Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"

Автор книги: Э Мадес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

42

42

Стоит неприкаянная душа среди пафоса – глаз не оторвать от платья красного.

Повторно сверяюсь с часами – тоже рано приехала.

Ну и как тут в завязку уйти?

Зубы скрипят так сильно, что, кажется, по возвращении маршрут из аэропорта можно пристраивать сразу в челюстно-лицевую клинику Уваровых.

Да и хрен с ним. Иду к ней не моргая, ведомый желанием урвать еще немного времени наедине.

На расстоянии не больше полуметра, когда по рецепторам лупит знакомый клубничный морок, сбавляю обороты.

Не отказываю себе в удовольствии поразглядывать. От длинной шеи скольжу вдоль выпирающих гребней позвоночника. Холодом дает по венам – там вовсю азот жидкий течет. Не помню, чтобы раньше у нее так торчали косточки. Всего три дня назад трогал, и настолько явной ее худоба не была.

Вырез на спине доходит до самого копчика. Пожираю все открытые участки кожи, тени в ямочках на пояснице, лишающие рассудка. Интерес берет: предусматривает ли это платье белье? Ладони искрят – невыносимо потрогать хочется, прощупать каждое торчащее ребро.

– Кажется, я тоже приехал рано, – выдыхаю около ее затылка, наблюдая каскад бегущих мурашек.

В губах магниты заряжаются, сушит и колет изнутри. Прохожусь по ним языком, сглатывая вязкую слюну.

Где бы воды прямо сейчас раздобыть?!

– Можно составить компанию? Или после этого тебе срочно понадобится душ?

Вздрогнув, она медленно разворачивает ко мне подбородок, демонстрируя безупречный профиль. Добро дает едва заметным кивком.

– Здравствуй, Матвей. Конечно.

Она мнется, кусает губу, борясь с внутренними демонами, которых в ней дохера. Но, не выдержав, добавляет:

– Говоря про душ... я имела в виду всю ситуацию в целом. Не конкретно тебя, – произносит настолько отстраненно, словно пересчитывает пылинки на хрустальной люстре перед нами. – Извини, если мои слова задели.

– Порядок, забей, – заверяю ее, хотя у самого внутри до порядка выгребать и выгребать. – Красивое платье. Но врать не буду – выглядишь хреново. Ты вообще питалась эти дни чем-то, кроме святого духа и лекарств?

Занимаю позицию на фланге, а там – вечная мерзлота.

Не сказав больше ни слова, Буба хмурится, игнорируя меня, смотрит куда-то сквозь толпу и снова на люстру переключается. Не всю пыль пересчитала.

– Окей, сорян, не мое дело.

Дело не мое, и она не моя. Руками трогать нельзя, но смотреть-то мне никто не запретит. Вот я и смотрю. Жру ее глазами, запоминаю каждый изгиб, каждую родинку заново. Через каких-то пять часов я вернусь в пустую квартиру, нужно вещи паковать, а там как карта ляжет. Возможно, по истечении арендного срока сразу в МСК двину.

Так что пусть хоть глаза мне сейчас выцарапает. Неизвестно, когда доведется вот так поглазеть. Так что хер отвернусь.

– Нам бы обсудить кое-какие моменты, – вбрасываю, чтобы забить звенящую тишину. С пользой время скоротать. – Думаю, в конце месяца в Москву улечу. Всё, как ты хотела. Наслаждайся победой, Бу. Когда будешь настроена, нужно решить, как комфортно организовать мое общение с Эмми.

Сухой, безразличный жест в виде поддавшихся плеч. Впрочем, чего-то более теплого я и не ожидал. Только почему губы у нее так дрожат?

Ну что за женщина.

– Ты слышишь, Мирослава? Я тебя оставляю в покое, – выдавливаю, с улыбкой пытаясь сдержать горечь. – Улыбнись хоть. Неужели я не заслужил даже эти чаевые?

«Я вот улыбаюсь тебе, как дебил, улыбаюсь, а ты не смотришь...»

Реакция – ноль. Телом она здесь, но содержанием растворилась в прострации.

Кладу свою ладонь сверху, на ее ледяную. Холод не скрывает даже ткань перчатки. Колотить начинает обоих. По ощущениям, стены вокруг – изо льда, а не из бетона. Хочется содрать этот холод, укрыть ее, спрятать, но я не шевелюсь. И пиджака своего не предложу. Боюсь спугнуть, боюсь, что она очнется и заберет у меня это единственное, ничем не подкрепленное право – чувствовать ее руку в своей.

Дожил, блядь.

– Спасибо, – шепчет, едва заметно сжимая мои пальцы в ответ.

Какой простой жест, а полы под ногами в движение приводит.

Поворачивается красавица. Взгляд сходу на губы алые падает – они у нее мягкие, нежные. Улыбается. Наконец-то улыбается. Перед тем как в глаза ей заглянуть, внутренне группируюсь – замерзну сейчас насмерть, ведь в океане ее Ледовитом.

Смотрю – а льда нет. Там ледники трещат и тают, преобразуясь в слезы.

– Что случилось?

– Всё хорошо, – надломленным голосом шепчет и отворачивается. Опять закрывается от меня. Опять врет. – Смотри, – указывает в сторону вестибюля на первом ярусе.

Мне ссать с высокой колокольни. Будь там, скажем, Сидни Суини, сверкающая сиськами на шесте. Сомневаюсь, что найдется что-то, способное перетянуть на себя мое внимание. Оторвать меня от глобального потепления – у меня тут айсберги тронулись.

– Там Шон и Нельсоны. Пойдем...

– Мирослава! – зову полным именем. По-другому не знаю, как стопорнуть егозу. По тапкам к костюму дала. За плечи перехватываю, дергая на себя, хочу заставить смотреть в глаза. – Я спрашиваю: что случилось?!

Вместо внятного ответа получаю шипение и искаженное лицо, будто я ее на болевой взял.

Адекватная реакция вменяемого мужчины на панический страх в глазах женщины.

Отшатываюсь. Убираю руки.

Только вот без моей поддержки она, сгорбившись, оседает, обхватывает себя за бок руками.

У меня редко получается контролировать себя рядом с ней, но сейчас случай исключительный. Я точно знаю, что не от моей руки в бараний рог ее скрутило. Насколько могу, нагибаюсь к ней ближе, аккуратно придерживаю и уточняю:

– Я сделал тебе больно?

Одну руку с себя не снимает, второй на мраморные перила опирается. На вопросы не отвечает. Кажется, ей дышать тяжело.

Твою мать.

Сдаюсь, решив разбираться самостоятельно, ибо от нее я нихера не добьюсь.

Воспользовавшись заминкой, обхожу со спины и, пока не успела меня тормознуть, оттягиваю платье, заглядывая в вырез.

Да твою мать!

Злость перекрывает кислород. Ярость застилает видимость. Сдавленный мат рвется из горла.

А вот и очередная потеря контроля вблизи нее.

Ее бочина в масть моей – всех цветов фиолетового, сука. Уродливый след на фарфоровой коже.

– Это чё, блядь, такое? – роняю голос до рычания, пока применяю дедукционные наводки в действии. – Это он? Жених твой идеальный?

Я убью его нахрен. Замурую в мраморные ступени, к которым он подходит.

Все правила привычно, по накатанной, летят к черту. Вся выучка, все тренерские установки – в хлам. Перед глазами опускается давно знакомое багровое забрало, и снова я судья без мантии, судья, блюдущий исключительно ее интересы в обход всем законам.

Дергаюсь в сторону лестницы с рабочим вариантом в голове. Мне бы только добраться до него – и повеселимся. Крестики-нолики, где пол вместо бумаги, а лицо костюма – фломастер. Игра, в которую мне не терпится поиграть со дня знакомства.

Почти дохожу до ступенек, когда к руке липнет Мира, хватаясь за рукав пиджака. Виснет, выкрикивая что-то неразборчивое. Ее голос попросту тонет в шуме крови, бьющей по перепонкам. Отцепляясь, преграждает путь, руки перед собой складывает в умоляющем жесте.

Отодвигаю в сторону, как мешающее препятствие. Контролировать себя стараюсь, вреда не причинить. Мы привлекаем к себе слишком много лишнего внимания. Слишком дикие и инородные для возвышенно-приторного общества вокруг.

Яркая вспышка – сокрушительный удар копья.

Острое стальное острие вонзается под лопатку, разбрасывая мое тело на куски и собирая обратно по частицам, как конструктор. Мой день рождения не скоро, подарков не жду. Следовательно, к влажному прикосновению желанных губ оказываюсь не готов.

Она работает профессионально, как умелый матадор, укрощающий взбесившегося зверя. Ее холодные руки ложатся на мою шею, мгновенно укрывая, словно тяжелым защитным плащом, от всего остального мира: от пафосной толпы, от ублюдка внизу.

Этот жест – не нежность. Это властный приют.

Остужает. Ставит гонор на паузу. Затылком улавливаю касание пальцев в волосах, а после – короткое замыкание.

Сам поцелуй становится финальным, смертельным ударом, который наживую перепрошивает мое сознание. Она выжигает старые настройки, ломая хребет моей убийственной ярости. Нокаут одним касанием нежных алых губ. Вся дурь, весь гнев и порыв распечатать фломастер марки «Миллер» вылетают из легких с хриплым, рваным стоном.

Обезоружен. Пленен. Уничтожен и заново создан ее волей.

В кайфе глаза прикрываю, позволяя оттащить себя в тень колонн. Перехватываю тонкую талию, придавливая к прохладной стене. Запоздало вспоминаю о фиолетовом безумии. Сверяю реакции Бу, отстраняюсь. Поймав в глазах аналогичный моему голод, возвращаюсь на верный путь к своей кончине.

Клубничный аромат щекочет ноздри. Знакомый вкус возвращает в прошлое, где я был счастлив.

Прекрасно знающая все мои болевые точки, умело пользуется запрещенными приемами. Грязно играет на слабостях.

Знает, что не откажусь от нее. Знает, сука, что люблю ее вусмерть. Не может не чувствовать.

Гнев на милость меняю, растягивая лыбу до ушей, радостно рога натягиваю.

Бэмби ж, блядь.

43

43

Театр кишит манерной публикой, ревностно соблюдающей этикет; в этом храме искусства даже супружеские пары избегают лишних касаний, боясь нарушить негласный устав приличия. На этом фоне то, что мы вытворяем в тени колонны, кажется первородным грехом и чистым бесстыдством.

За месяцы в Нью-Йорке я целовал её неоднократно, но, чтоб мне провалиться, никогда еще не было так сладко.

Её поцелуй действует как глушилка: мозг наживую выжигает нервные импульсы, отправляя телу моторные команды на уничтожение, но сигнал просто не доходит до мышц. Провод перерезан на полпути. Руки и ноги больше не слушаются моей злости, подчиненные её губам.

Губы давно потеряли чувствительность. Ширинка натянута куполом. Дымится вовсю, но оторваться сил нет – Мечникова окончательно расшатала мои нервы.

Вцепилась в меня так крепко, как никогда раньше.

Так сильно боится за Миллера?

– Show some respect for the arts, will you? Disgusting (Проявите хоть каплю уважения к искусству. Отвратительно ).

Доносится сквозь вату в ушах. «Иди-ка ты нахуй, почтенная леди. У меня тут магнитные поля сместились, притянуло – сам в шоке».

– Get a room, you two! This is a theater, not a brothel (Снимите номер, вы двое! Это театр, а не публичный дом ).

Мечникова моя разрывает контакт, откидываясь спиной на холодную каменную поверхность. Грудь подлетает при каждом вздохе, демонстрируя острые, как пики, соски.

– Давай уберемся отсюда, – быстро тараторит, задыхаясь от собственной смелости. – Давай сбежим, Мо? Прямо сейчас…

Эти слова – такие нужные, такие выстраданные – врезаются в уши сильнее промежуточного стоп-сигнала. Неужели начало белой полосы виднеется?

Внутри всё замирает от давно забытого ощущения счастья, а потом мозг, отравленный годами подозрений, начинает подкидывать варианты.

Я тот еще «Бэмби», но не настолько, чтоб не выкупить. На зрение не жалуюсь, офтальмолога проходил в апреле перед сборами. Отлично вижу, как косится в сторону лестницы. Свое любимое амплуа ебаной спасительницы накидывает. В загон увести пытается, пока не наделал фарша из её «идеальной» жизни.

Следом приходит другая мысль. Да пусть я буду дважды и трижды оленем. Хоть до бесконечности. Главное в другом. Прямо сейчас она готова уйти со мной. Сама. По доброй воле.

Да, ситуация до отвращения жалкая. Но другого шанса у меня может просто не быть. Похер на её манипуляции чистой воды и на мотивы, которые она преследует. В топку гордость, принципы – туда же. В данный момент она сама тормоза отключила. Смысл мне свои выжимать?

– Пожалуйста, Мо, я хочу уйти… – это её «Мо», шепотом, с нотами отчаяния, сносит с ног, роняет самообладание ей под ноги. – С тобой хочу, Мо. Идем, пожалуйста, быстрее.

Где-то я слышал нечто подобное. В ушах оглушительно звенит её голосом наше общее прошлое: «Пожалуйста, Мо, я хочу домой». Тогда сделал по-своему. Посчитал, будто лучше знаю, как надо. Не послушал – и в итоге потерял своих девочек.

Жизненный урок усвоен. За ошибки нужно платить, и за свои я заплатил сполна.

Повторно не допущу. Поумнел. Поумнел же, сука?

Смотрю в глаза, в которых страх мешается с дикой, выбивающей...

– Хочешь уйти? – переспрашиваю я, и в словах слышу новый треск ломающегося хребта. – Ладно. Уходим.

Перехватываю потеплевшую руку, переплетая наши пальцы крепко-накрепко, до знакомого хруста.

На Миллера класть. На самом деле его ангел-хранитель сейчас три пота спустил. С Нельсоном... потом порешаем. Насколько мирно – зависит исключительно от него.

А сейчас моя девочка хочет бежать – мы будем бежать.

Вылетая через черный ход и игнорируя недоумение на лицах охраны, мы попадаем на улицу. Здесь душный воздух мегаполиса бьет в лицо, как мокрое полотенце в коротких перерывах между раундами. Секундная передышка окончена – пора раствориться в реве вечернего трафика, пока хвост не сел на пятки.

– Ты на машине? – взволнованная Мира лихорадочно оглядывается на стеклянные двери театра. Паникует, что кто-то остановит? Это она зря. Такой силы сейчас не существует.

– Вон там, на гидранте стоит, – кивком головы указываю в сторону припаркованного против всех правил «Челленджера».

Ловлю укоризненный взгляд. Как мразь припарковался. Штрафы? Докину к общей массе утраченных активов. Хули?!

Я не жду ни одобрения, ни разрешения. Крепче сжимаю руку, которая всегда была в несколько раз меньше моей. Не забыв о манерах, открываю перед ней дверь и почти затаскиваю на пассажирское сиденье.

Мощный мотор отзывается рыком, который в чопорной элегантности Верхнего Вест-Сайда звучит как скрежет вилки по тарелке. Нам нужно свалить из этого района раньше, чем жених сообразит, что его главный экспонат украден.

– Куда мы едем? – шепчет, вступая в борьбу с ремнем безопасности, лента которого ложится поперек груди слишком туго, мешая полноценному дыханию. Полагаю, дело в её травмах. Боже, что я творю...

Да кто ж его знает?

Делаю пару мысленных зарубок. Дальнейший маршрут мы обязательно выстроим позже. Как только я получу ответы на интересующие меня вопросы.

Выжав педаль в пол, пролетаю несколько светофоров на красный, прежде чем вижу подходящий карман. Резко сворачиваю в слабо освещенный переулок и бью по тормозам.

Визг перегретых колодок, покачивание кузова и нарастающая тишина, нарушаемая только тиканьем остывающего двигателя и постепенно замедляющегося пульса.

Разворачиваясь к ней всем корпусом, перекрываю и без того скудный свет уличных фонарей.

– Ты мне скажи. – щурюсь, вкладывая в эти слова запоздалый ответ на два ранее заданных ею вопроса.

Нужно ли говорить, что бардак в голове Мечниковой для меня такая же загадка, как существование инопланетян?!. – Мира, я не читаю мысли, не ебу, что случилось, но очень хочу разобраться. Ты, мать твою, меня доканала. Люблю, не люблю. Не прикасайся, убирайся. Теперь виснешь на шею с поцелуями. Просишь увезти. За кого ты меня принимаешь? Я в твоем понимании домашний скот на привязи или как?

Оглядываю её беглым взглядом. Бледная, губы искусаны, в глазах – пустота. От её слов сейчас зависит слишком много.

– Не советую испытывать мое терпение, выкручивая факты. То, что врать ты умеешь виртуозно, я знаю как никто другой. Откуда синяк?

Вспоминаю о зарубках.

– Упала.

Ну да, конечно же. Придавливаю взглядом, сжимая руки в кулаки.

– Сама упала, Мо! Честное-пречестное.

Не верю, заметно напрягаюсь, на что Мира вскидывает голову с отчаянием и убедительной искренностью в голосе заверяет:

– Клянусь, Шон ни при чем. Это вышло случайно... Я оступилась и влетела в угол стола. Спасибо, не лицом.

Шутить пытается.

– Случайно, значит? – кривлю губы в тяжелой усмешке.

Как бы я ни отталкивал её в детстве, как бы ни бесился, не помню, чтобы хоть раз дал ей повод бояться меня. Повод врать.

– Тогда вопросов еще больше, Ми-ра.

Дроблю её имя по слогам, замедляя появление новых красных мушек в глазах.

– Откуда влага? Какого черта мы так внезапно сорвались и куда мне ехать? – не могу не съехидничать, понимая, как красиво она мной крутит. – Что это была за подсечка с поцелуем?

Мой взгляд намертво залипает на припухших губах.

Еще хочу...

Не разрывая зрительного контакта, достает телефон и протягивает мне раскрытый чат.

– Та-а-ак... Что тут у нас?

Открытая переписка с мелкой интриганкой подтверждает сделанные ранее выводы. Не по возрасту мне барахтаться во всем этом.

Приближаю снимок, на котором Нельсон засняла меня входящим в ванную. Очень хорошо помню этот момент... Просил же удалить...

Отмечаю отсутствие злости. Не злюсь совсем. Наоборот, посмеяться хочется. Не каждый день свою голую жопу в чужой переписке наблюдаешь.

– Ну и что здесь такого криминального? Ты же выросла, знаешь, как оно бывает... после клубов у взрослых дядь и теть, – веселюсь, припоминая почему-то именно эту фразу. Обещал же, что она успеет дорасти до взрослой жизни... и вот, спустя столько лет.

– Какой же ты мудак, Аристов. И как тебя земля носит? Хотя... судя по твоей «востребованности», тебя просто бережно передают из рук в руки, чтобы, не дай бог, не уронить.

– Ты ревнуешь, что ли? – смеюсь в голос, откровенно кайфуя от собственной неотразимости. – Ну согласись, товар-то ходовой. И жопа ахуенная!

Ноль реакции – только молчание и обиженное сопение.

Я приближаю второй снимок, разглядывая еще одну голую жопу. Уже не мою.

– На втором снимке не я, если чё. Но надеюсь, ты и сама это понимаешь, иначе даже как-то обидно... Погоди...

Цепляюсь взглядом за запястье. Лица не видно, зато есть комментарий, на который я сначала не обратил внимания, увлекшись собственным нюдсом.

– Ах ты маленькая шлюшка! – ржу как не в себя.

В отличие от притихшей Мечниковой, меня увиденное пробивает на дикий хохот. Вот уж не ожидал от Ингрид такого, особенно если вспомнить её искренние признания в чувствах и мольбы не разрушить отношения. Мой-то нюдс, к слову, был сделан в наш «последний раз», хотя тогда я об этом еще не подозревал.

– Я так понимаю, на этом снимке лежит тот самый «идеальный жених, не олень»? – осеняет меня догадкой.

– Если ты используешь меня как огнетушитель для ваших семейных пожаров, хотелось бы знать об этом заранее. Потому что я по-прежнему ничего не понимаю, но точно могу сказать: орудием мести быть не собираюсь. Даже если на кону секс с тобой. Так или иначе, можешь не предпринимать попыток оголиться.

Стараюсь отшучиваться, выдавая нервяк за веселье.

– Никаких потрахушек!

Пизжу на уверенных. Если она начнет раздеваться – я не справлюсь.

В салоне повисает пауза, в которой слышны только два тяжелых дыхания и гул климат-контроля.

Мира смотрит на меня глазами, полными отчаянных слез. Всегда поражался этой её фишке – упрямо удерживать слезы внутри. Когда кажется, что вот сейчас прольются, она запрокидывает голову и машет ладонями у лица, пытаясь их высушить. Не выходит. Ненавижу бабские сопли, но она даже когда плачет – красивая.

– Ненавижу тебя.

– Сильно?

Походу, да.

Всхлипнув, она срывается в настоящую истерику, которая махом смывает с меня всю спесь и желание веселиться. Весь этот цирк с напускным безразличием закончен. Меня тупо кроет. Хочется забить на всё, закинуть её на плечо и утащить в пещеру. Спрятать свое, чтобы ни одна тварь больше не видела её слабости и не смогла на них сыграть.

Потянувшись, сгребаю её в охапку и прижимаю к груди. Хрустит, как лопнувший в руках фарфор, – одни кости, удерживаемые истонченной кожей.

Когда это произошло? Когда она «сама упала»? Поэтому пряталась в комнате?

Не оказывая сопротивления, Мира утыкается носом мне в шею. Что-то невразумительное, сбивчиво тараторит, то и дело переключаясь на рыдания.

Блядь!

Глажу её по волосам. Жалею как умею, на манер пещерного человека, который только и годен, что мамонтов валить. Совершенно ведь не предназначен для ласки.

– Тише, Бу... Ну ладно, если всё так серьезно – снимай трусы! Они под этим платьем вообще есть? – шепчу с улыбкой, пока изнутри всего корежит. Вот ведь прилипла к сердцу намертво. – Серьезно, завязывай, а то утонем. Поехали куда-нибудь поедим, что ли? Только в нормальное место, без накрахмаленных скатертей и столового серебра. Хочешь стейк?

Пока мы были вместе, я ревновал её к каждому столбу, у самого при этом и в мыслях не было изменить. Миллер – еблан редкостный.

Вдыхаю любимый запах вечного лета, который въелся в меня так глубоко, что ни смена жилплощади, ни течение времени не помощники.

Дурею от этого запаха.

Можно скупить её любимый гель во всех супермаркетах планеты, но какой в этом толк, если только на её коже он пахнет как надо?

Мира шмыгает носом, отстраняется – ни разу не как леди – смотрит на меня с детской надеждой.

– Я хочу картошку фри. И самый большой бургер, какой только можно найти в этом городе. И сочный-сочный, чтоб аж по подбородку стекал сок.

Улыбается.

Слава богу, она улыбается.

С души со звенящим грохотом падает многотонный камень.

Я опускаю взгляд на её губы, потом ниже – на платье за несколько тысяч долларов и жемчуг в ушах. Весь этот приторный образ «жены миллионера» трещит по швам, пока она сидит на моих коленях, а в моей голове её слова про стекающий сок обретают совсем другой, темный и пошлый подтекст.

Внутри врубается такой голод, что сводит пах. Смотрю на её тонкую шею, на белую кожу, оттеняющую жемчуг, – и судорожно сглатываю.

Малышка хочет хэппи-мил, а я хочу слизывать бегущий по её подбородку сок.

Сжимаю руки на её талии чуть крепче и, непроизвольно подаваясь бедрами вперед, втираюсь в её мягкую задницу, давая почувствовать: я хочу её. Прямо сейчас. Мать моей дочери, мою первую, единственную и до безумия желанную девушку.

– Не шутишь? В этом прикиде – и за жирным бургером в забегаловку?

Передергиваю бровями, едва замечая, как трескается затянувшаяся корка над левым глазом. Боли не чувствую. Только легкое потягивание кожи и влагу. Кровь пошла.

– Вполне, – слабо, но искренне смеется она в ответ.

Я чувствую её мимолетное ответное движение бедер и невесомый поцелуй в рассеченную бровь.

– Это именно то, что мне сейчас нужно.