Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"
Автор книги: Э Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
Родная до боли. Своя в доску.
Я просил, чтоб её не было, чтоб не видела слабым.
Смыв остатки мыла, выбираюсь из кабины. Обтираюсь белоснежным полотенцем, пачкая его сукровицей и остатками сочащейся крови.
После швыряю его на пол, в ту же кучу, где валяются мои шмотки, которые она с меня стягивала своими крохотными пальчиками.
Горячая моя, огненная.
Когда психует – вылитый Константиныч: слюна во все стороны летит, только успевай уворачиваться.
Дурочка.
Полезла кулаками махать. Чудо, что ничего себе не сломала.
Мне-то пох, я счастлив был.
Одно дело – когда она сидит в VIP-ложе недосягаемой богиней, и совсем другое – когда там, где только свои, где пот, мат и команда. Там, где я от неё зависел.
Надеюсь, Сильве сейчас так же хреново, как мне.
Глухо матерюсь, натягивая штаны.
Натянуть на себя пижаму – целый квест. Пальцы не слушаются, пуговицы кажутся вражескими пулями.
Пару раз пробую застегнуть и забиваю болт.
Терпение вышло из чата, подружку с взявшей отгул дисциплиной.
Хватаю телефон.
Двенадцать пропущенных от Ингрид, три – от Дейва.
Экран светится, предвещая апокалипсис.
Нужно что-то делать. И делать срочно.
Роль послушного цепного пса меня больше не устраивает.
Пора рвать поводок.
37
37
В этой квартире слишком много воздуха, да и комнат тоже. Огромный пустой аквариум на троих. Но сейчас именно он – мой единственный легальный пропуск в мир, где я всё ещё могу называться человеком.
Моя «Жвачка» и моя «Мармеладка» под одной крышей. Моя персональная доза глюкозы, за которую я готов продать душу.
Словно маленький островок в океане, на кровати кингсайз-размера расположилась Эмми. Она сидит, поджав под себя колени, перебирая флакончики и ватные диски своими крохотными пальчиками.
Замедляю шаг, впитывая картинку. Эта мелкая разбойница за пару месяцев вывернула меня наизнанку, перевернув всю мою жизнь. Прятала мои кроссовки в духовку, пачкала футболки, чтобы я не мог уйти, пока они сохнут... Забавная. Она ещё не знает про существование сушильных машин. Она просто хочет, чтобы я остался рядом подольше. И я остаюсь. Сегодня в планах долгожданная ночёвка, которую я ей обещал.
– Ложись, папуль. Тебе сильно больно, да? – подпрыгивая на кровати, смотрит сияющими от восторга глазами.
– Нет, малышка. Совсем не больно, – вру, выплевывая застревающую в горле ложь. – Просто я чертовски устал. Нас что, все бросили?
– Не-е-е, – она смешно машет ладошками, косички фейерверком взлетают вверх. – Ли уехал работать, мама злится. Она ушла за пиццей и «Нью-Йорком». Я обожаю «Нью-Йорк», хочешь, я буду тебя кормить?
Оседая на край кровати, ощущаю какой-то безумный прилив тепла, несмотря на воющее от усталости тело.
– Шутишь? Конечно, хочу. Чем я заслужил такую заботливую дочь? – ломаю голос, корчу рожицу, делаю всё, лишь бы Эмми продолжала так же звонко заливаться колокольчиком.
– А мазать когда будем? Я хотела ийодом! – картавит она, старательно выговаривая буквы. Я заметил, что иногда разбойница смущается и начинает ломать слова, иногда глотая буквы. – Чтобы палотькой нарисовать тебе звёздочку там, где ванка.
Хохочу, представляя звезду промеж бровей. Именно её мне как раз для полного комплекта не хватает. Но при виде серьёзного лица юного хирурга, щедро заливающего вату едко пахнущим антисептиком, послушно устраиваюсь поудобнее и замолкаю, отдаваясь всецело в распоряжение величайшего профессора медицины.
Поддерживая игру в больницу, шиплю и айкаю, ощутив лёгкое покалывание от контакта холодного раствора с открытой раной.
В роль вживаюсь слишком идеально. Перепуганная Эмми вздрагивает и, еле шевеля губами, интересуется:
– Щиплет, да? Я подую щас!
Набрав полную грудь воздуха, раздувает щёки и начинает дуть со всех сил.
Меня накрывает безумной нежностью, которой я не чувствовал никогда. Это новое чувство – острое, чистое, пугающее, абсолютно непривычное.
Я привык к боли, ярости, а тут – дыхание четырёхлетней девочки, снимающее боль и, по ощущениям, отёки лучше любого льда в комбинации с магнитами.
– Что смотреть будем, придумала?
Мотает головой, не прекращая обдувать.
– Тогда выбираю я?
Получив согласие, быстро вбиваю название мульта в поиске. Пальцы едва слушаются. «Клац-клац» по кнопкам. Я не видел его целую вечность. С тех самых пор, когда был по-настоящему счастлив.
На экране дёргается знакомая заставка. Прыгающая лампа в стотысячный раз впечатывает букву в титры.
Эмми, закончив свой «докторский» ритуал, аккуратно пакует бинты и флаконы в кейс. Маленькая серьёзная копия женщины, которая меня уничтожила.
– Держи, папуль. Мама сказала сделать тебе воду, чтобы ты быстрее поправился.
Плевать ей, как же.
Те, кому плевать, не парятся о таких нюансах, как восстановление баланса в организме после клетки. Вот я, например, взахлёб потребляю литрами лимонно-медовую смесь.
Плюс мне кажется, нормальные люди не хранят в памяти предпочтения безразличных им людей. Однако Мечникова не задумываясь заказала для меня десерт и пепперони.
Слишком много суеты выходит для той, кому всё равно. Однако едва ли Мирослава нормальный человек.
Мы оба были пассивно ненормальными идиотами, умело скрывающими диагнозы.
Выпиваю воду в несколько глотков, чувствуя прокатывающуюся по горлу дерущую сладость.
Визг испуганного ребёнка из динамиков телевизора разрезает тишину.
В комнату входит удерживающая в руках башню из коробок с пиццей и прочим фастфудом Мира.
– Что там? – дёргаю подбородком.
На самой крафтовой вершине стоит белый пакет с синим крестом. Фокусируюсь на аптечном знаке синего цвета.
– Мазь от гематом. У нас нет ничего подобного, пришлось заказать, – фыркает, отводя глаза в бок.
Вот. Именно так и поступают все безразличные.
На мою улыбку она начинает ворчать и беситься, о чём говорят её резкие движения.
Узнаю в ней свои повадки. Сама того не подозревая, Мира переняла мою мимику и привычки, которыми пользуется на постоянной основе.
Этот факт веселит меня в двойном объёме.
Раньше меня это раздражало, а сейчас... Сейчас это кажется до боли милым.
Кажется, только сейчас Мира обращает внимание на экран с корпорацией. Её брови мгновенно сходятся у переносицы.
Вижу – моя идея ей не по душе.
Ей вообще мало что нравится, если это исходит от меня.
Но у меня есть секретное оружие. Дочь, которая в моей команде от и до, чем я, как последняя сволочь, пользуюсь на всю катушку.
– Ну что, дальше мазаться будем? – радостно скачет, вытряхивая тюбик из пакета, Эмми.
Мира притормаживает её, расставляя еду на краю кровати, а после сама берёт в руки тюбик, вскрывает упаковку, знакомится с аннотацией.
Слежу за каждым её жестом, за взглядом, падающим на мой торс. Она долго разглядывает кроваво-лиловый фронт работ. Сглатывает, поднимаясь выше.
Прямой удар в грудь – там снова решето.
Глаза в глаза.
А за грудиной, через дыры, тонкими струйками вытекает вся моя гордость.
Обидно, сука.
Столько лет я выходил из клетки в пустоту, не зная, что может быть вот так.
Жвачка с разбойницей в четыре руки начинают растирать прохладный гель по моей коже.
Тонкие пальцы Бу и крошечные ладошки Эмми.
Я никогда в жизни не получал столько заботы.
В голове мелькает безумная мысль: «Может, задержаться в спорте? Ещё пару раз подставиться под каток ради лечения "ол инклюзив"?»
Тут же гашу эту искру.
Мне нужно быть целым.
Для них.
Пока есть такая возможность, впиваюсь взглядом в её профиль.
Металлическая заколка, едва сдерживающая густую непокорную копну волос. Резкий взмах головы – и узел рассыплется.
Растянутый ворот обнажает длинную шею и острые, почти прозрачные ключицы.
Ниже – узкая полоска бархатной кожи на талии.
Я медленно облизываю пересохшие губы. Мне кажется, я до сих пор чувствую её вкус.
Такую кожу хочется не просто трогать – её хочется исцелять поцелуями, дуть на неё, ласкать.
Один неосторожный жест, одно лишнее усилие – и останутся багровые тени.
Она слишком хрупкая для моих рук.
Запястья... Тонкие, почти детские.
Одно перетянуто фиксатором.
Дурочка .
У меня в ушах до сих пор стоит хруст, от которого сердце пропустило удар.
Как не сломала?
Сейчас она улыбается.
Лицо расслаблено, черты мягкие, текучие – она всегда такая, когда рядом Эмми.
Но стоит ей повернуть голову в мою сторону, как щёлкает невидимый замок.
Замкнутая. Чужая.
А мне до смерти хочется, чтобы эта улыбка предназначалась мне.
Чтобы как раньше.
Теперь я знаю цену этой нежности.
Опыт – паршивый учитель, но доходчивый.
Я резко прихожу в себя, упираясь локтями в матрас.
В комнате полумрак, пустые коробки исчезли, телевизор чернеет немым зеркалом.
Не заметил, как вырубился.
Последний отпечаток на сетчатке: Салли и Майк прыгают из двери в дверь, вот-вот должен был начаться эпизод с Йети.
Помню, как повернул голову – на мирно спящую разбойницу, застывшую перед экраном Миру.
Сытый и пьяный от своего внезапного счастья, я и провалился в темноту.
Сейчас в комнате тихо.
Только ровное дыхание дочери и запах её сна.
Сажусь, игнорируя протестующий стон рёбер.
Миры в комнате нет.
Каждый шаг – как детонация.
Боль прошивает суставы, выкручивает кости калёными щипцами.
Принимаю пытку, заставляю кусок избитого мяса двигаться.
Едва дыша, поправляю одеяло на разбойнице и вываливаюсь из спальни.
На первом этаже мерцает тусклый свет.
Голоса.
Смесь русского и английского, рваные интонации, накаляющие воздух.
– Прекрати, пожалуйста. Вы собирались отдыхать, ты что от меня хочешь?
Я сползаю по ступеням.
На полпути тело окончательно превращается в чугун, приходится сесть прямо на лестницу.
Дыхание свистит.
В двадцати метрах, у панорамного окна, застыла Мира.
Одна рука перехватывает рёбра под грудью, в ладони зажат бокал с вином.
Вторая – та самая, в фиксаторе, – прижимает к уху телефон.
– Мне тоже неприятно приходить и заставать Нельсон в твоём кабинете... – Пауза. Глоток. Спускающаяся по спине волна напряжения. – Да какая разница! Матвей тоже просто мой друг... и он отец Эмми. Шон, перестань. Они спят. Ему сильно досталось.
Слышать это «просто мой друг» оказывается весьма неприятно и даже болезненно.
Но то, как она защищает меня перед «Костюмом», вливает в меня новую порцию надежды.
– Блин, Шон! Нет, это ты послушай! То, что Ингрид старалась, – молодец, но она совсем девчонка. Она эту вечеринку для себя устроила, а не для него... Да при чём тут неуважение к Дейву? Я тебя не узнаю. Матвей всё это не любит. Он воду до рта донести не в состоянии! Ваша Нельсон – тупорылая дура, сама виновата. Номер в «Плазе» для чего? Он, по-вашему, терминатор? Где ваша человечность...
Я криво усмехаюсь в темноту.
Моя Бубу.
Моя маленькая воительница.
Готова загрызть за меня любого, даже женишка.
– Нет, приезжать не нужно. Я сказала – нет. Хорошо, завтра утром на нашем месте? Шон! Ну хватит. И тебе...
Рука соскальзывает вдоль тела, телефон исчезает в кармане широких брюк, а стекло перед её лицом мутнеет.
Медленно поднимаюсь, переставляя непослушные ноги, сокращаю дистанцию, разглядывая узоры, которые она рисует на запотевшем стекле.
Тело – чужое, непослушное. Иду будто по колено в густом бетоне.
Когда до неё остаётся меньше трёх шагов, она подбирается всем телом, превращаясь в натянутую струну.
Замираю, не решаясь коснуться.
Боюсь разрушить обоих этим резонансом.
38
38
– Спасибо, – голос звучит рвано и некрасиво, он похож на смявшуюся фольгу.
– За что ты меня благодаришь, Аристов? – в её тоне, собственно, тоже ни единой живой ноты, полная пустота.
Встаю вплотную, вдыхая запах детства и теплого лета. Рубашка на одной пуговице – жалкая преграда, сквозь которую я жадно впитываю её тепло.
Нас обоих колотит.
Болезненная судорога скручивает низ живота, стоит коснуться кончиком носа её затылка.
– За то, что не считаешь меня «терминатором». – Пауза, вдох. – За заботу. – Пауза, вдох. – За то, что Эмми меня любит.
Пауза.
Синхронно вздыхаем. Движение её пышных волос усиливает ягодный аромат – он заполняет лёгкие, лишая возможности мыслить трезво.
– Подслушивать нехорошо, – иронично фыркает она. – Не стоит благодарности, моя реакция – человеческий фактор. – Безразлично ведет плечом, к которому я тут же прижимаюсь губами. – А Эмми… я-то тут при чём? Не понимаю тебя.
Не чувствуя отпора, облизываю пересохшие губы и касаюсь ими тонкой кожи за её ушком. Слышу, как сбивается пульс, ловлю новый судорожный глоток.
– Очень даже при чём, – хриплым шепотом выдыхаю в шею. – Ты могла вырастить из меня монстра в её глазах. Сказать, что меня нет. Или просто стереть из памяти. – Прикусив яремную венку, касаюсь языком, пробуя её кожу на вкус. – А могла сказать, что я вас бросил.
Вытаскиваю из её волос длинную металлическую спицу, и тяжелые пряди тут же рассыпаются по моим рукам жидким шелком.
Кончиком спицы провожу от подбородка вдоль шеи к груди.
– Вместо этого я для неё герой. Она мне всё-всё рассказала. Моя дочь любит меня, Бу. Потому что ты её этому научила.
Трогаю её пальцы, боясь спугнуть мгновение. Забираю бокал, из которого делаю опустошающий глоток, не сводя взгляда с её профиля.
– Алкоголь, – констатирую не без внутреннего облегчения, что-то отпускает. – А я уж грешным делом подумал: залёт. Рад, что ошибся.
– Я тебе не доверяла, – её тихий голос становится острым. – Боялась пить при тебе алкоголь. Думала, захочешь отомстить, отобрать Эмс. Я бы этого не пережила, Матвей. Из всей боли, что ты мне причинил, эта стала бы последней.
Она откидывает голову мне на грудь, а я равновесие поймать пытаюсь. Мало того что физически не выгрести, так еще по душевным болячкам проходится.
Этот жест отправляет в нокаут быстрее любого противника на ринге.
Моя Бу делала так же – подставляла шею, позволяя себя ласкать.
Бокал со спицей отправляю на выступ консоли.
К черту шансы. К черту последствия.
Я просто сгребаю её в охапку, смыкая руки на талии.
Она замерла, не отвечая, но и не отталкивая – и мне этого достаточно.
Сейчас я готов задохнуться в этой тишине, лишь бы она не уходила.
– Я хочу тебя, Бу. Блядь, в жизни ничего так не хотел.
Выдав короткий, почти болезненный смешок, Мира вдребезги разбивает интимность момента.
– Мало тебе твоей малолетки? Так иди еще одну намути, желающих тьма. А потом хоть оргию устраивай, только без меня, Матвей. Не заставляй жалеть о решении привезти тебя сюда!
Резко дернувшись, она вырывается из моих рук, заполняя пространство между нами холодом.
– Да блин, Аристов, нормально же общались... Зачем всё портить?
Она дергается, пытаясь отдалиться еще больше.
Разжимаю пальцы – тупая боль в ребрах не оставляет шансов удержать силой.
Да и не силой я хочу.
– Стой. Я не про секс сейчас... – хриплю, пытаясь поймать её взгляд. – То есть трахать тебя хочу так, что яйца скручивает, – факт. Но сейчас про другое. Я тебя хочу, Бу. Целиком. Что мне сделать? Подскажи. Помоги понять, как исправить всё то дерьмо, что мы натворили.
– Боже, что ты за монстр такой?! Мне не нравится Ингрид, но то, как ты с ней поступаешь, – это за гранью. Ты предатель. И из меня делаешь себе подобную. Ты понимаешь, что я не хочу?! Не хочу с тобой! С тобой – это вечная боль. Это страх, который жрет изнутри. Шон – хороший парень. С ним комфортно. Пока ты не вылез из своей берлоги, мы ни разу не поссорились. У нас всё было отлично! Эмми тянулась к нему, а теперь… она будто ненавидит его. Я запуталась, Матвей. Но я знаю одно: так, как было с тобой, я больше не вывезу. Ты лезешь и лезешь, везде ты! Я себя ненавидеть начала из-за тебя, понимаешь? Я в шаге от того, чтобы предать Шона, и мне с этим потом жить. Мне замуж скоро, а я чувствую себя не невестой, а грязной потаскухой.
– Не выходи за него, Мира, – перебиваю траурным голосом. – Ты же сама знаешь, что не хочешь этого.
– Да откуда тебе знать, чего я хочу?! – срывается на ультразвук. – Я хочу знать, что я единственная. Не хочу дергаться после каждой ссоры, переживая о том, не побежит ли мой мужик сосаться со своими пресс-секретутками на парковке!
Боль от боя размывается на фоне нынешней.
Я, блядь, её теряю. Опять.
В груди разверзается черная дыра, и пережитые ребра кажутся незначительной мелочью.
– Мира... давай вместе. Только мы. Обещаю – больше никого и никогда. Мне дышать без тебя нечем, слышишь?
– Слышать-то слышу, – она горько усмехается, вытирая щеку здоровой рукой. – Лапша у тебя всегда была высшего сорта, за тридцать лет научился развешивать профессионально. Но я повзрослела, Аристов, на слух больше не полагаюсь, теперь только наблюдения. Так честнее. И знаешь, что я вижу?
Смотрю на неё, безмолвно выпрашивая хоть каплю пощады, хоть крошечный шанс на амнистию, но натыкаюсь на айсберг её океанов.
– Всё того же кобеля без кола и двора вижу. Бедолажечка Грита... Как же это мерзко.
Выдав свою тираду, она жадно хватает ртом воздух, будто в огромной гостиной внезапно выкачали весь кислород.
Её дрожь передается мне рикошетом. Молча принимаю – крыть мне всё равно нечем.
Зато ей, кажется, есть что добавить.
Вобрав побольше воздуха, с брезгливым отвращением добивает:
– Так мерзко, что хочется мочалкой кожу в кровь разодрать, чтобы смыть это всё.
Вот теперь точно всё.
Она закончила и намеревается уйти.
На инстинктах перехватываю её запястье. Осторожно. Поверх фиксатора.
– Постой.
– Я слушаю, Матвей. Что-то еще?
Смотрю на неё – избитый, выпотрошенный, проигравший самому себе, добровольно по дну прошу протащить.
– Пусть Эмми проснется в том положении, как заснула, между нами.
39
39
Проснуться в чужой комнате – это всегда дезориентация, проснуться в комнате, которую сама подготавливала для него, – стресс.
Свет врывается сквозь щель между тяжёлыми шторами, разрезая полумрак спальни тонкими лазерными лучами.
Где нахожусь, понимаю не сразу, медленно открываю и закрываю глаза, плывущая в дезориентации.
Я точно не у себя и не в зефирно-розовой спальне Эмс, что весьма странно: я точно почувствовала шевеление сбоку, но не ощутила под боком мармеладку.
Сегодня всё как-то иначе… Ловлю первые зачатки стресса. Сегодня воздух другой. Он пахнет запрещённым набором запахов: цитрусы, озон, немного древесно-мускусных ноток с остаточным шлейфом тайских мазей и медикаментов.
Медленно в моей памяти вспыхивают события вчерашнего вечера. Поворачиваю голову, уже прекрасно понимая, где нахожусь и кого увижу.
Стресс…
Спящий Матвей выглядит так, будто его переехал товарный состав. Лицо – месиво из теней и гематом. В полурасстёгнутой пижамной рубашке, держащейся на одной несчастной пуговице, бесстыже просматривается плоский живот с тонкой дорожкой чёрных волосков. Выше, на рёбрах, – багровые пятна от двухдневных и вчерашних ударов.
В груди что-то предательски ноет, смотрю на него, проваливаясь в прошлый вечер. Его хриплый голос, горячие пальцы, болезненно впивающиеся в кожу. Наши обезумевшие лица в отражении стекла – надеюсь, он не заметил моих метаний. Его признания манили, как самая привлекательная мышеловка с куском здоровенного сыра. Вовремя опомнилась, смогла напомнить себе, что вообще-то в моём холодильнике полно еды, и сыра в том числе. Не знаю, насколько искренними были его слова, но защищаться от них хотелось. И я защищалась, прикрываясь Шоном и Ингрид, осыпала Аристова камнями из аргументов.
Продолжая разглядывать плотно прижавшуюся к Матвею дочь, ухожу мыслями к Миллеру.
Шон… Шон в последние месяцы стал другим. Слишком нетерпеливым, слишком холодным, невыносимым, чересчур «бизнес-ориентированным». Я вижу, с какой прогрессией он меняется, и это пугает: ошибаться всегда страшно, особенно когда результат ошибки отразится не только на тебе. Наступать на грабли больно, повторно получать по старой шишке – вдвойне.
Насупившаяся Эмми смешно дёргает носиком, посапывая, как маленький тушканчик, плотнее вжимается в тело отца. Не без грусти, с щепоткой ревности подмечаю: впервые она выбрала не меня, поднырнула под бок другого родителя.
Пока смотрю на них, запретная секундная слабость посещает моё экспрессивное сознание. Мне тоже хочется вот так. Я всё ещё помню, как приятно спать с ним в обнимку, иметь полный допуск к его телу, а вчерашнее испытание у окна? Я была в миллиметре от поражения. Удержала только мысль о Миллере, о данном ему слове.
Я, твою мать, невеста. И превращаться в ту самую потаскуху, о которой орала ночью, не собираюсь. «Хватит, Мирка. Тормози», – приказываю себе, отворачиваясь к окну.
Я ведь сама по себе – чистая анархия. И в чувствах, и в пространстве, и в действиях. Но забавно выходит: педант и перфекционист Аристов, у которого вся жизнь по линейке, в любви оказался абсолютным хаосом. А уравновешенный Миллер, мой оплот стабильности, в бытовых условиях – тот ещё грязнуля, вечно разбрасывающий галстуки и носки по углам.
Два полюса, а я застряла где-то посередине, пытаясь навести порядок там, где его никогда не было.
Тихо, почти не дыша, сползаю с кровати. Нужно уходить, пока Матвей и Эмс не проснулись. Пока все эти странные желания, перемежёванные с застарелыми чувствами, не затянули меня обратно в воронку, из которой будет тяжело выгребать.
Бесшумно, как тень, покидаю комнату. Сегодня на повестке – разговор с Шоном и финальная расстановка всех точек над «i».
Прижимаюсь к холодной стене коридора, позволяя себе вдохнуть полной грудью. На секунду становится легче, но стоит сделать шаг в сторону гардеробной – талия полыхает. Фантомное жжение от его рук.
Слабовольная. Когда я только успела стать такой немощной?
Опять этот невыносимый, опоясывающий жар, прожигающий дыры в логике.
Ровные ряды одежды содрогаются при моём появлении. В скором времени здесь случится грандиозный погром, который старательная мексиканка Алехо будет разгребать до самого вечера, напевая под нос колоритные песни.
Шёлк, лоснящийся кашемир, идеальные стрелки брюк – гора дорогих тряпок летит на пол, принесённая в жертву поискам сегодняшнего образа. Мне нужен доспех. Строгий кофейный жакет и графитовые брюки. Никаких вольностей, никаких летящих «балетных» мотивов. Единственный акцент – пёстрая косынка.
Натягивая узкий рукав, морщусь – фиксатор на запястье напоминает о вчерашнем глупом «ударе».
Балда же, где я и где он?!
Аристов сон десятый видит, ему не привыкать к болячкам куда более серьёзным, а мне теперь как документы подписывать без рабочей руки?
Захлёбывающийся в собственном ритме Нью-Йорк обдаёт меня шумом спешащей толпы и надрывными клаксонами замерших в пробках машин. Сама не замечаю, как добираюсь до студии раньше срока. Оно и к лучшему: с «украшением» на правой руке просмотр портфолио новых учениц займёт в два раза больше времени.
На фото – десятки малышек с тонкими лодыжками и горящими глазами. Когда-то и мои горели так же.
Так, соберись… Сейчас нужно сосредоточиться на сборе группы, безжалостно отсеяв тех, кто не потянет. Только вот буквы в анкетах расплываются под воздействием предстоящего разговора.
Мы должны встретиться через час, и вся эта неопределённость висит над моей головой дамокловым мечом. Внезапные вспышки агрессии, ледяная ревность, исчезновения на несколько дней… Что это, Шон? Демоверсия нашего брака? Если ты выкидываешь подобное сейчас, при малейшем разногласии, то что ждёт меня после алтаря? Под замок посадишь?
Конечно, я понимаю, в чём корень зла. Вернее – в ком.
Умотал меня чёртов любовный квадрат, напоминающий пыточную камеру. Шон спал с Ингрид – теперь с ней спит Матвей. Матвей когда-то владел каждой клеткой моего тела – теперь на его месте Шон. Мы все перепутались, переплелись телами и обидами. Это мужское соревнование на выносливость, где призом служим не мы, а их раздутое эго. На языке первобытного соперничества – извращённая шахматная партия, в которой каждый ход лично мне стоит куска души.
Даже самый здоровый человек сойдёт с ума в такой среде, вот и я чувствую лёгкое поскрипывание моего шифера.
В кафетерии студии беру двойной, горчащий на языке эспрессо. Бодрит.
Я люблю Шона. Точнее, я убедила себя, что люблю ту безопасность, которую он олицетворяет. Но безопасность не должна пахнуть страхом. Если его что-то не устраивает – пусть учится разговаривать, а не борется со мной, прячась за дверью кабинета и за надуманными объёмами работы.
Поправляю волосы, глядя в отражение потухшего экрана. Бледная, с тёмными кругами под глазами.
Невеста года, чёрт возьми.
Вернувшись в кабинет, сажусь за стол, потупившись, рассматривая стопку папок. Фамилии учениц по-прежнему преобразуются в нечитаемую вязь.
Короткий сигнал разрезает тишину.
«Sho»
– Буду через 20 минут. Внизу подождать?
Заехать, значит, решил. Тоже не терпится побыстрее с точками разобраться?
– Освобожусь через полчаса. Поднимайся, если хочешь.
Размяв затёкшую шею, иду к небольшому зеркалу в углу, поправляя жакет, цепляюсь кольцом за твидовую ткань – оно давит, мешает сжать кулак, теперь и вещи мои портит.
Выругавшись, отдёргиваю полезшую наружу нить. За этим занятием не сразу замечаю стоящего у входа в кабинет Шона.
Миллер всегда был олицетворением пунктуальности, вот и сейчас прибыл минута в минуту.
Каждая ворсинка на месте, каждый волосок уложен гелем – такой знакомый и одновременно чужой. Передо мной стоит тень моего жениха: тёмно-синий пиджак помят, ворот рубашки расстёгнут больше обычного, а на подбородке – вчерашняя щетина. Дополняет ансамбль запах перегара и вчерашнего веселья.
– Привет, Ми, – бросает неестественно бодрым, слишком громким для этого маленького пространства голосом.
Он делает шаг для приветственного поцелуя, но я рефлекторно, поморщившись, отклоняюсь назад.
Этот нерадушный жест не остаётся без его внимания. Красные, воспалённые глаза впиваются в моё лицо, сканируя на предмет пушка на рыльце, которого, благо, нет.
– Привет, – отвечаю тихо. – Ты выглядишь… уставшим.
– Работа, Ми. Вечные отчёты, Дейв со своими капризами… – он машет рукой, проходя вглубь кабинета. – Ты готова? Нам нужно обсудить список гостей. Мать прислала ещё десять фамилий.
Я смотрю на его спину, на нервно поправляемые им манжеты. И в груди нарастает холодная, колючая пустота. Поражает фальшивое спокойствие и лёгкая непринуждённость, будто мы не терпим бедствие.
– Шон, – мой голос звучит тускло, почти механически. – Подожди со списком. Нам нужно поговорить о другом.
Он оборачивается, вскинув брови. Во взгляде мелькает агрессия, которую он уже не в силах прятать за показным спокойствием.
– О чём же?
Я сглатываю, собираюсь с духом и, глядя в его темнеющие глаза, проговариваю:
– Может… мы поторопились со всем этим? Со свадьбой. С планами.
Замерший Шон смотрит на меня с таким замешательством, будто у меня выросла вторая голова. Его рука, тянувшаяся к спинке стула, застывает в воздухе.
– Поторопились? – переспрашивает хриплым, царапающим уши шёпотом, который через секунду превращается в рык. – Ми, ты не заболела? Что за бред ты несёшь?
– Это всего лишь вопрос, Шон. Знаешь, в последнее время ты стал слишком… грубым. Воспринимаешь моё присутствие как должное. И я подумала…
– Может, потому что это ты ведёшь себя странно в последнее время? – перебивает, демонстрируя своё «расположение» к данной теме. – Я вкалываю ради нашего будущего! Забочусь о твоей безопасности, о беззаботной жизни Эмми, торчу в офисе сутками, пока эта горилла из России кусок за куском отрывает моё!
Внутри всё вымерзает.
Какой же бред он несёт. Бред же?
Чувствую себя маленьким ребёнком, мнение которого не берётся в расчёт.
Мне не хочется больше ни ланча, ни оправданий, ни его самого.
Поняв, что разговор продолжать бессмысленно, я пытаюсь протиснуться мимо, выйти из душного пространства, где стены внезапно стали сжиматься, но Шон резко перехватывает моё предплечье мёртвой хваткой. Под фиксатором ноет травмированное запястье.
– Стой. Мы не договорили. Что это за фокусы с переносом свадьбы?
Дёргаюсь, пытаясь вырвать больную руку. Меня тошнит от его агрессии, от собственнических замашек… и от запаха Аристова, который, кажется, въелся мне в поры, пропитал насквозь все внутренности.
Жалкая, уставшая бороться слабачка!
На самом деле я не хотела отменять церемонию. Я хотела услышать, что у меня есть выбор. Что я всё ещё принадлежу себе.
И Матвею ночью я не врала – мне действительно хочется отмыться до скрипа, содрать с себя кожу, настолько всё вокруг стало неправильным, уродливым и вывернутым.
До крика хочется, чтобы Шон повёл себя как «лорд из сказки», в которого я когда-то поверила. Чтобы он обнял и тихо сказал: «Давай разберём, что тебя пугает? Как я могу помочь? Я ведь тебе доверяю…»
Но вместо этого я слышу:
– Ты с ним спишь?
Воздух в лёгких застывает кольями.
– Что, прости?
– Ты спишь с этим Аристовым? – его лицо перекашивается, в глазах полыхает паранойя. – В этом всё дело? Трахаетесь, пока он у тебя ошивается?
Это не вопрос. Это вердикт. Грязный, липкий, околоправдивый. Сколько раз я была в шаге от предательства? Дохрена.
– Пусти меня, Шон! – резко дёргаюсь уже всем телом, вкладывая в рывок всю свою ненависть к осточертелой ситуации.
Каблук некстати цепляется за ворс ковролина, равновесие вылетает за дверь вперёд меня, и я валюсь на узкий консольный столик у выхода с грацией подбитого лебедя – тяжело, нелепо, некрасиво.
Грохот упавшей вазы кажется финальным аккордом этого фарса. Разлетевшаяся по коридору битая керамика звонко разносится эхом, как и мой истошный скулёж.
Влетев в острый угол, тело прошибает искра – чистая, концентрированная боль, от которой в глазах кратковременно темнеет, а проясняется медленно, расплывчатыми пятнами.
Вашу ж мать… Завтра там зацветёт уродливая, иссиня-чёрная гематома. Очередная метка в мою коллекцию разрушений.
– Miss Mechennikova! (Мисс Меченникова! ) – гулкие шаги подорвавшегося с насиженного места охранника отстукивают по паркету в стремительно приближающемся ритме: пухляш Майк несётся к нам, испуганно округляя глаза.
– О боже, детка! – меняется в долю секунды Шон. Маска агрессора съехала, обнажая суетливую, липкую заботу. – Прости, я не хотел, ты просто так резко… Дай посмотрю!
– Отстань!
Отказываюсь от протянутой руки, как от чего-то заразного. Помощь Майка тоже не принимаю: меньше всего мне хочется, чтобы ко мне прикасались мужчины.
Внутри всё клокочет. Самостоятельно поднимаюсь и, игнорируя разрастающуюся в боку боль, вываливаюсь на улицу.
Прямиком к проезжей части, не глядя по сторонам, подаю сигнал жёлтым.
– Ми, подожди… – вылетает следом Шон, активно размахивая руками.
– Прости, но аппетит пропал. Напрочь, – обрываю его приближение и любой намёк на общее продолжение дня. – Дай мне время до театра. То, что ты сейчас устроил, только подтверждает мои слова. Я тебя не знаю, Шо. Ты для меня – чужак.
– Давай я подвезу тебя, мы всё обсудим, – заглядывает в глаза, выискивая покладистую и на всё согласную Миру.
