Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"

Автор книги: Э Мадес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

24

24

После обеда Лиам снова срывается в галерею. Там, по его словам, уже высадился десант матерых ребят с термопушками – будут сушить помещение.

Ли убит горем: часть «бесценных работ» безнадежно пострадала, и его стенания слышны, кажется, даже на соседней улице.

Полная энтузиазма Эмми, примерив на себя роль агента по недвижимости, водит Матвея на экскурсию по гостевым спальням.

– Выбирай любую, Мо, их целых три!

Я пользуюсь моментом.

Мне срочно нужно выдохнуть и опомниться. Нужно услышать родной голос своего скорого «в болезни и здравии».

Достаю телефон, чтобы уточнить наши планы на вечер.

Шон обещал, что «всё хорошо», что мы обязательно поговорим… Но внутри скребет нехорошее предчувствие. Складывается впечатление, что он меня избегает. Сообщения висят непрочитанными, «доброго утра» не было.

Один пропущенный. Четыре долгих, гулких гудка. И наконец – щелчок соединения.

– Привет, Шо. Какие у нас планы? – стараюсь, чтобы голос звучал бодро. – Мне уже пора собираться?

Кокетничаю в надежде, что он выберет нейтральную территорию. Только бы не решил приехать сюда.

– Привет, детка. Боюсь, сегодня не выйдет, – голос Шона звучит вымученно, на заднем плане шум. – Не вырвусь из офиса раньше полуночи. Обвал, Ми. Офис стоит на ушах.

– О нет… Какой ужас, – я не утрирую. Это катастрофа. Значит, я не избавлюсь от Аристова даже на несколько часов. Ну что за непруха? – Мне так жаль.

– И мне. Я чертовски соскучился, – вздыхает он, и я почти чувствую его усталость через экран. – Ты мне нужна. Давай придумаем что-то на следующие выходные? Отложим все рауты, дела… Только мы. Что скажешь?

– Скажу, что я только «за», – поддерживаю всё ту же кокетливость, выводя кончиком носка витиеватые узоры на кухонной плитке. – Тоже очень соскучилась.

Тему Аристова мы оба обходим по широкой дуге. Шон не спрашивает, я не начинаю первой. Между нами сейчас и так всё слишком тонко – одно неловкое слово, и порвется.

– Жди, скоро приедет небольшой сюрприз. В качестве извинения за вечер, – добавляет он. – Я люблю тебя. Мне пора, Ми…

– И я… – гудки обрывают фразу. – Тебя люблю, – признаюсь уже пустоте.

Загружаю посудомойку. Тишина дома кажется слишком громкой. Достаю бутылку, доливаю в бокал остатки безалкогольного вина и делаю глоток.

Сюрприз от Шона – это, конечно, мило. Но чувство брошенности и откупа, пока он спасает свои гребаные акции, только крепнет.

Я здесь одна, а Аристов – в соседней комнате, играет против меня, еще и Эмс на его стороне подмахивает.

Не знаю зачем, но на второй этаж я крадусь как мышка.

Сердце колотится где-то в горле. Хочу подсмотреть. Увидеть их наедине, без моих колючих замечаний и защитных барьеров.

Странно, но спокойствие Эмми действует на меня гипнотически. Память подсовывает картинки из прошлого: в любой, даже самой патовой ситуации Матвей всегда становился щитом. Я знаю это на собственной шкуре. И сейчас, как ни парадоксально, мне спокойнее, чем когда дочь остается с Лиамом, который вообще-то рядом с ней с этапа первого триместра.

Интуиция просто шепчет:здесь она в безопасности.

– …И тебе не больно? – доносится тонкий голосок из детской.

– Больно, конечно, – отвечает ей непривычно мягко звучащий баритон Матвея, без грамма стали.

– Мама говорит, драться плохо. Ты что, плохой?

– Мама права, разбойница. Бить тех, кто слабее, – плохо. Но то, чем занимаюсь я, – спорт. Мои соперники готовы не хуже меня. Это как… сложная игра. Понимаешь?

Он замолкает, набрасывая плед на импровизированный домик из подушек.

– А насчет того, плохой ли я… – пауза затягивается, становясь почти осязаемой. – Сложный вопрос, малыш. На него нет простого ответа. Нельзя быть хорошим для всех, но я очень хочу быть хорошим для одной веселой разбойницы.

Я стою в тени коридора, воровато впитывая каждую их эмоцию, разделенную на двоих.

Эмми, вдохновленная его словами, внезапно кидается обниматься – так резко, что они оба валятся на ковер. Матвей смеется.

Искренне, тепло…

Боже, как же тепло.

Прикрываю глаза ладонью, сдавливая переносицу, и только сейчас чувствую, что щеки мокрые.

– Мо, – вдруг отстраняется Эмми. – Если ты мой папа, а мама – это мама… почему она женится с Шоном?

Вспыхиваю. Зажимаю рот ладонью, боясь выдать себя даже вдохом.

Ну давай, Аристов. You are welcome.

– Хаха… вот именно что «женится», – смеется над неправильно оформленной мыслью дочки. – Понимаешь… – уловив замешательство не понимающей его веселья Эмс, произносит с запинкой. – Просто мама любит Шона.

– А тебя нет, что ли?

На лице Аристова такая гамма чувств, что я не могу сдержать горького смешка – благо, он тонет в ладонях. Наша дочь – мастер неудобных вопросов.

Разглядывая проносящуюся гамму чувств на лице Аристова, я чувствую, как из груди прорывается горький смешок и гаснет в плотно прижатых ладонях.

– А ты? – добивает она его контрольным в голову. – Ты любишь мою маму?

Дзынь-дзынь!

Черт подери. На самом интересном месте…

Мой телефон, который я забыла поставить на беззвучный, взрывается трелью. Лиам. Задерживается.

Моя слежка официально провалена. Стараюсь стереть с лица слезы и напускаю на себя вид: «проходила мимо, просто заглянула».

– Можно к вам? – голос чуть сиплый, но я держу марку.

– Мамуля! – Эмми подпрыгивает на подушках. – Мы выбрали для Мо комнату! Он будет в ней спать, когда останется у нас.

– Потрясающе, – бурчу, выдавливая максимально неискреннюю улыбку. – И чем займемся, банда?

– Мультики! Идем!

Я честно пытаюсь держать дистанцию. Включаю режим «холодной стервы»: не смотрю в его сторону, не реагирую на шутки, не позволяю себе вдыхать его запах.

Но Эмми… она как маленький гениальный дирижер, неумолимо сводит нас в одну кантату.

– Мам, смотри! Мо говорит, что умеет вставать на мостик, а сам не умеет!

– Умею, разбойница.

– Не умеешь! Мам, скажи ему!

Я не хочу быть «между». Не хочу быть частью этого «мы». Но в какой-то момент оборона дает трещину, и я ловлю себя на том, что уже отвечаю. Не ей. Ему.

Первая горсть попкорна прилетает мне прямо в лоб. Замираю, не веря в такую наглость.

– Ты охренел, Аристов?

– Это не я, – он вскидывает руки, и в глазах пляшут те самые чумазые чертята из прошлого. – И не выражайся при ребенке!

– А кто? Дух святой? – на замечание, ведомая весельем, показываю язык.

– Она начала! – сдает хохочущую Эмми.

– Он всё врет! – вопит мармеладинка, запуская в него новой порцией вздутой кукурузы.

Я тоже не отстаю: хватаю горсть из миски и со всей дури швыряю в ответ.

В комнате становится шумно. Смех, визги, хаос и анархия – моя стихия.

Завтра придет клининг и всё уберет. Вот Алехо’ обрадуется устроенному нами погрому. Бедная женщина ни разу не видела в этой квартире такого треша.

Увидев новую жмень в мускулистой лапе, срываюсь с места и бегу в коридор прятаться. Сама не понимаю зачем. Убегаю от него? Или провоцирую, чтобы догнал.

Матвей всегда догонял. Всегда был быстрее, сильнее, неизбежнее.

Тяжелые шаги за спиной, рывок – и его рука намертво смыкается на моей талии. Взлет. Воздух вылетает из легких, когда он рывком поднимает меня над полом.

– Пусти! – смеюсь, вырываясь, только вот тело уже предало, плавится в его руках.

– Ага, сейчас же, – хрипит где-то над ухом.

Мы громко и искренне хохочем, Матвей кружит меня на руках.

Как же давно я так не смеялась – очень много лет.

И снова чувство, будто не было этой пропасти, не было предательства и Шона.

Словно мы всё еще те двое, которым плевать на весь мир, пока мы вместе.

Словно между нами никогда не стоял вопрос: «Ты любишь мою маму?»

Веселье стихает, как только Аристов останавливается, обрывая беззаботный момент. Смех застревает в диафрагме, нарушая ритмы сердца.

Мои руки, всё еще лежащие на широких плечах, немеют, пальцы судорожно сжимают ткань белой футболки. Между нами пекло, дышать невозможно, вместо кислорода – едкий дым.

Я вижу каждую его ресничку, чувствую жар кожи, слышу бешеное биение его сердца – в унисон с моим.

Матвей не то что отпускать не собирается – наоборот, крепче сжимает мою талию, притягивая болезненно близко.

Мои губы прокалывает осязаемость его потемневшего взгляда. После такого взгляда в прошлой жизни всегда следовал взрыв.

Я должна оттолкнуть. Должна вспомнить про Шона, про кольцо, тяготящее левую руку, про здравый смысл. Но вместо этого замираю, боясь пошевелиться. Засмотревшись на его подбородок и губы, подаюсь вперед. Всего на миллиметр, но и этого Матвею достаточно, чтобы ответить взаимностью.

Его лицо невыносимо медленно склоняется к моему. Губы соприкасаются – не поцелуй, а мучительная, изнуряющая попытка вспомнить друг друга. Мы лишь едва касаемся, тремся пересохшей кожей о кожу, замирая в этой бесконечной ласке, пропитанной глухой тоской.

В этом движении столько недосказанного, столько боли, что вдох кажется невозможным. Я схожу с ума от горьковатого запаха цедры и едва ощутимого покалывания щетины на его лице; закрываю глаза, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается, оставляя меня одну на краю этого безумия, которому я вот-вот сдамся.

Дзынь! Дзынь!

Звонок в дверь бьет по нервам хлыстом.

Очень кстати спасая от ошибки.

Едва не споткнувшись, отлетаю в сторону.

Матвей шумно выдыхает, сжимаются кисти в кулаки – аж суставы хрустят. Магия притяжения, рассыпавшись в пыль, оставила после себя только горечь и стыд.

– Это… наверное, курьер, – пробормотав, бросаюсь вниз по лестнице. Нельзя было смотреть в его глаза.

На пороге действительно курьер. В руках – огромная коробка из любимой кондитерской Эмми, тяжелый букет и лаконичный красный пакет с золотым тиснением.

Шон и раньше баловал нас, но такая тяжелая артиллерия – это не просто извинения за пропущенный вечер. Красиво? Безумно.

Но я не дура.

Мужчины выбрасывают такие козыри в двух случаях: либо замаливают грехи библейского масштаба, либо помечают территорию, учуяв конкурента.

Этот футляр – не подарок, а золотой загон, который Шон выстраивает между мной и Аристовым. Его способ напомнить, кто здесь альфа, в пещере которого самая большая туша мамонта. Демонстрация превосходства над самкой, которую пора вернуть к очагу.

Достали меня брачные игрища, разворачивающиеся в моей жизни. Куда ни посмотри – везде они.

– Что там, мамуль?

Вздрогнув, едва не выпускаю коробочку из рук. Матвей стоит в паре метров, удерживая Эмми на бедре. Его тяжелый взгляд пригвождает меня к столешнице. Он переводит его с меня на ювелирку, будто прикидывает мой «ценник» в глазах Шона.

И, судя по тому, как каменеют скулы, масштаб взятки он оценил.

– Так, ничего… – быстро захлопываю футляр. – Смотри, мармеладка, что Шон передал.

Демонстрирую гору пирожных, пытаясь переключить всеобщее внимание.

– Ура-а-а! Можно сейчас? Хочу с малиной! Мо, ты будешь? Я угощаю!

Матвей сдержанно отказывается.

Его голос звучит сухо, почти отстраненно. Мне катастрофически не хватает воздуха в этой кухне.

Рядом с ним дышать нечем.

Шон сделал мне чудесный подарок, но я не могу ему радоваться. Тот подслушанный разговор окончательно меня запутал…

Весь остаток дня проходит в бреду. Мне кажется, моя новая, правильная жизнь – лишь сценическая декорация, хреновая постановка. Будто мы с Матвеем и не расставались. Будто мы – нормальная, любящая семья, и предаю я именно его, а не Миллера, о котором из раза в раз напоминает только холодное кольцо, возвращающее в реальность.

Мне нельзя находиться рядом с Аристовым.

Это опасно. Это деструктивно. Сам факт того, что я позволяю себе об этом думать, – уже чреват.

Беда не просто на пороге – она уже зашла в дом и чувствует себя как хозяйка.

25

25

За несколько дней у этих двоих появилась куча своих тем, понятных только им. Я всё чаще ощущаю своё присутствие – чисто номинальным.

Сегодня утром Эмми призналась в том, как сильно ждала, когда папа вернётся из «экспедиции».

И я вдруг вспомнила тот день полгода назад. На развивающих кружках детям дали задание нарисовать семью.

На листе А4 были я, Ли и Эмс посередине. Когда воспитательница мягко спросила, как зовут её папу, Эмми, не задумываясь, ответила: «У меня его нет».

Обычный пятилетний мальчишка, стоящий рядом, выдал ту самую детскую жестокость, которая уничтожает нежную психику: «Так не бывает. У всех есть папа. Значит, твой тебя бросил».

Да, дети жестоки.

Весь вечер мармеладка просидела в углу, глядя в одну точку. В её глазах была такая взрослая, неподъёмная грусть, что у меня внутри всё завыло. Сдуру ляпнув первое, что пришло в мою бедовую голову, я клеила куски из дебильной пиксаровской сказки и своих обрывочных воспоминаний о Матвее.

Я сочинила ей легенду о большом и добром великане, который сейчас в опасной экспедиции в ледяных горах сражается с монстрами, чтобы защитить мир, поэтому-то и не может позвонить…

Он самый сильный, самый смелый и обязательно придёт, когда выполнит свою миссию.

Мармеладка перестала грустить. С того дня в её душе поселился этот призрачный монстр-герой.

Каждый вечер перед сном она всматривалась в окно, видимо, выстраивая в голове его образ.

А я с чувством выполненного долга забила…

Когда рассказала об этом Матвею, он не смеялся. Он криво и как-то болезненно усмехнулся, глядя мимо меня. Думаю, в тот момент он впервые осознал, какой кредит доверия ему выдало это маленькое существо.

Эмми не просто приняла его – она узнала в нём того самого «доброго великана» из маминой сказки.

И теперь она вцепилась в него мёртвой хваткой, потому что для неё он – доказательство того, что её всё-таки «не бросили».

Моя легенда стала настоящей.

– Тут игрушки, вот здесь полотенца, – перечисляю по списку, стараясь больше не смотреть в глаза. – После шампуня обязательно этот бальзам, иначе волосы превратятся в мочалку. Фен в верхнем ящике. Вообще, Эмс сама всё знает. Если что забудешь – она подскажет.

Я веду себя как строгий инструктор, но внутри всё дрожит. Матвей сидит на корточках у края ванны, запуская ладонь в воду. Его увитые венами смуглые руки в белой пене вызывающе контрастируют.

– Мам, смотри! У Мо борода в пене! – заходится смехом дочь, пришлёпывая ладошкой по воде.

Она сегодня в своём любимом розовом бикини – маленькая модница не признаёт банных процедур без «костюма».

В ванной стоит густой пар, пахнет детским «Бюбхеном» и его терпким мускусным запахом с примесью цедры.

И снова белые нити прошлого шьют ровными стежками настоящее.

– Ах так? Ну держись, разбойница! – Матвей хлопает по воде, запуская волну брызг в Эмми, а заодно и в меня.

– Эй! – вскрикнув, стираю попавшую в глаза мыльную воду.

Пощипывание в глазах оказывается не самой большой проблемой: моя тонкая майка намокла, став совершенно прозрачной. Ткань облепила грудь, привлекая внимание Матвея. За секунду из его глаз вымываются любые признаки веселья. Остаётся только тёмный, первобытный инстинкт пещерного мужчины.

Брызги, пена, визг Эмми – всё уходит на задний план. Есть только тяжёлое дыхание и его взгляд, буквально ощупывающий мои плечи, ключицы, губы… грудь.

Я замираю, задыхаясь в забытом ощущении приступа асфиксии.

Мы примагничены друг к другу этой влажной тишиной, в которой я снова думаю о пещере и его желании напитать меня собой…

– Мам, полотенце! Глазки щиплет! – голос Эмми выбивает из морока, как пощёчина.

Я резко отворачиваюсь, чувствуя, как полыхают щёки. Мой бедный колибри бьётся в рёбра крылышками.

Шагнув к тумбочке за полотенцем, натыкаюсь взглядом на экран его телефона.

«sosqychilas ti skoro?»

Имя отправителя – Ингрид.

Кто еще мог так дебильно написат.

Бам. Холодный душ прямо в душу.

Вся та химия, вся та близость, что плавила нас секунду назад, рассыпается ледяными осколками. Пока я здесь с ума схожу от его присутствия, прикидывая, как бы всё могло быть, будь мы семьёй, его, скучая, ждёт «запасной аэродром».

Та самая «подстилка», которая несколько недель греет его постель.

Сгребаю полотенце до белеющих костяшек.

Эмми после ванны – выжатый лимон. Трёт глаза, сладко зевая.

Сказка и сон – единственный выход. Но маленькая жадина идёт ва-банк: она не желает отпускать ни меня, ни Матвея.

– Мармеладка, твоя кровать не рассчитана на троих. Мы просто не поместимся, – пытаюсь я воззвать к детской логике.

– Тогда пойдём в комнату Мо! Там кровать огромная! Или к тебе!

Забыв о своём зароке не смотреть на Аристова, вскидываю глаза. Брови взлетают так высоко, что кожа на лбу натягивается.

– Можем в любой, не паникуй раньше времени, Мира, – смеётся, запрокинув голову. – Я не останусь, даже если очень попросишь.

«Кто бы сомневался, мудила! Тебя же Ингрид ждёт, копытом бьёт», – ехидничает внутренний голос.

Несмотря на всё моё сопротивление, Эмми своего добивается.

Мы втроём в одной постели. Забавный факт: пока Матвей рядом, она зовёт его «Мо», но стоит ему выйти за порог – он чудесным образом превращается в «папу». Нужно будет как-нибудь выяснить, что это за метаморфоза.

Дочь отключается странице на седьмой «Маугли».

Пока читала, чувствовала, как горит кожа под сухой майкой – Аристов не сводил с меня глаз, буквально прожигая ткань.

Откладываю книжку, принимаясь гипнотизировать потолок. Демонстративно зеваю, надеясь, что он поскорее уберётся.

– Проводишь? – доносится интимный шёпот в полумраке.

– Да! – чуть ли не подпрыгиваю от радости. – Конечно, идём.

Но выставить Аристова оказывается тем ещё квестом. Выясняется, что его кроссовки бесследно исчезли в недрах нашей двухэтажной квартиры. Мы крадёмся по тёмным коридорам, стараясь не разбудить Эмми.

Иду в двух шагах от бьющего в затылок дыхания. У самого порога резко оборачиваюсь сообщить, что его обуви здесь нет, и… влетаю прямо в него.

Шаг, поворот – вместо того чтобы отстраниться, Матвей опирается на стену по обе стороны от моей головы, запирая в ловушку.

– Искать обувь в темноте – плохая идея, – шепчет, обжигая дыханием мочку уха. – Поговорим?

– О чём?

– Я хочу сообщить своим о внучке. И твоим тоже. Ты знаешь мои тёрки со стариком. Мне нужно объяснить, какого чёрта я рискую перед «главным боем карьеры», – смешно пародирует дедушку, будь ситуация иной, я бы точно рассмеялась, – меняя всю команду. Врать ему я не буду, а неудобные вопросы он уже задаёт. Я советуюсь с тобой: новость сообщишь ты или я?

Сглатываю горький ком.

– Ты же прекрасно знаешь: дедушка выбрал тебя. Он перестал со мной разговаривать ещё три года назад. Думаешь, что-то изменилось? – выдавливаю усмешку, выдающую мою боль. – Сообщай, если хочешь. Вряд ли кого-то удивит очередной фортель «импульсивной Миры».

Обида горчит, жжёт, мешает дышать. Не могу проглотить.

– Мир, – впервые за всё это время он произносит моё имя так… ласково. По-настоящему. – Я тут ни при чём. Ваши разногласия с Константинычем – только ваши. Так что не делай из меня крайнего. Если хочешь совет – проанализируй всё то дерьмо, которое ты ему наговорила.

– Но…

– Мир…

– Дам ещё один. Можешь воспользоваться, можешь забить. Иногда нужно наступить на гордость и сделать первый шаг. Возможно, твой собеседник только этого и ждёт, чтобы продолжить шагать навстречу.

– Ты сейчас точно о моём дедушке говоришь? – смотрю на него, пытаясь разглядеть правду в темноте.

– Ты весь день ведёшь себя странно, путаешь меня, – приблизив лицо, вжимает меня в стену своим теплом. – Скажи, чего ты хочешь, Мира? Скажи – и я сделаю. Жилы наизнанку выверну, но исполню. Хочешь десять таких букетов и побрякушек? Двадцать? – значит, зацепило, значит, тяжёлый заряд попал куда надо. – Только скажи…

Дурочка ведомая.

Но… как же хочется поддаться. Просто упасть в эти руки, забыв про весь мир. Спаси и сохрани меня, грешницу…

– Матвей, – я накрываю его губы своими дрожащими пальцами, прерывая этот поток обещаний. Из глаз брызжут слёзы. Я всегда была той ещё плаксой, но при нём старалась быть сильной, не показывать, равной ему хотела казаться. – Остановись. Тебя Ингрид ждёт. Ей дари цветы и цацки. А я… у меня Шон. Он любит меня, – почти задыхаюсь. – Я не могу причинить ему такую боль.

Матвей перехватывает мою руку, сжимая запястье так крепко, что я чувствую каждый удар его пульса. Его глаза в полумраке вспыхивают болью.

– Твою мать, Бу… А мне-то что делать? – хрипит, прижимаясь лбом к моему. Мне сейчас тоже больно, не меньше, чем ему.

Рука перемещается с запястья на затылок, пальцы зарываются в волосы, притягивая ближе.

– Посмотри на меня. Скажи, что не чувствуешь того же.

Я хочу сказать. Правда хочу. Но вместо этого просто всхлипываю, вжимаясь затылком в его раскрытую ладонь. И это становится отправной точкой.

Матвей сминает мои губы в самом жадном поцелуе, от которого темнеет в глазах.

Горький вкус моего поражения с мятным привкусом отчаяния.

Я отвечаю, выплёскивая всю ту ярость и тоску, копившиеся с той ночи, когда он высадил меня у ворот дома. Или даже раньше – с момента первой лжи в институте Склифосовского у сто седьмой палаты.

Одежда мешает, она кажется лишней. Словно прочитав мои мысли, Аристов рвёт вверх мою домашнюю майку. Повинуюсь, помогая избавиться от преград, сама тяну рубашку в клетку с его плеч, скидывая её на пол, царапаю ногтями каменный пресс, подцепляя края футболки.

С секунду разглядываем друг друга, и наконец – долгожданное касание: ноющей грудью к его раскалённой коже. Я первая тянусь, выпрашивая его ласку. Хриплое мычание тонет в моих волосах, прежде чем Матвей подхватывает меня под бёдра, заставляя обхватить его талию ногами. Трусь о его ширинку ноющей промежностью – трусь, изнывая от желания немедленной разрядки.

Сжав до боли ягодицы, Матвей утаскивает меня вглубь квартиры, не прекращая шептать обещания: «Сейчас всё будет хорошо».

Впечатав меня в край стола, задевает бокал с недопитым вином. Жалобно звякнув, вслед за ним на пол летят ваза, цветы, красный пакет – всё опадает к его ногам.

Всё это не имеет значения. Сейчас есть только его губы на моей шее, зубы, задевающие кожу, и искры под веками. Я чувствую его везде – жёсткого, горячего, своего.

Бесстыжие руки разгуливают под резинкой пижамных штанов, мгновенно нащупывая все самые чувствительные точки.

Готова срываться вместе с ним снова и снова в этот омут. Едва огрубевшие пальцы парадоксально нежно начинают движения.

– Ещё… пожалуйста… – развожу шире ноги, запрокидывая голову.

Щелчок замка.

Звуки, врывающиеся в кухонное безумие, приводят в чувство.

Мы замираем в нелепой, слишком откровенной позе перед Лиамом.

Он пару секунд разглядывает нас – взмыленных, полураздетых, на фоне погрома.

– Оу… – выдавив короткий свист, без грамма осуждения кивает. В его глазах сплошное понимание. – Не подглядываю. Продолжайте.

Когда он разворачивается и уходит на второй этаж, прикрываюсь руками.

Но для меня это – знак. Будто вселенная дала мне пощёчину, чтобы я пришла в себя.

Я резко отстраняюсь, спрыгиваю со столешницы, бросаясь в сторону одежды. Матвей тяжело дышит, его глаза всё ещё чёрные от возбуждения, он тянется, игнорируя мои протесты.

– Нет. Всё.

– Мира…

– Ты как-то сказал – всему своё время, – голос дрожит, но я вкладываю в него всю оставшуюся волю. – Наше время вышло, Матвей. Прости, но я больше не в ответе за твои чувства. Уходи, пожалуйста.

Опустевший, холодный взгляд замирает на мне. Он долго смотрит на меня, потом – на тускло блестящее в полумраке кухни кольцо.

Ни слова не говоря, Матвей разворачивается к выходу, в коридоре подцепляет рубашку и майку, которые я совсем недавно так старательно с него сдирала.

Вспоминаю о спрятанных кроссовках и отправляюсь вслед за ним, но не успеваю сделать больше трёх шагов…

Входная дверь громко хлопает, погружая дом в оглушительную тишину.

Ощущая на губах соль его поцелуя, приседаю в эпицентре разгромленной кухни на мелко дрожащих икрах.

Грустно окидываю взглядом превращённые в бесформенное месиво раздавленные пирожные, перемешавшиеся с лепестками роз и осколками битого стекла. Вода из перевёрнутой вазы медленно течёт с края стола, собираясь в лужу на плитке.

Кривоватые белые стежки продолжают шиться.

Моя идеальная, выстроенная по линеечке жизнь только что была изнасилована прошлым.

– Ми? – негромкий голос Лиама сверху заставляет вздрогнуть. – Ты в порядке?

Сил что-либо ответить нет. Просто смотрю на свои руки: пальцы, испачканные в креме, горящие от его кожи ладоши, на издевательски давящий вокруг безымянного пальца обод.

Поднимаю взгляд, цепляясь за духовой шкаф. Там, сквозь копчёное стекло, просматриваются белые кроссовки Матвея.

Грустно посмеиваюсь с тяжестью в груди.

Облегчения нет.

Есть только холод, затекающий в лёгкие вместо кислорода.