Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Матюгальник жизнерадостными детскими голосами взбодрил народ песней про веселый ветер, брызжущая энтузиазмом дикторша поздравила всех первоклашек Страны Советов с началом их первого учебного года, и над школьным двором разнеслись звуки одинокого меланхоличного пианино. Грустный женский голос пропел:

Двери школьные сегодня

Открываются для нас.

В первый раз идем мы в школу,

Поступаем в первый класс.

И столько было тоски, столько неизбывной грусти в выразительном голосе певицы, что я едва не прослезился. И не я один. Первоклашки обоего пола: мальчишки в фуражках, висящих на лопоухих бритых головешках, и девчушки с белыми бантами на завернутых в колечки косичках, тоже начали потихоньку кукситься. А талантливая исполнительница наддала трагизма:

Позабыли мы про мячик

И про игры на дворе,

Мы рассмотрим хорошенько

Все картинки в букваре.

Все больше и больше будущих Ломоносовых, Королевых и Гагариных кривили свои мордашки, сдерживая слезы и пряча поблескивающие влагой глаза за букетами астр и хризантем, надерганных мамочками и бабушками в собственных огородах. Постепенно к ним начали присоединяться и наиболее впечатлительные родительницы, украдкой утирая очи концами повязанных под подбородком нарядных платков.

В наших новеньких портфелях

Книжки новые лежат.

Будем мы учиться в школе,

До свиданья, детский сад!

Неизвестная исполнительница попыталась исправить ситуацию, бодро попрощавшись с детским садом. Но на повторе финальных строк снова сорвалась в драматизм, окончательно добив юное поколение. Малышку с колокольчиком уже успокаивала на крыльце пожилая учительница, рядом растерянно стоял огромный детина с пробивающимися на верхней губе черными усиками. Школьная форма на нем смотрелась смешно и нелепо, как на корове седло, как бы избито и банально это ни звучало.

Мы переглянулись с Федькой Вяткиным и зашлись натурально лошадиным ржачем.

– Дураки! – вздернула нос Наташка Егорова, отвернувшись. Но по подрагивающим плечам и едва слышному писку, было понятно, что она тоже едва сдерживает смех. Да и остальные одноклассники подхихикивали, стараясь при этом сильно не нарушать торжественность обстановки. Единственный, кому было не до смеха – это Андрюхе Селезневу. Еще одному нашему однокласснику и моему соседу.

А виной всему недавняя рыбалка. А дело было так: выбрались мы на нее вчетвером – я, Федька, Степка Санин из Целинного поселка и Андрюха…

* * *

Встал с зорькой. Снастями, загодя, разжился у деда Макарова. С вечера накопал за летней кухней червей – огромных толстых, как змеи. В ведерко сунул завернутую в тряпку подсоленную корку хлеба, луковицу, несколько картошин и небольшой шматок сала – гостинец от соседей – тети Лены и дяди Прохора, с которыми мне все-таки удалось, наконец, познакомиться. Я даже с Вовкой почти подружился. По крайней мере, злобный волкодав смотрел на меня уже без былого гастрономического интереса.

Встретились с пацанами у нашей калитки. Федьке с Андрюхой все равно идти мимо, а Степке без разницы где. Целинный поселок – другой конец села. Несколько совершенно новых улиц, с каркасными домами, построенными специально для приезжих целинников и их семей. Район тот в Зимихе считался не совсем благополучным. Скажем прямо, поднимать целину ехал народ разный. И не всегда сознательный и порядочный.

В общем, встретились, познакомились. Со Степкой. С остальными парнями в школе уже виделся. И зашагали вперед – на запад. Пацаны обсуждали какие-то свои дела, о которых я не имел не малейшего представления. А я лишь слушал и мотал на ус. Любая информация может быть полезной.

Правда, Андрей со Степаном пару раз пытались вывести меня на рассказ о приключении в поезде, но я аккуратно соскальзывал с темы. Спасибо Вятке – подключался вовремя, ограждая от излишнего любопытства. Идти оказалось довольно долго. Часа полтора, наверное, шлепали по пыльному проселку через неубранные пока еще поля.

Наконец, обжитые места закончились. Пошла ровная как стол степь. С полосой камышей вдалеке. Это и была река Бурла. Неширокая, неспешная, густо заросшая камышом, тростником и рогозом, через которые к воде вели лабиринты тропинок, хорошо известные местной пацанве. И как выяснилось немного позже – не только.

По началу клева не было. Совсем.

Андрюха, самый здоровый и крепкий из нас, с есенинской белобрысой копной волос и открытым голубоглазым крестьянским лицом, изнылся:

– На Горькое[i] надо было идти. Я там место знаю – закачаешься! По весне с батей вот такую, – он широко развел руки в извечном рыбацком жесте, – щуку там вытащили.

– Брешешь! – категорично вынес вердикт Санин.

– Не трынди, Гусь! – поддержал Степку Федор. – Нет на Горьком щуки.

– А в морду за Гуся? – взвился Андрюха.

– Хоп, бойцы! – скомандовал я. – Потом подеретесь! Клюет у меня!

У меня, действительно, клевало. Кто-то тяжелый и сильный плотно сел на крючок, прилично сгибая упругое гибкое удилище из лещины.

– Не дергай, не дергай! – тут же запричитал Андрюха, с нетерпением и азартом прыгая вокруг меня. – Сломаешь удочку!

– Н-н-не учи отца… – от волнения мое заикание стало проявляться сильней. Я, аккуратно играя удилищем, пытался подвести добычу к берегу. Это тебе не японский карбон с катушкой. Тут нужны сноровка, терпенье, тренировка… Коих у меня не было. Зато были азарт и желание. Которые, в конечном итоге, и победили. Спустя несколько минут в самопальном подсаке, сделанном из кривой палки, проволоки и сетки-авоськи, бился золотистый красавец-карась.

Вот после него у нас и поперло. Рыба, словно ждала, первой поклевки. И вслед за карасем сначала я вытащил несколько плотвичек и окушка. А затем одновременно дернуло у Степки с Федькой. Спустя час без добычи оставался только Андрюха, остро переживающий свою рыбацкую неудачу.

Что он только не делал, чтобы приманить к себе фарт. Плевал на червя. Читал какие-то шаманские наговоры. Менял крючки. Наживку, наловленную тут же в степи. Огромных кузнечиков с разноцветными крыльями, которым он безжалостно оторвал задние лапки. Стрекоз, больших и разноцветных. Бесполезно! Ничего не помогало! Рыба к Гусю не шла!

Выпросив у меня небольшую плотвичку, выудив откуда-то из своих бездонных карманов еще один моток лесы и крючки, Андрюха соорудил примитивную «закидуху». Бормоча заклинания и молитвы рыбацкому богу, он нанизал рыбий хвост на крючок и бросил снасть вдоль русла с таким видом, будто от этого улова зависела судьба человечества.

И бог ниспослал ему чудо и благодать великую в виде огромного судака. Мощный хищник был королем, нет – Императором здешних вод. Огромный, килограммов на пять пузан, сражался за свою жизнь с завидным упорством. Но одержать верх в этой схватке для Андрюхи было делом всей жизни. И он одержал сокрушительную викторию, с победным воплем бросившись животом на уставшую рыбину.

После такого трофея вся остальная рыбалка потеряла всякий смысл. Зато появился другой – вечный и сакральный – уха. О! Это не просто суп! Это религия, ритуал, высшая форма бытия, когда даже комары и мошки становятся родными и, погибая в дыму костра, падая в кипящий котелок, придают ароматному вареву свою неповторимую пикантность и особый вкус. Не обошел стороной этот церемониал и нас.

Федька с ловкостью ящерицы нырнул куда-то в камыши и вернулся с закопчённым слегка помятым алюминиевым котелком. Спустя несколько минут, на полянке у реки весело потрескивал небольшой костерок, над которым закипала вода. Я с опаской поглядывал на огонь и окружавшую нас сухую траву. Но моих товарищей это не смущало. Перестал дергаться и я. Видно же, что происходящее для них невпервой.

Один из карасей был почищен и разрезан куски. Мелочевка пошла, как есть. У каждого из нас отыскалось что-то из продуктов. У меня и Вятки лук и картошка, у Андрюхи выдернутая с грядки оранжевая сладкая сочная морковка и соль. Степка надербанил в степи дикого чеснока. Как я понял, Санин на рыбалку просто сбежал. Потому и был из нас четверых самый неподготовленный. Хлеб был у всех.

Через полчаса над берегом поплыли сводящие с ума ароматы. Наши животы исполняли арии и кантаты. А мы ритуальные пляски вокруг котелка, чуть ли не в драку пускаясь за единственную ложку, оказавшуюся… Правильно! У запасливого Федора! Основательный парень, прям как его тезка из Простоквашино.

– Эх, хорошо, – растянулся я на голой земле. – Река, уха, тишина. Девчонок и гитары не хватает.

Ответом мне было гробовое молчание и круглые глаза соратников. Что это они? Не заикаюсь? Так я сейчас, если не нервничаю, практически, всегда правильно говорю. Редко когда, бывает, начинаю запинаться. Или нет? Не в этом причина?

– А ты что умеешь? – с завистью выдохнул Вятка. – Научишь?

Вот же, язык мой – враг мой! Ляпнул, не подумав! Там-то, в прошлой жизни Серега Пахоменко умел и практиковал. Еще как умел! Не Ричи Блэкмор, конечно, но выдать мог, особенно под настроение. А тут как? Передалось это умение Митяю? Навыки-то – они такие – трудом и упорством нарабатываются. Значит, вряд ли, что приличное сбацать смогу. Но блатной-то квадрат исполню по любому. Так и ответил, почти цитатой из еще не снятого фильма.

– Мурку смогу, – усмехнулся я понятной одному мне шутке. Благоговейная тишина воцарилась вокруг. Даже вороны перестали орать, и ветер затих в камышах. Всё! Я богоподобен и велик! Именно с таким выражением на меня взирали три пары мальчишеских глаз.

– Научишь⁈ – теперь уже выдохнули все трое.

– Да не вопрос. Только на чем учить-то? Гитары-то нет.

– Найдем, – уверенно заявил Степка. – У себя в Целинном поспрашиваю. У нас много у кого гитары есть.

– Только шестиструнку проси, – уточнил я, вспомнив, что тут в основном играют на семиструнных гитарах.

– А есть разница? – заинтересовался любознательный Федя.

– Есть. Но объяснять долго. Потом в процессе расскажу, если интересно будет. Но это вряд ли.

– Чё эт? – не согласился Андрюха.

– Так вам же для девчонок, – пожал я плечами, – а им без разницы сколько струн. Лишь бы душевно.

– Ну, так-то да, – кивнул Гусь с мечтательным взглядом. Мысленно он уже, похоже, исполнял серенады под окнами какой-нибудь сельской Дульсинеи.

Интересно, а меня родители местных благородных дам потом не прибьют где-нибудь за околицей, за переизбыток музыкально подкованных кабальеро? Я же более чем уверен, максимум, на что хватит терпежа у Степки с Андрюхой, это выучить какую-нибудь «Таганку» и орать ее на всю деревню, отсутствие слуха компенсируя громкостью голоса.

– Душновато, – заметил Степка. – Искупнуться что ли?

– Можно, – кивнул Вятка.

Я задумался и тоже кивнул. Во-первых, было действительно душновато. А во-вторых купание могло заменить вечернюю помывку. Греть воду, плясать вокруг тазика в тесной летней кухне – так себе удовольствие. Можно было обойтись и без этого, конечно. Но как-то привык я к гигиене. Нет, на войне-то всякое бывало. Там порой помыться, хорошо, если раз в месяц удавалось. А чаще влажными салфетками обходиться приходилось. Если они были. Не всегда, но случались моменты неприятные. Так после этого сильнее и ценишь маленькие радости мирной жизни.

– Вы что, – испуганно мотнул головой Гусь, – Илюха уже в воду посцал, нельзя купаться!

– Бабкины предрассудки и мракобесие! – уверенно заявил Вятка и, поднявшись с земли, стал стягивать с себя одежду. Вместе с трусами. А кого нам тут стесняться? К нему присоединился Степка, а следом и я.

Водица, и правда, оказалась довольно студеной. Но это только на первый раз. Стоило телу маленько привыкнуть и вылезать из реки уже не хотелось. Видя, как мы резвимся, нерешительный Гусь все-таки отважился окунться. Ну как отважился – пока только ходил вдоль берега и зябко щупал пальцами ноги воду, втянув голову в плечи и похлопывая себя при этом руками по плечам. Отчего на самом деле напоминал насупившегося гуся.

– Андрюха, ты каво там пляшешь, давай заныривай, водичка – класс! – радостно возвестил Вятка.

Селезнев не проникся. Селезнев пребывал в нерешительности. Видя тяжкие муки страждущего, мы как настоящие пионеры не могли остаться в стороне от беды товарища. Переглянувшись, мы поняли друг друга с полуслова. Что-то заподозрил и Гусь. Но было поздно.

Первые брызги обожгли бледное Андрюхино тело. Пронзительно взвизгнув, он подпрыгнул так, что от зависти заплакал бы и утопился в Бурле самый главный олимпийский чемпион по прыжкам в высоту. Откуда-то из зарослей ругаясь по-своему, по-птичьи и заполошно махая крыльями, вылетела стайка уток.

– Зачем⁈ – невнятно крикнул Гусь. Вернее крикнул он внятно, но советские школьники таких слов не знают и всячески их осуждают. Поэтому будем считать, что вышло у него неразборчиво.

– Топи Гуся! – дико заорал Вятка, и, набрав полные пригоршни воды, ринулся на Селезнева. Мы не могли не подхватить Федин порыв, ибо пионерская инициатива это путь к светлому будущему всей страны. Тем более, если эта инициатива правильная. Наша была, несомненно, таковой. Ведь закаливание – основа здорового образа жизни! А мы очень беспокоились об Андрюхином здоровье. Выглядел он как-то бледно. И эти синеватые пупырышки… В общем, товарища надо было спасать.

Но товарищ спасаться не хотел. Он хотел сбежать. Издав рев раненного команчами бизона, он ринулся по выкошенной тропинке от реки. Надо сказать – природа одарила Андрюху щедро. Крепки у него и могучи были не только дух и тело. Хотя, насчет духа сомнительно, но с натяжкой допустимо. В общем, вот это «не только» для тринадцатилетнего пацана было выдающихся размеров. При этом уже изрядно курчавилось рыжими волосами.

Гусь убегал от нас, мы гнались за Гусем. Андрюхино хозяйство от стремительного бега развевалось на ветру, раскручиваясь все сильней и сильней. В авиации такое вращение, по-моему, называется авторотацией. Мне кажется, еще немного, и наш Гусь взлетел бы вслед за утками. Но не суждено было ему ощутить счастье полета. Он был остановлен самым безжалостным образом. Более того, произошла настоящая катастрофа!

Все случилось быстро. Буквально в мгновение ока. Мы бежали и смотрели вперед. Селезнев бежал туда же, но смотрел себе за спину, опасаясь за свой тыл. Напрасно. Беда приближалась к нему совсем с другой стороны. При этом то ли от страха, то ли от восторга издавал все тот же низкий басовитый вой. Сейчас он уже не напоминал рев бизона. Звук приближался к гулу взлетающего сверхзвукового истребителя.

До спасительного поворота оставалось немного. Да и если бы Гусь решил остановиться и подумать, то понял бы, что мы уже не представляем для него никакой угрозы. Вода из ладоней давно выплеснулась, а мы не то чтобы стараемся его догнать. Но думать – это не про Андрюху. Со скоростью и мощью локомотива он несся по спасительной тропинке…

Я не знаю, как и почему они не услышали завывания напуганного неандертальца. Могу объяснить только тем, что девочки просто увлеклись своей веселой болтовней. Потому что Наташа – да-да – та, что Егорова, и ее подруга Ирочка Ларина (имя и фамилию я узнал позже, до сего случая я это нежное создание не встречал), заливисто хохоча, вывернули из-за поворота.

Их встреча была предопределена. Их взгляды столкнулись в прозрачном степном воздухе и разлетелись искрами, едва не воспламенив заросли камыша. В который и ломанулись как перепуганные буренки Ирочка с Наташенькой, оставляя за собой две вытоптанные просеки.

Мы с пацанами, проявив чудеса ловкости, буквально впрыгнули в трусы, благо находились от них неподалеку. У Андрюхи ситуация была тяжелей. Между Гусем и трусами находились мы. В критической ситуации мозг Селезнева работал со скоростью мощного вычислителя. Оценив препятствие, траекторию обхода и другие варианты выхода из безнадежного положения он, то есть мозг, отвесил Андрюхе мотивирующего пендаля. Гусь снова подпрыгнул и, развернувшись в полете, рассекая сначала воздух, а потом и воду, поднимая брызги и волну, словно теплоход на подводных крыльях, по самые ноздри ворвался в спасительные воды Бурлы. Откуда жалобно и печально заорал, чтобы мы кинули ему трусы.

Мы были бы рады помочь товарищу. По крайней мере, я. Но мы не могли. Физически. Мы валялись на земле, корчась от смеха. И за всем этим цирком из камышей глазами испуганных оленей наблюдали наши одноклассницы.

* * *

С крыльца сурово, как красноармеец с плаката вещал какой-то краснолицый тип в белой шляпе в сеточку. Кто это такой, я прослушал. Но судя по тому, как на него глядели директриса с завучем – птица важная. Из районо наверное. Или откуда повыше. В принципе, пофигу. Он сейчас уедет а мы останемся. И забудем друг про друга. И никогда не вспомним.

– … С каждым новым утром наши советские люди, по одной улице с которыми ты идёшь в школу, делают ещё один шаг в наше завтра, в коммунизм. Делаешь этот шаг и ты. С каждым днём ты становишься более знающим, более умелым, и твои руки привыкают к труду, учатся держать молоток и напильник, а может быть, им уже послушен простейший станок. Учись у наших трудовых людей жизни, настоящему, большому труду. Ведь совсем скоро – не забывай об этом! – твои руки, твои знания будут нужны Родине.

И в одно из утр, после окончания школы, ты размашистым, твёрдым шагом направишься на завод. И под твоими руками ровно забьётся сердце машины – мотор.

И так же, как сейчас взрослые, идя рядом с тобой, смотрят на тебя добрым взглядом, ты пожелаешь счастливого первого утра в новом учебном году идущему рядом с тобой малышу.

Доброго утра тебе, школьник, доброго пути в большую трудовую жизнь!

Учителя, ученики их родители разразились радостными аплодисментами. Суровый дядя снял шляпу, промокнул с лысины пот и, натянув на губы вымученную улыбку, благодарно покивал головой. После него буквально пару слов сказала директор Таисия Васильевна. И нас строем поклассно, как повзводно, повели в здание школы. Начался новый этап моей новой жизни.

[i] Земляки – алтайцы. Не ищете совхоз, реку и озеро на карте. Не пытайтесь вспомнить старые названия и топографию. Топонимы все настоящие, но надерганы из разных частей Алтайского края, а что-то даже из Казахстана. Сделал так специально, чтобы не привязываться к конкретному месту, с точными описаниями. Слишком много времени прошло, чтобы помнить детали. Слишком много реальных мест и людей слились в одной Зимихе.

Глава 12

С началом учебного года жизнь быстро вошла в привычное русло, обретя устоявшийся, размеренный ритм: школа, домашние дела, уроки, сон и снова школа. Наш седьмой класс оказался единственным на параллели, оттого и большим – сорок два человека. Не сказал бы, что мы были особенно дружны между собой. Как в любом коллективе, внутри существовали свои компании по интересам, но в целом отношения между одноклассниками оставались ровными. Исключение составлял разве что Витька Копылов со своей компанией.

Копылов – тот самый, о котором сразу подумала баба Маша, когда я заявился к ним с фингалами, – оказался местной маргинальной достопримечательностью. Вечный двоечник, он дважды оставался на второй год. Его ровесники, ушедшие после седьмого класса, уже окончили училища механизации сельского хозяйства или курсы при МТС и теперь работали в совхозе. Те же, кто нацелился на институт, продолжали учёбу, перейдя в девятый. А Витёк только пошёл в седьмой. Впрочем, «пошёл» – громко сказано: по документам он числился в нашем классе, однако в школе я не видел его до середины октября. Хотя пересечься нам пришлось гораздо раньше.

О том, что с этого года с нами будет учиться этот персонаж, мы узнали ещё первого сентября, во время переклички. Когда Зинаида произнесла его фамилию, класс загудел. Кто-то с восхищением – блатная романтика всегда манила пацанву. Кто-то со страхом. А кто-то с недоумением или откровенным презрением. Лично я сразу понял: с этим товарищем нам краями не разойтись. Считайте это чутьём. Так в итоге и вышло.

Кстати, мой приятель тракторист Лёшка Волохов оказался бывшим одноклассником Копылова. Собственно, через него я и познакомился с этим ярким представителем местного подросткового криминального мира. Случилось это в конце сентября, в пятницу.

Уборочная к тому времени уже завершилась, по крайней мере, связанный с ней аврал пошёл на спад. Урожай, судя по разговорам односельчан, оказался хоть и ниже, чем в прежние годы, но вполне приличный. Правда, поговаривали, будто из-за снижения объёмов собранного зерна у Егорова и Нефёдова возникли неприятности с районным и областным начальством. Местные безоговорочно поддерживали своих, считая барнаульских и кулундинских руководителей, мягко говоря, людьми не слишком умными.

Меня все эти битвы за урожай волновали мало. Не потому что я был несознательный пионер, хотя и это тоже, а по причине полного погружения в учёбу. Раз уж решил прожить новую жизнь на всю катушку – делать это надо правильно. Значит, грызть гранит науки мне предстоит долго и со всем усердием. Как завещал нам всем товарищ Ленин. Чем я, собственно, и занимался с первых же дней учебного года, просиживая над учебниками до позднего вечера.

Если кто-то считает, что взрослый разум Сергея Пахоменко должен щёлкать задачки седьмого класса, как семечки, тот никогда не помогал делать уроки собственным чадушкам. Да, многое мне давалось проще, чем моим одноклассникам, но это не значит, что учёба была для меня синекурой. Работать приходилось долго и упорно.

Как ни странно, меньше всего проблем доставляли точные науки – алгебра, геометрия, физика, химия и астрономия. Зато литература, история, обществознание, основы Советского государства и права по понятным причинам помотали мне немало нервов. Спасибо памяти Митяя – выручала. Хоть и учился парень в своей Колодне так себе. Но всё же. А иначе совсем дело швах было бы. Спалился бы Серёга Пахоменко, как Штирлиц с чемоданом радистки Кэт.

Но всё это, как говорится, скучная проза жизни. Основные страсти кипели за пределами школьных стен.

В тот субботний вечер я решил навестить товарища Нефёдова. Дорогого нашего очень занятого агронома, который, видимо войдя в боевой раж, по ходу наполнения закромов Родины, совсем забыл о данном мне обещании помочь с лесом и с сортиром. Да, можете меня осуждать, даже можете кинуть в меня чем-нибудь тяжёлым, но для нас с тёткой столь низкая и неромантичная тема была актуальна как никогда. Ибо ранние осенние дожди подмыли и так на ладан дышащий скворечник, и даже неприхотливой комсомолке Зиночке стало понятно – так жить дальше нельзя! Вопрос надо было решать. И решать срочно. Пока не наступили холода.

Субботний вечерок выдался восхитительно воздушный. Бабье лето радовало нас последними тёплыми деньками, и селяне все как один повыползали на свои подворья, спеша скорее, пока не начались затяжные холодные дожди, доделать всё недоделанное за весну, лето и первые недели осени. В Зимихе меня уже знали многие. Много кого знал и я.

– Митька! – выглянул из-за своего справного забора дядя Вова Потапов. – Что там с досками-та? Я своё-то всё попилял уже.

Циркулярку мы с ним смастрячили, как и договаривались, ещё в первых числах сентября. Да там и работы-то было на пару часов. Сосед и без меня бы справился. Но вот закавыка – Потапов панически боялся электричества. Не знаю, с чем это связано, но отношение у дяди Володи к этому физическому явлению было сродни отношению первобытного человека к молнии – нечто непостижимое, сверхъестественное и оттого ужасное. В общем, прикрутив к клеммнику несколько проводков и бросив кабель к щитку, в понимании товарища Потапова я получил статус великого шамана, аднака!

– Здрасьте, дядь Володя, – звонко и бодро отозвался я. – Как раз к Тихон Лукичу иду по этому поводу. Забыл поди про меня.

– Лукич может, – согласился сосед. – У него забот хватает. Ещё и эти – с района… – он презрительно сплюнул длинной струйкой на землю.

– Сильно нервы мотают? – проявил я сочувствие.

– Да как обычно. Им-то что? Им главное отчитаться. А как на земле дела обстоят – плевать, – махнул он рукой. Высказаться дяде Вове хотелось покрепче, но сдержался при ребёнке – то бишь при мне.

– А что Иванов? – поддержал я беседу. Видно было, что Потапов слегка поддал по причине завтрашнего выходного и его тянет поговорить. Ну а мне не трудно. Коммуникации – наше всё. Мы с Бурым это в умных американских книжках читали, когда по-серьёзному в бизнес вляпались.

– А что Иванов? – удивился дядя Вова. – Иванов официально за линию партии, а на самом деле не позавидуешь ему.

Михаил Иванович Иванов – совхозный парторг. Лично не знаком. Даже не видел. Но слышал много хорошего. Уважают дядьку в селе. А это о многом говорит. Народ у нас непростой. С гонором. Полсела из местных – кержаки, вторая половина – казаки. Это по чётным. По нечётным наоборот.

Пришлых – целинников никто всерьёз не воспринимает. Они сегодня здесь, завтра там. Перекати-поле. Не всех, правда. Кто собирается связать свою жизнь с Зимихой – по-своему поддерживают, уважают и даже гордятся, если человек этот из себя что-то представляет. А сельчане это хорошо чувствуют. Родственницу мою такой и считают. Даже немного блаженной. Потому как всю себя без остатка отдаёт школе и детям. Теперь вот ещё мне немного перепадает.

Я показательно взглянул на подкатывающее к горизонту бордовое солнышко.

– Дядь Володь, пора мне. Стемнеет скоро. Тётка беспокоиться будет. Я как что узнаю у Тихона Лукича, к Вам заскочу – скажу. Договоримся насчёт распиловки.

– Беги, – добродушно кивнул сосед. – Хороший ты парень, Митяй. Хозяйственный, – в приступе всеобъемлющей любви, вызванной алкоголем, заявил дядя Вова. – не то что мой Женька.

Женька Потапов учился на год старше и собирался продолжать учёбу. Хотел ехать в Москву, поступать в автодорожный. Потому и не особо упирался по хозяйству, хотя, что положено сельскому подростку выполнял. Тут в словах дяди Вовы больше прослеживался конфликт отцов и детей, нежели правда жизни. О чём я и сообщил соседу:

– Зря Вы так. Женька поступать собирается. Готовится. Выучится – инженером станет. Ещё гордиться им будете.

– Когда это будет, – покачал головой Потапов, но плечи расправил. – Беги, Митька. Со шпаной не связывайся только. Видал сегодня их у клуба.

Клуба ещё не было – он только строился, а место уже принимало своё сакральное предназначение. Там на выложенных вдоль забора кирпичах и досках собирались местные сливки общества из молодых. Выпивка, гитара, иногда баян, песни, девчонки – те, что посмелей.

– Хорошо, – кивнул я и припустил по улице. Время действительно уже поджимало. Не хотелось возвращаться домой по темнякам. Это в городе асфальт, фонари и милиция. А здесь мрак, колдобины и коровьи лепехи.

Ну и, конечно же, по закону подлости разминуться с весёлой компанией мне не удалось. Я почти проскочил пятак перед клубом, как раздался отрывистый свист и окрик:

– Митька!

Твою же дивизию! Кому я там понадобился. И голос-то знакомый. Оборачиваюсь – здрасьте, мы вас не ждали! Лёха Волохов – дружок мой – тракторист. Пришлось подходить. Тут уже не отмажешься, что не понял, кто свистел и зачем.

– Здорово, Митяй, – парень первым мне сунул грубую ладонь.

– Здоровей видали, – усмехнулся я, крепко сжимая протянутую руку. Ну и пришлось пройтись поручкаться со всеми остальными. К удивлению своему заметил здесь и своих одноклассников. Стёпку Санина, Гуся, Андрюху Шелухина по кличке Шило. Девчонок – Светку Климову, Таньку Архипову и, вот уж совсем неожиданно, Наташку Егорову. Она-то тут как оказалась? Пионерка, активистка и отличница в такой компании. А папка с Вяткой знают?

– Волох, это кто такой? – с приблатнёнными развязанными интонациями, перекатывая в зубах папиросу, поинтересовался долговязый худощавый паренёк с неприятным бегающим колючим взглядом.

– Кореш мой. Митька. С трактором мне помог. Отличный пацан. А это Витёк Копылов, – кивнул на типка Лёшка.

Вот как? Кореш значит. Не замечал, чтобы Лёха в бригаде так разговаривал. А тут пытается казаться. Или там строил из себя правильного, а здесь тот, кто есть на самом деле? Ну и с Копыловым наконец-то познакомились. Нахрен бы мне нужно было такое знакомство!

– А-а-а, Контуженный, – мерзко скривил рот парень, – Зинки-учителки племяш? Выпьешь? – он выудил откуда-то из-за кирпичей открытую бутылку вина с болтающимся на горлышке гранёным стаканом.

– Не пью, – я смотрел ему прямо в глаза. Над пятаком витало напряжение. Парни и девчонки, кто с интересом, кто с испугом наблюдали за нашим диалогом.

– А че так? Не уважаешь?

– А это показатель уважения? – криво усмехнулся я, сжимая скулы. Митяю было страшно, очень страшно. А Серёге Пахоменко было мерзко, что приходится бояться вот этого чмо. Но в этом возрасте два года разницы – это существенно. Силы будут явно не равны. Но назад сдавать нельзя. Тем более видно – Копылов настроен на конфликт. Непонятно только, по какой причине. Просто покуражиться охота или из-за тётки. А может за порезанного Пашу Алмаза предъявить собирается? Хотя это вряд ли. Хотел бы – уже предъявил. Значит просто гниль блатная прёт.

Времена меняются, а люди нет. Вспомнился девяносто седьмой. И вот такие же шныри, пытающиеся наехать на нас с Бурым. Только вместо блатной кепки, тельника и безрукавки-душегрейки одеты они были в бейсболки, футболки с пиндосовскими надписями и кожанки. Крови они нам попили. И ладно бы только нам. Они же на семьи хвост подняли. В общем, пришлось поработать тогда по армейской специальности. Не люблю с тех пор эту публику.

– А ты че борзый такой? – забычил Копылов.

– Мальчики, не надо, – пискнул кто-то из девочек, кажется Наташа.

– Витёк, завязывай, – робко впрягся за меня Стёпка Санин. Ну что же – считается. Остальные, включая Лёху, молчали.

– Завалили хавальники, – бросил за спину Копылов и попёр на меня. – А ты че, пионер, чем дышишь? – он сделал движение, будто хочет ударить меня в пах. Каких усилий стоило этому телу не повестись на детскую провокацию.

– Воздухом, – взгляд быстренько пробежался по окружающим. Нет. За меня никто сейчас слова не скажет. И Лёха молчит. Хотелось взглянуть на старшего товарища, но это могут принять как слабость, как попытку спрятаться за чужой спиной. Нельзя. Сейчас здесь были не люди. Стая. Значит, и законы её. Что ж, дойдёт до дела – придётся мочить Витю. Уходить в сторону, к кирпичам, и там уже оружием пролетариата отмахиваться. Не прибить бы только. Не хочется из-за дурака жизнь себе ломать.

– Борзый, да? А чё, правда, люди говорят – ты легаша пописал?

– Кто говорит?

– Да есть, – его тонкие губы жили своей жизнью на обтянутом бледной кожей лице.

– Нет. Неправда, – пожал я плечами. Ну а что? Ни один милиционер от моих рук не пострадал. Хотя, вру. Как-то после армии разбил я лицо Димке Соколову. Тот вроде как в то время в ОМОНе служил. Но он был не при исполнении, выпросил сам, в той драке и мне досталось, и вообще, мы потом это дело мирно залили «Роялем».