие просто выжжет обоих. Я верю в это, потому что испытала это на себе.
Матвей был моей первой, болезненной зависимостью: мы вспыхнули мгновенно и сгорели дотла, оставив после себя лишь пепел. С Шоном всё иначе. Наша любовь не ослепляет, она согревает – плавно, медленно, надежно. Это не одержимость, а мой осознанный выбор. Мы вместе почти год, и когда недавно он сделал мне предложение, я ответила "Да". Не в порыве страсти, а с полным пониманием того, что именно с этим человеком я хочу строить жизнь.
Лиам берёт на себя всё, что связано с мармеладкой, в равной со мной степени и делает это так естественно, будто где-то в параллельной реальности именно он и должен был стать центром нашей маленькой вселенной. Лучшего отца для Эмс и желать нельзя. Вот только любовь наша платоническая и никогда не преобразится во что-то большее…
Поражаюсь его способности всё успевать: он проверяет счета и поставки между партиями, в кукольный чай контролирует персонал так, что в доме всегда порядок без истерик, надрыва, и в итоге именно его спокойная, собранная энергия позволяет мне засыпать без привычного страха, что, если я на секунду ослаблю хватку, всё снова посыплется.
После выходок Вязевой у меня развился пунктик: я тяжело подпускаю новых людей, а малознакомым не доверяю вовсе. Стоит на секунду отвернуться – и лента на твоих пуантах окажется подрезанной, а связки голеностопа – порванными.
Когда выяснилось, что к поломке моей подруги Майи причастна Ирина, я была поражена в плохом смысле этого слова. Никак не могла поверить, что живой, чувствующий человек может поступить так с себе подобным.
Отчасти в этой истории виновата я. В потере Майей сцены, хоть и косвенно.
Тем единственным вечером, когда я посетила столицу Родины, мы с братом много разговаривали об этом. Ким поделился информацией, своими переживаниями и злостью, я же своё всё при себе оставила. Вину чувствовала и перекладывать её ни на кого не хотелось. Да и кто знает, чего бы в конечном счёте стоила моя правда. Я люблю своего брата, но он в первую очередь лучший друг Матвея с самого горшка.
Не дай бог бы проболтался о том, о чём Аристову знать не нужно.
Существуют тайны, у которых нет срока давности. Из тех, что врастают в кожу. О моих знает только Лиам – человек, ставший мне очень близким. Нас связывает не кровь, а нечто куда более прочное. И мне плевать, что там додумывают окружающие.
Мы живем в своем закрытом мире, по своим правилам. Два весёлых гуся и крошечка Эмуся. Гротескная, странная, весёлая, блин, семейка – но попробуйте только к нам сунуться.
3
3
– Ну что, детка… я готов пожертвовать лимитом своей платиновой карты в обмен на твою поддержку сегодня, – Шон делает эффектную паузу, прощупывая почву. Хитёр, чёрт. Знает, как подкупить мою меркантильную душонку. Я бы и так согласилась, долго бы ломалась, но в конечном итоге… а тут ещё и бонусы сыпятся – грешно отказать.
Возможно, раньше я бы оскорбилась такому предложению.
Но не теперь, когда я не беру денег у отца, несмотря на то, что он постоянно предлагает.
Бывает, конечно, случается так, что папа отправляет молча – тогда благодарю и тут же пополняю инвестиционный портфель. Жизнь – штука непредсказуемая, а так у нас с Эмс есть хорошая финансовая подушка.
В остальном же скромный заработок преподавателя в балетной студии не позволяет перебирать харчами, а новые туфельки от «Маноло» и сумочка от «Коуч» сами себя не купят. Насчёт нехватки средств я, конечно, преувеличиваю.
Благодаря Лиаму у нас с Эмс есть всё, и работаю я больше для души, чем для заработка.
С появлением Шона моя жизнь чуть встрепенулась, заиграла новыми красками, мужской заботой, дорогими подарками. Мой жених не жалеет средств, одевает меня как коллекционную куклу. По словам Миллера, ему льстит, если его невесте отвешивают комплименты, когда другие мужчины вполголоса признают моё первенство среди окружающих красавиц, а их жёны и пассии сверлят меня завистливыми взглядами.
Первые полгода я честно пыталась отказываться, мне всё казалось, что он меня покупает. Несколько раз мы крупно ссорились на этот счёт. Со временем я поняла, что это один из его основных языков любви – так он проявляет чувства.
Мучительно медленно размешивая соус, перевзвесив все за и против, я даю своё согласие.
– Ладно. Я спущусь с тобой в этот ад по дорожке из жёлтого кирпича. Но только в новых туфлях на красной подошве, – шутливо заявляю, поёжившись от щекотки. – Помнишь те лакированные «Лабутены», мимо которых я вчера прошла с очень печальным лицом?
– Спасибо, детка! – Шон расплывается в улыбке счастливчика, сорвавшего крупный куш.
И да, конечно, он помнит те туфли – он сам же и пытался меня на них уговорить, но ценник был слишком высоким. Я отказалась, но потом расстроилась и решила поделиться с Ли своей досадой. Он мне посочувствовал и сказал, чтобы я прекращала убивать в Шоне джентльмена. По мнению друга, в мужчине нужно подпитывать стремление подобного рода.
– Я сейчас же за ними съезжу. Мне как раз нужно в пару мест, включая тот район с бутиками. Ты лучшая, Ми!
Он чмокает меня в лоб и вприпрыжку несётся к выходу, едва не снося в дверях только что вернувшихся с прогулки Лиама и Эмс.
– Ох… кто-то у нас сегодня в ударе, да, солнышко? Привет, Шонни, – смеётся Лиам, подхватывая мармеладку на руки, пока та не попала под «ураган Шон». – Боже, Ми, пахнет просто запредельно. Неужели ты приготовила моё любимое?
– Если ты про лагман, то да, – я улыбаюсь, наблюдая, как Эмми тянет ко мне ручки. Забираю её – дальше готовим вместе. Эмс, как маленькая обезьянка, оплела меня ручками и ножками, ютясь под мышкой.
Лиам семенит в сторону своей спальни – принять душ и переодеться с улицы. Смотрю на его удаляющуюся спину, на крошку, прижавшуюся к боку. Глядя на них, я почти забываю, что через пару-тройку часов мне придётся надеть «красную подошву» и вступить в зону отчуждения.
С юмором вспоминаю времена, когда у меня даже яичница умудрялась подгорать. Та, прежняя Мира, питалась воздухом, амбициями и редкими перекусами между репетициями. Той Мире было не до азов кулинарии и пируэтов вдоль плиты.
Балет и сцена остались в прошлой жизни, а в этой я решила, что наша «семья» будет пахнуть домом. Вкусной едой. Мамой.
В чём очень помогли подаренные на Рождество от Ли кулинарные курсы.
Помню до мелочей, как моя мама двигалась по кухне, и теперь, когда я сама замешиваю тесто или вдыхаю аромат специй, будто ощущаю её присутствие – тихую нить, связывающую меня с прошлым и настоящим и позволяющую удерживать рассудок в этой затянувшейся эмиграции.
На ручки к маме хочется всегда, даже когда ты выросла и сама уже мама…
– Лиам, не знаю, не знаю, сказал ли тебе Шон, но сегодня меня ждёт «казнь», – сообщаю промакивающему после душа волосы Лиаму, потом не удерживаюсь и картинно закатываю глаза, кивая на билеты. – Мы идём на UFC.
– Сочувствую, дорогая, – вздыхает Лиам и, устроившись на высоком стуле, зазывает к себе Эмми. – Про шоу я наслышан, но удивлён, что Шонни смог тебя уломать. Зная твоё отношение к подобным мероприятиям и… ммм… ну ты поняла. Сам вряд ли согласился бы.
Ли – закоренелый домосед. Чтобы вытащить его на светское мероприятие, нужно либо чудо, либо угроза расстрела. Его идеальный вечер – это книга или ноутбук, в котором он бесшумно ворочает миллионами своей арт-империи. И единственный человек на планете, способный подбить его на любую авантюру, – это сидящая у него на коленях маленькая разбойница, которой он готов дарить всё своё время и внимание.
Эмми – наш центр вселенной, крошечная хозяйка хаоса, которая умудряется одновременно управлять порядками пространства и испытывать его пределы; её взгляд, острый и властный, иногда проходящий, сковывает меня до кончиков пальцев, и в нём сквозит поразительная сообразительность, которую, смею признать, мне бы самой не помешало заиметь. Эмс ловко переключается между русским и английским языками, перескакивает с одного факта на другой, рассказывает про животных, планеты, искусство, а я, наблюдая за ней, ощущаю, как маленькая мисс-стратегиня оценивает мои действия, подмечает каждое движение, словно пытается понять мир, в котором оказалась.
В такие моменты я вижу её не просто дочкой, а личностью, с которой придётся учиться договариваться, прислушиваться, с которой придётся считаться.
Уже приходится.
– Два слова, Ли, – я продолжаю методично помешивать длинные нити спагетти, не давая слипнуться. Прикладываю тыльную сторону ладони к уголку губ и заговорщицки шепчу: – Кристиан Лабутен.
Замерший на долгий миг Ли заливается громким, искренним смехом, от которого Эмми восторженно визжит.
– О боже, Ми! Продажная ты душечка, – хохочет он, подбрасывая малышку на коленях.
– Значит, твои принципы стоят ровно одну пару туфель?
– Не просто туфель, Ли. А тех, в которых я буду чувствовать себя на все сто, подрабатывая «самым ценным активом» Шона в этом VIP-секторе. Если уж мне суждено три часа изображать счастливую фанатку накачанных, потных мужиков, забрызгивающих пол кровью и тестостероном, я хочу делать это эстетично.
До погружения в недра моего дистресса остаются считаные часы, и каждый из них тянется тяжёлым золотом: запах специй, шум детских мультиков из гостиной, мерный плеск воды, когда Эмми ныряет в пену, а Лиам тихо следит за каждой уточкой, словно весь порядок мира держится на его спокойствии.
Вот она – та мягкая, почти незаметная забота, дающая мне возможность собрать щит внутреннего равновесия, который позволит прожить вечер с улыбкой среди чужих глаз и чужих ожиданий.
Для них это шоу, а для меня – открытая рана. Воспоминания о первой любви, потерях, дедушке, который так и не простил, скользят по душе холодным ветром.
Прогоняю грусть прочь, смывая плотную пену с волос дочери. В этом я нахожу свою медитацию – тихую, почти запретную – и осознаю, что эти минуты дома, среди запахов, прикосновений и беззаботного веселья, дают шанс прожить время без лишней паники. Её я ещё успею хапнуть, когда придётся выйти на арену чужих глаз.
– Мамочка, а ты с нами не будешь смотреть? – спрашивает Эмми, и на её милом личике сгущаются тучки.
– Нет, солнышко. Не сегодня. Но обещаю, что завтра мы обязательно посмотрим с тобой всё, что захочешь, а когда я вернусь – поцелую тебя в эту щёчку, – намеренно громко чмокаю, демонстрируя, как именно это будет. – И в эту, и сюда, и сюда…
– Обещаешь?
Киваю с самой тёплой улыбкой. Как же сильно я её люблю…
– А можно помочь тебе нарядиться? – сияет мгновенно прояснившимися глазами Эмс. Теперь в них плещутся яркие огоньки.
– Кого ты спрашиваешь, Эмс! – цокает языком Лиам, заглядывая вглубь ванны, и картинно тыкает себя в грудь большим пальцем, а затем указывает на неё. – Пойдём скорее, устроим маме шоу в стиле Хайди и Тайры! Сегодня мы – главные эксперты. Согласна, Тай?
