Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"
Автор книги: Э Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
31
31
Наутро Матвей не приезжает. Он не отвечает на звонки, зато присылает оправдательное сообщение Эмми, которое она тут же сует мне под нос, защищая своего героя.
«DADY »
–Привет, разбойница. Прости, но забрать тебя из больницы у меня не получится. Я приеду к тебе сразу же, как смогу.
Чертов Аристов. Сначала втянул меня в обман перед ребенком, заставив верить в его надежность, а теперь присылает сообщение, черствое, как столетний сухарь – без воды не прожевать.
Внутри всё клокочет от обиды за дочь, которая его ждала.
Пересилив себя и собственную гордость, я набираю номер Ингрид. Другого способа связаться с этой «каменной башкой» я просто не знаю.
– Привет, Ми, – раздается полушепот на другом конце. – Как дела? Всё в порядке?
– Ага, здравствуй, – отвечаю на ее доброжелательность под стать дождливой погоде за окном. – Матвей где, не знаешь?
– Ах да, он спит сейчас.
Он совсем охренел? У меня тут дочь в слезах, а он сны смотрит. Каким был, таким и остался. Ладно я для него по жизни ненавистная Хуба-Буба – пожевал и сплюнул под ноги, но с Эмс я ему не дам так поступать!
– Дай трубку!
Повисает пауза.
– Живо!
– Я нье буду будить Ми-и-ра! Завтра у него бой, и ему нужно подготовиться.
Выхожу в коридор, чтобы не ругаться при Эмми, и заряжаю в несвойственной для себя манере:
– Спать и трахаться – не подготовка к бою, а чистой воды блядство! Быстро буди этого «не латентного гандона», пока я лично его не приехала будить. И, в отличие от тебя, я минетом не порадую.
– Ми-и-ра, я не понимать, что ты хочишь. Будить не буду. Всепака.
Прощание звучит одним неразборчивым словом, за которым следуют короткие гудки.
Звоню снова. Абонент недоступен.
Сучка .
Как быть с этим – без понятия.
Конечно, хочется поехать и скандал устроить этому подонку, чтоб в ближайших двух округах было слышно. Но поехать куда?
Адреса-то я не знаю, а просить о помощи Шона – после всего, что было в лимузине, – кажется запредельным свинством.
Всё, что остается, – это проклясть мудака.
Чтоб у тебя член отсох, и пусть тебя охерачат посильнее. Ты это заслужил. За меня и дочку нашу. Пусть тебе будет физически больно так же, как ментально нам. Гори в аду, Матвей Аристов.
Шон прочитал мои сообщения, но так и не ответил.
В такие моменты его возраст проступает особенно отчетливо – не критичная, но такая упрямая незрелость. Он умеет обижаться по-детски: всерьез и на несколько дней.
Интересно, после свадьбы нас ждет тот же сценарий?
Впрочем, сама дура – вины с себя не снимаю.
В итоге из больницы нас забирает Лиам.
Весь вечер и половину следующего дня я пребываю в своем привычном состоянии тихого кипения. В голове раз за разом всплывает дурацкая идея исчезновения «по-английски» – хочется проучить обоих сразу, скрыться в тумане и заставить их понервничать.
Ни о каком походе в MSG не может быть и речи. Я даже близко не собираюсь подходить к этой арене, о чем и сообщаю Шону в обед. Коротко, сухо, без тени извинений.
Последние два месяца он сам не свой, а я, избалованная его вечным желанием угодить, к такому холоду не привыкла.
Сегодня – вечер боя.
И чем ближе час икс, тем сильнее я напоминаю заведенную куклу. Бесконечно меряю шагами дом, пытаясь унять дрожь в коленях и замаливая каждый сустав, лишь бы это предчувствие катастрофы наконец отпустило.
– Мамуль, можно мне с тобой к папе поехать?
– Я не поеду, мармеладка, – произношу, склоняясь над дочкой, чтобы заправить непослушную прядь за ушко. – А ты еще слишком маленькая для такого...
Дуется.
– По правде говоря, – делаю вид, что раскрываю секретный секрет мирового масштаба, шепчу, понизив голос, – я и сама для такого маленькая. Очень боюсь на такое смотреть.
– Мамуль, но тогда он будет один. Кто его пожалеет?
Собираюсь заверить, что у него есть его сучка Грита, и, пока подбираю слова для ребенка, малышка меня опережает.
– Ему же больно будет. Мамуль, привези его домой, пожалуйста. Я буду дуть на ранки и мазать их щиплющей ваткой.
Смотрю в карие глаза маленького дирижера моей жизнью, удивляясь, какая она всё-таки взрослая не по возрасту. Очень хочется верить, что в ее воспитании мы с Ли всё делали правильно и она никогда не совершит и половины моих ошибок.
– Пожалуйста. И тогда мне не нужен праздник.
Финальный взмах дирижерской палочки – и аккорд.
Ну как можно быть такой везучей сволочью? Или это наше семейное – прощать ему всё и всегда?
Вспоминаю переломные моменты после боя, когда Матвей еще пышет силой и движется на остаточном адреналиновом подзаряде. А потом – бац, и он превращается в неподъемный мешок с костями. Мышечная дисфункция скручивает тело, и он не в состоянии самостоятельно переодеться.
Учла ли это Ингрид, планируя дальнейшую увеселительную программу? Или ориентация строго на Уварова, который после поединков вливает в себя гремучую смесь из эспрессо, энергетиков и ударных доз обезболивающих, лишь бы поддержать иллюзию бодрости?
Она ведь ждет триумфального праздника, а получит изломанного человека, которому нужно не шампанское, а ледяная ванна и тишина.
Не хочу, но проваливаюсь в воспоминания: как тащила к кровати его неподъемную тушу, как плакала над разбитым лицом и чернеющими синяками.
Эмми смотрит на меня своим невыносимым «котячьим» взглядом, пробуждая жалость к этому куску... даже не знаю чего.
Если мармеладка смогла его простить и просит о встрече такой высокой для ребенка ценой, разве я вправе отказать?
– Хорошо, Эмс. Но обещать ничего не буду.
Предугадать финал этой ночи невозможно.
Даже если Аристов решит кинуть свою «девушку» – боже, как же мерзко это звучит, – вместе с ее драгоценной семьей, не факт, что согласится приехать к нам.
В один из последних разговоров Матвей четко дал понять: он не хочет, чтобы дочь видела его сразу после боя. Сказал, что ему может понадобиться несколько дней, пока лицо снова не станет похожим на человеческое.
Среди всех моих нервозных будней этот – самый дерганый.
Я уже несколько раз успела сменить образ и переделать макияж, невольно вспоминая свой первый поход в «Лужники».
Тогда точно так же валялись горы вещей и пайеток.
Точно так же между нами было всё непонятно.
Около пяти вечера, прочитав мое сообщение: «Я передумала. Заедешь за мной? Я почти готова», – слышу звонок.
Подключаю громкую связь, продолжая расчесывать щеточкой ресницы.
В динамике – бодрый голос Шона.
– Привет, Ми.
Направляюсь в прихожую, в последний раз мазнув взглядом по отражению: простое маленькое черное платье, ничего лишнего.
– Я готова. Ты уже приехал?
Спустя несколько секунд из динамика вылетает короткий лающий смешок, от которого у меня холодеет внутри.
– Куда это ты собралась, детка?
– Как куда? В «Мэдисон-сквер-гарден». Шоу вот-вот начнется. Нам нужно торопиться, если не хотим опоздать.
– А, ты не в курсе... – роняет он сухо, и я почти вижу его пренебрежительную ухмылку. – Тебя там не ждут, Ми. Аристов лично сказал, что делать тебе здесь нечего. Особенно после твоей ссоры с Ингрид.
Шон снова смеется, проходясь по ушам режущим звуком.
– Я иду один. Как бы ни закончился бой, потом мы едем на тусовку, это затянется допоздна. Но завтра, если ты наконец найдешь для меня время, можем увидеться. Не расстраивайся, Ми. У него сегодня что-то вроде выхода на пенсию, его право решать, с кем и как его проводить.
Мир перед глазами на мгновение сереет.
– Он сам просил... чтобы меня не было?
Шон медлит, но не смягчается ни на йоту.
– Ладно, Ми, я пошел. Меня ждут. В следующий раз, детка. И постарайся помириться с Ингрид – сама понимаешь, у нас с Дейвом тесное сотрудничество.
Стою как вкопанная, с телефоном в руке, и не знаю, как быть дальше.
Тело пробивает до дрожи внутри. В запертом когда-то шкафу с грохотом оживают скелеты, ломая кости о плотно пригнанные дверцы.
По дороге в спальню с психом дергаю бегунок, вырывая собачку из пазов молнии.
– Какая же ты скотина... Ненавижу тебя, Аристов! Как же я тебя ненавижу! – ору в подхваченную с кровати подушку, надрывая голосовые связки, пока крик не превращается в хрип.
Я дошла до края. До той самой пропасти, за которой – пустота.
Дура. Всю жизнь ставкой на него сделала. Каждая минута, каждое решение – жертва на алтаре этого человека.
Мне там нечего делать? Мне?!
Готова убить его собственноручно.
Савин – трепло и подонок, но слить то видео и похоронить карьеру Матвея он мог одним кликом. Если бы не мое вмешательство... если бы не проклятая роль спасительницы.
Грызу губы, проклиная собственное благородство.
Надо было позволить Савелию пропустить Матвея через мясорубку.
Да пусть бы он там сгнил за решеткой, неблагодарная бошка, чертов Моай!
Воротник платья внезапно становится удушающе тугим.
Я задыхаюсь.
Разъяренной фурией лечу в гардеробную, где варварски разрезаю маникюрными ножницами на себе черный велюр.
Безнадежно испорченная ткань с треском рвется под пальцами.
Следом – ванная.
Плещу ледяной водой в лицо, размазывая и без того потекший макияж, будто вместе с ним получится смыть всю свою слабость.
Сама себя пугаюсь.
В зеркале – не человек.
В глазах – такая тьма, что в ней можно не только врагов топить, но и самой не выплыть.
Я не знаю как, но сделаю всё, чтобы он проиграл. Сорву бой. Выжгу его триумф так же, как он выжег мою душу.
Почему платить за всё должна только я?
Почему только моя карьера и жизнь лежат в руинах?
Сейчас я чувствую, как уплотняется моя кожа, нарастает броня такой толщины, которую не пробить ничем.
Слишком долго я была удобной, послушной и угодливой для всех без разбора.
В состоянии аффекта с силой луплю рукой по мраморному пьедесталу раковины.
Боль отрезвляет, но не останавливает.
Снова несусь в гардероб, хватаю первый попавшийся спортивный костюм – безликий, серый, с глубоким капюшоном.
Ты подавишься своим самодурством, Аристов. Клянусь тебе!
Я вытрясу из тебя всё, что ты мне задолжал, и пусть после этого хоть весь «Мэдисон-сквер-гарден» взлетит на воздух.
Срываю с вешалки сумочку и вылетаю из квартиры, даже не потрудившись закрыть дверь.
Не ждут меня там?
Трижды "ха". Придурок.
32
32
Вселенское равновесие будто на моей стороне. Такси удается поймать сходу, хотя я вылетела в самый час пик.
Прикинув время, понимаю – шоу, по идее, уже началось.
Лихорадочно летаю пальцами по сенсору в поисках расписания и таймингов: навигатор обещает сорок пять минут пути, выход Матвея, если верить Live-результатам, через час. Значит, еще останется время что-нибудь дернуть для храбрости в баре.
Дорога не успокаивает – наоборот, внутренние обороты зашкаливают, пробивая критическую отметку. Лихорадочно пересаживаюсь с места на место, не в силах унять дрожь в коленях. Таксист скептически косится в зеркало, изучая мои метания, пока я не рявкаю, требуя следить за дорогой, а не за мной. Его испуганный взгляд вжимается в лобовое стекло, а я снова проваливаюсь в свою ярость. Каждая красная цифра светофора – как обратный отсчет до взрыва.
Скорее. Мне нужно быть там как можно скорее.
Навигация ошибается на пять минут – то ли пробки, то ли глубоко оскорбленный пакистанец за рулем так вернул мне мою «любезность».
Вселенский фарт закончился на моменте с удачно пойманным желтым Ford Виктория, всё остальное же улетает туда же, где покоятся моя карьера, любовь, отношения с семьей.
В задницу!
В запале я прошу высадить меня не у того входа. Радуюсь своевременной смене образа: в спортивном костюме и кедах бежать этот марафон куда удобней, чем в коротком платье и на шпильках.
Новым приключением становится поиск перекупщиков, которых – по закону подлости – сегодня нет. Ни одного парня с табличкой «I need tickets» («Мне нужны билеты» ).
Закон подлости или сглаз пакистанца?
Весь Нью-Йорк уже внутри, а я мечусь по бетону, понимая: в этом городе без QR-кода в приложении ты не пройдешь даже в туалет, не то что на UFC. Билетов в кассах нет, перепродажа заблокирована, а мой телефон предательски мигает пятью процентами.
Охрана смотрит на меня как на полоумную дуру.
Уверена, будь я в Москве, кичеж фамилией бы проканал. Но только не здесь.
Для этих амбалов я – просто городская сумасшедшая в трениках, которая пытается прорваться на шоу без билета. Билетов нет, идей тоже, решаю идти на таран.
Дойдя до двери, разворачиваюсь и, взяв разбег, несусь вперед, готовая перемахнуть через турникеты.
Куда там… Их здесь трое, и черт знает сколько еще на постах дальше.
Проявив чудеса акробатических перуэтов, мне удается осуществить задуманное, правда, сразу после турникетов меня скручивают.
Брыкаюсь и царапаюсь в ответ, на что получаю предупреждение.
– Lady, if you don't stop, we’ll be forced to use a taser and call the cops («Леди, если вы не прекратите, мы будем вынуждены воспользоваться шокером и вызвать полицию» ).
Смотрю на часы: три минуты, как бой начался. Это почти раунд, а я здесь, снаружи, глотаю спертый воздух и собственную ярость.
Новая попытка.
И меня жестко принимают. Чужие руки стальными тисками перехватывают запястья, и в следующую секунду грубо впечатывают в холодную твердую поверхность.
Удар выбивает воздух из легких, перед глазами вспыхивают искры, а щека горит от трения о что-то шершавое.
– Stay down! Don’t you move! («Лежать! Не двигаться!» ) – рык над самым ухом и тяжелое колено, придавливающее лопатки.
Все происходит быстро: рывок на ноги – и меня тащат куда-то в сторону.
В голове лампочка загорается.
– Лешка! – бью себя по лбу.
Драгоценные минуты улетают всё в ту же задницу, пока набираю номер и слушаю гудки.
– Алло, Мира? – в трубке раздается заспанный голос Уварова.
Осознаю, что мы в разных часовых поясах.
Значит, не прилетел поддержать.
– Леша, я на входе в арену! У меня нет билета, а Матвей… уже в октагоне. – На самом деле мой план скомпрометировать его бой с треском провалился, но всё еще остается надежда помаячить, пусть увидит, какого мнения я о его мнении. – Ты можешь кого-нибудь попросить провести меня? – Хриплое дыхание становится глубже. – Не спи, Леша! Ты поможешь мне или нет?!
– Подожди… – бормочет он, явно пытаясь продрать глаза. – Я думаю. Жди!
Жду, что еще остается?
За стеной взрывается многотысячная толпа, слышу это с прижатым к уху телефоном, подпирая стенку у служебного входа.
Гул такой силы, что закладывает уши. Бой идет. Матвей там, а я – здесь, и единственный человек, который может мне помочь, находится на другом конце света.
Так я думаю, пока вдалеке не вырастает массивная фигура в форме со знакомым логотипом. Тру глаза в неверии: навстречу мне, проходя мимо несговорчивых амбалов, идет Илья Баранович.
Господи, как он изменился. Короткий ежик волос, рваный шрам у брови и тяжелый, суровый взгляд. Так смотрят люди, видевшие слишком много крови – той, которую сами же и проливали. В его походке больше нет прежней суеты, только холодная, хищная уверенность.
– Ильюша!!! – радостно топчусь на месте, чувствуя, как паника начинает отступать.
Илья быстро перекидывается парой фраз с местными «гориллами» на входе, и в следующую секунду меня пропускают. Не могу отказать себе в удовольствии – чисто по-детски, от избытка чувств, показываю язык и ныряю в объятия старого приятеля.
– Малая, ну ты даешь! – Илья подхватывает меня одной рукой, придавливая к твердой груди, коротко кружит и тут же ставит на ноги. – Мотя в клетке, сливает бой. Зря приехала... – он пытается подшутить, скрывая тревогу в глазах. – Ладно, побежали! Может, еще держится.
Наш бег гулким эхом отражается от стен технического коридора.
– Слушай сюда, малая, – мы несемся мимо кабелей, мониторов и суетящихся техников, – бой для него в любом случае последний, сольет – жалеть будет. Не знаю, че там у вас, но я постараюсь протащить тебя максимально близко. Может, тебя увидит и очухается. Если нет, я, блядь, выброшу полотенце.
Времени на секунды, но я совсем ничего не понимаю, поэтому, прежде чем вылетаем в основной зал, торможу.
– В каком смысле? – дергаю Барановича за запястье, привлекая внимание. – Я не понимаю, что это значит. Разве мне можно подойти к сетке? Почему он вообще должен слить?
Выпаливаю рой вопросов скорее машинально. Времени на ответы и правда нет.
– На это нет времени сейчас, малыш. Сама все увидишь. То, что я хочу сделать, протащив тебя, нарушает все правила, за это могут объявить технический нокаут, – быстро обрисовывает ситуацию. – У Матвея, кажется, трещина в ребре, и если он не соберется, я его сниму.
Всё еще ничего не понимаю, но позволяю Илье тащить себя вперед.
Многотысячный рев арены – это не просто крики и общий шум, это физическое давление.
Илья тащит меня к настилу, в зону технического коридора у самого октагона, где стоят только судьи и фотографы.
– Ближе никак. Стой тут. Как только бой закончится, беги к десятому локер-руму.
Голова кивает, а сердце пропускает удар: вся кипящая ярость слетает, стоит увидеть прижатого к конусу Матвея.
Я никогда не была ярым фанатом подобных развлечений, не люблю жестокость и не терплю грубость, но сейчас, стоя так близко…
У Аристова всегда было красивое тренированное тело. В нос бьет металлическо-мускусный запах. Жадно разглядываю, будто впервые вижу голый торс, покрытый потом и мазками крови, уверена – ему сейчас больно.
Он придавлен навалившимся сверху противником, и…
Матвей не защищается, просто позволяет себя бить. Впечатление, что уже сдался.
Трибуны беснуются, требуя финала, а я стою в двух метрах от сетки и не могу дышать.
Ну уж нет, я хотела, чтоб он проиграл, но не так. Давай же, башка моайская, поднимайся и дерись!
Гонг глушит мой всхлип.
Конец раунда.
Противник нехотя поднимается, а Матвей остается лежать еще секунду, тяжело хватая ртом воздух. Судья что-то кричит, не совсем понимаю, в качестве кого тут Илья, но, не дожидаясь команды, он залетает в клетку плечом к плечу с катменом. Одним резким движением отшатнув в сторону двоих секундантов, пытавшихся втиснуться со стулом, Баранович буквально падает на корточки перед Аристовым.
Медленно перевернувшись, Матвей садится, привалившись спиной к сетке – прямо напротив того места, где замерла я.
Илья что-то неистово выкрикивает, пытаясь пробиться сквозь гул трибун к Матвею. Тот замер под огромным медиакубом, где на повторе крутят его же собственную агонию. Аристов упорно, по-бычьи, трясет головой, пытаясь разлепить заплывший, залитый кровью глаз.
Он не слышит. Не понимает. Резкий, рваный рывок головы – и по скуле размазывается багровая жижа. В этом движении столько тупой боли и упрямства, что меня прошибает холодный пот. Он на грани, и Илья это видит, но Матвей уже в том состоянии, когда между ним и миром стоит только эта кровавая пелена.
Еще одно резкое движение.
Контакт глаза в глаза.
Внутри меня бьется маленькое существо, выписывая восьмерку.
Вокруг – первобытный хаос, слепящие вспышки камер и безумный рев трибун, но мы смотрим только друг на друга.
Матвей замирает. Кажется, он не может поверить, что я здесь. Да я и сама не верю, что вместо заготовленных проклятий с губ срываются лихорадочные молитвы всем богам октагона. Секунда растягивается в вечность, выжигая всё лишнее.
Его лицо – страшное месиво из гематом и рваных сечек, живое воплощение боли.
Но на губах внезапно расцветает пугающая, кровавая, но вместе с тем такая родная улыбка.
– Держись... – шепчу. – Во имя Джона Джонса, МакГрегора и Хабиба.
Вцепляюсь пальцами в стальное заграждение и нервно сглатываю, когда различаю между его зубов ту самую розовую капу с желтым тиснением и раздувающимся пузырем жвачки.
Сделав жадный глоток воды, Мо сплевывает розовую пену в ведро и, оттолкнув руку Ильи, рывком поднимается на ноги.
Он больше не похож на проигравшего.
Уж не знаю, с какой целью мне влепили бан на посещение боя, но кажется своим появлением я снова спасла его жопу.
33
33
В ушах стоит гул, похожий на шум океана, сквозь который пробивается железный голос анонсера.
– Единогласным решением судей… – гремит под сводами, разрезая хаос выкриков. – Победитель… и всё еще непобежденный… Матвей «Русский Медведь» Аристов!
Судья вскидывает его руку вверх, но Аристову ровно – он не обращает внимания ни на него, ни на дерущих глотки болельщиков. Всё его внимание приклеено к моему лицу.
Да, милый, я не мираж. Твоё слово не решает ничего: захотела – пришла, и никто не остановил, как видишь.
Вместо отбытия в десятую раздевалку мечусь из стороны в сторону, не находя себе места. Внутри всё клокочет. Я ненавижу его за эту победу, за то, что он снова выстоял, заставив меня умирать от страха каждую секунду… и одновременно, боже, я так рада, что он покидает клетку на своих двоих.
От этой радости начинаю злиться еще и на себя. Наверное, это нестерпимое желание придушить того, за кого секунду назад молила всех богов восьмиугольника, и есть та самая непостижимая женская суть. Она выжигает меня изнутри, не оставляя места ни логике, ни гордости.
Матвей рвется ко мне, делая шаг к сетке, но Илья и секунданты преграждают ему путь – регламент, мать его.
Нужно дождаться официального завершения, пожать руки, выслушать дифирамбы.
Баранович оглядывается на меня и, сердито качнув подбородком, указывает мне направление, напоминая, что я должна делать.
Срываюсь с места, улавливая за спиной скрип открывающейся калитки. Аристов бешеной псиной не выходит, а слетает по ступеням. Игнорирует вспышки камер, отталкивает протянутые руки фанатов и прессу. Он идет напролом, сметая охрану в техническом коридоре, чтобы добраться до меня. На его лице, перепачканном кровью, всё шире расцветает безумная, пугающе теплая улыбка.
Ненавижу !
– Ты пришла, – выдыхает он, настигнув меня в шаге от раздевалки.
От него пахнет железом, тайской мазью и победой.
– Ненавижу тебя, Аристов! – визжу, вспомнив слезы нашей дочери и свои собственные.
Вложив всю свою обиду в один удар, замахиваюсь и со всей дури бью его кулаком... целясь в самоуверенную рожу, попадаю почему-то куда-то в скулу.
Хруст.
Боль.
Темнота в глазах.
Пошатнувшись, валюсь на колени, прижимая руку к груди, истошно вою от невыносимой боли. Большой палец зажат внутри кулака – я слышала, как он хрустнул. Кажется, сломала.
Матвею мой выпад – как комариный укус. Он даже головы не повернул, лишь слегка передернул челюстью. Зато мой крик действует на него хлестче любого джеба.
– Дура ты, Мирослава... – рычит, подхватывая на руки, как пушинку.
Задохнувшись, выпускает болезненный хрип, перехватывая себя под ребра, но меня не выпускает, мертвой хваткой держит. Впихивает в раздевалку, не обращая внимания на мои попытки брыкаться и молотить его по спине здоровой рукой.
С размаху шарахает дверь перед самым носом у суетящейся команды. Где-то на периферии мелькает перекошенное лицо Шона, который пытается прорваться следом, но не тут-то было.
– Пошли вон все! – рявкает и скрежещет задвижкой Матвей.
Мы остаемся наедине в тяжелом, спертом пространстве локер-рума, пропитанном едким камфорным духом разогревающих мазей и сырым запахом железа. Воздух, кажется, можно резать ножом.
Опустив меня на ноги, Аристов придавливает предупреждающим взглядом. От его перегретого тела исходит легкий пар, как от перегретого мотора. Глаза горят – в них всё еще плещется безумие последнего раунда. Матвей шагает на меня, обхватывая лицо по-прежнему забинтованными ладонями.
Ну уж нет.
– Убери от меня свои грабли! – роняю резко, выкручиваясь.
Вспышка боли в поврежденной кисти ослепляет, но я только яростнее отталкиваю мерзавца.
– Не смей меня трогать! И смотреть так тоже! Забыл, что, по-твоему, меня тут быть не должно? – злобно имитирую в воздухе кавычки здоровой рукой.
– Думал, так будет лучше, – отступает на два шага, сдирая с костяшек остатки пропитанных кровью тейпов.
Бело-красные ленты гулко падают на кафель.
– Лучше? Да мне плевать на твой бой! И на тебя! Я не собиралась приезжать!
– Ты поэтому сейчас тут? Потому что плевать? – криво усмехается, и эта гримаса на разбитом лице выглядит неадекватно.
– Я здесь, потому что моя маленькая дочка просила привезти ей папу! Чтобы она «щиплющей ваткой его ранки ему мазала», потому что она считает, что пожалеть тебя, мудака, больше некому!
– Наша.
– Что?
– Наша маленькая дочь. Ты сказала «моя», – произносит с тихой вибрацией в голосе.
– Да пошел ты! – я пораженно вскидываю брови, срываясь на нервный хохот. – Ты не заслужил! Ты всё рушишь! Приехал сюда, весь такой важный, и громишь нашу жизнь… Мы ждали тебя, Эмми ждала, ты бы видел её слезы… А где был ты? «Сил перед боем» набирался? Спал и трахал свою сучку?
Я хватаю первое, что попадается под руку – этим чем-то оказывается пластиковый флакон с антисептиком, – и швыряю со всех сил.
Бутылка попадает ему прямо в грудь, в то самое место, где под кожей отчетливо видны контуры поврежденного ребра. Но эта глыба даже не дергается, только глухо рычит, когда вытекшая из дозатора жидкость разлетается брызгами по коже.
– Каким был мудаком похотливым, таким и остался! Я подыхала от одиночества, а ты сколько Насть и Ир за это время вытрахал? У тебя член на первом месте, ладно я, но ты дочь на Нельсон променял!
– А что я должен был сделать, кастрировать себя?! – рычит, нависая сверху с абсолютно серьезным лицом. – Не зарывайся, Мечникова. Я тебя ни разу в блядстве не упрекнул. Савин, Миллер! О каком одиночестве ты чешешь, при каждом удобном случае напоминаешь про свое замужество? Я, по-твоему, не человек? Мне тоже, мать твою, одиноко! Я тоже тепла хочу, чтобы дома жрачкой пахло и ждали! Насчет Эмми ты не права в корне. Да я до сих пор понять пытаюсь, почему ты отняла у меня эти годы с дочерью!
Захлебываюсь желчью и подступающей истерикой. Правда, которую я заколачивала внутри четыре года, наконец вышибает дверцу шкафа.
– Помнишь, как Ким в аварию попал? Как Майя связки порвала?
Замирает в непонимании, смотрит на меня как на умалишенную, обдавая тяжелым, рвущимся дыханием.
Не понимаешь? Ну так сейчас поймешь!
– Это не случайности, Аристов! – истерю я. – Он угрожал! Запретил говорить, обещал уничтожить твою карьеру, клялся, что ты сядешь. Я врала по его указке, слышишь? Я свою жизнь на твою обменяла! Пуанты на стенку повесила, чтобы ты, как орангутанг, по своей клетке скакал!
Жадно хватаю воздух, легкие горят. На искаженном от шока лице напрягаются мышцы, челюсть ходит ходуном. Матвей открывает рот, но я не даю ему вставить ни слова.
– Заткнись и слушай! – гневно тычу пальцем ему в грудь. – Если бы ты не был таким кретином узколобым, всё было бы иначе! Ты должен был просто идти вперед и не оборачиваться. – Припоминаю ему старую легенду. – У «мармеладки» был бы папа, а я бы вышла за тебя! – про себя добавляю: если бы позвал, конечно. – Нет, я бы за тебя не вышла, потому что ненавижу! Лучше бы тебя никогда не было!
В повисшей тишине отчетливо слышно, как из рассеченной брови капает кровь, звонким эхом бьющаяся о кафель.
Кап.
Кап.
Кап.
Блаженство от того, что я выплеснула скопившийся яд, неописуемо. Выгребай, Аристов. И живи с этим теперь.
Матвей стоит неподвижно, только руки, сжатые в огромные кулаки, начинают мелко подрагивать. Весь его боевой транс и напряжение «непобежденного» осыпаются нам под ноги вперемешку с грязными тейпами.
Пытаюсь уйти, но он не дает. Пятой точкой чувствую: пора рвать когти, пока нас обоих не накрыло окончательно.
– Дай пройти! – завожусь по новому кругу.
Мой серый костюм весь в бурых пятнах, но Аристову, видимо, мало. Перехватывает меня, добавляя новые.
– Поехали домой, Бу. – упирается лбом в мою переносицу. – Поехали к дочке.
– Куда «поехали»?! – пренебрежительно выплевываю ему в лицо с ехидной улыбкой. – Ты нам не нужен! На праздник езжай, «с дальнейшим продолжением». – Делаю недвусмысленное движение сжатым кулачком.
Применяю новую попытку проскочить к выходу, но едва смещаюсь на пару-тройку дюймов, Матвей выбрасывает вперед руку, намертво вцепляясь в косяк над моей головой. Не касаясь, преграждает путь своим телом.
Его трясет. Меня трясет, мутит, кровь из рассечения попадает в его глаз. Зрелище настолько жуткое, что хочется отгородиться.
– Посмотри на меня, – хрипит он. С мольбой, переворачивающей весь мой внутренний мир. – Мира, посмотри на меня.
– Нет! – упрямо пялюсь на дверь душевой, расположенную в десяти метрах за его спиной. – Я всё сказала. Те, кого ты хотел видеть, стоят за дверью и ждут продолжения банкета. А я ухожу.
– Да посмотри ты, блядь, на меня! – рявкает, вскидывая руки вверх, оборачивается вокруг оси и снова нависает, возвращая ладонь на косяк. – Сразу после фейс-оффа мне пизды навесили. Я не заметил троих со спины.
Только сейчас замечаю слегка пожелтевшие по краям синяки на торсе – они другие. Не свежие отметины от перчаток соперника, а глубокие, багрово-черные гематомы от чего-то тяжелого.
– Хуй знает, че по чем, но после было так херово… Бой под вопросом стоял. Да я врачу не мог обратиться. Если бы наши с Ильей думки подтвердились и мне бы поставили трещину в ребре – дисквалификация. Шел на шару. И да, видеть, как ты пришла с другим, как он тебя лапает, – это вышка, Мира.
Молчу, до боли закусив губу, жадно разглядывая его тело.
По спине проходит вибрация, дверь содрогается от сильных ударов. Шон снаружи с ума сходит, беснуется.
– Ми! Открой сейчас же! Аристов, коснись её хоть пальцем – я тебя из-под земли достану! Охрана, ломайте чертову дверь!
Его голос срывается на ор, в котором яростно звенит собственничество. Для Шона происходящее не просто беспокойство – это крушение его идеальной витрины с последующим мародерством.
– Но ты пришла. Стояла там не ради шоу, не в випке рядом со своим «женихом». Это другое.
Игнорируя шум и угрозы, выжигает меня насквозь.
Реакции ждёт?
В голове наконец складывается пазл: слова Ильи, Ингрид, выставившая всё иначе, нападение в подворотне...
За спиной слышна стычка, глухие удары и резкая двуязычная брань.
Аристов рывком дергает засов, настежь распахивая дверь.
В проёме я вижу Шона. Мой обычно невозмутимый, рассудительный дипломат сейчас багрово-красен от ярости и полностью готов к схватке. Кажется, в нынешних реалиях он всерьез прикидывает шансы уложить противника, совершая фатальную ошибку – он принимает раненого медведя за безобидную добычу.
Матвей молча идет напролом, задевая Шона плечом с такой сокрушительной силой, что Миллера ведет в сторону. Это даже не удар, а негласное предупреждение: «Не стоит».
Однако я вижу, что и самого Аристова заметно кренит вбок, шаг тяжелеет, становясь почти волочащимся – адреналин, державший его в тонусе, выветривается, оставляя после себя удушающую слабость.
Я смотрю на Шона, на его гневный вид, а потом на ободряюще подмигивающего Илью в коридоре.
С меня будто цепи сняли.
Клетка наконец распахнулась, выпуская на волю несчастную птицу.
