Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Потому что нихрена не меняется у нас в стране. Кто бы ни стоял у власти – князь, царь, император, генсек, какая бы ни была эпоха – всё одно да потому. Героизм одних всегда является прямым следствием разгильдяйства других.

А я тут лежу и мысли гоняю, как СССР спасти? А кому оно надо, это спасение? Что так, что эдак – козья трещина в результате получится. Разве только постараться ради того, чтобы девяностых годов не случилось. И того мирового бардака, с которого я сюда попал в итоге. Но то такое себе. Пустые фантазии. Мания величия.

Я никто и звать меня никак. Тринадцатилетний пацан с контузией. Что я реально сделать могу? Генсеком стать и повести страну по китайскому пути, о котором в моём времени со всех утюгов трындели политологи? Ещё бы знать в деталях, что это за путь такой.

Я не экономист, не политик, не инженер. И бизнес у меня в той жизни был самый простой, приземленный. Строили, ремонтировали – дома, дачи, склады. Технику чужую чинили. Брались за всё, что денежку малую, но стабильную принести могло. Начинали еще в начале двухтысячных, сразу после второй чеченской. Сначала сами, вдвоём со служакой моим бывшим – Васькой Буровым. А что, руки из нужного места растут, голова на месте, инструмент держать умеем. Дури тоже хватало, чтобы от всяких любителей легкой халявы отбиться. Бывало, и жёстко приходилось действовать. Не всегда понятливые рэкетиры и братки попадались. Ну да Бог им судья и земля пухом.

Потом обросли связями, разрослись маленько. Бригады сформировали, народа толкового набрали, технику в лизинг взяли. И всё хорошо шло. Даже кризисы восьмого и четырнадцатого годов нас не сильно зацепили – стройка всегда нужна. Жили, работали, детей растили. Пока под мобилизацию не попали. Сначала я повестку получил, потом Бурый сам в военкомат пришел.

Оно и правильно. Не этих же снежинок малолетних забирать, которые едва запахло жареным, заграницу сдриснули. А у нас ВУСы востребованные, боевого опыта с прошлых командировок хоть отбавляй. В общем, ценные для армии кадры. Только вот Васька в двадцать четвертом году домой вернулся. Без обеих ног. Ну а я теперь здесь.

Чем закончилась дискуссия очкарика Костика и уставшей тётки Полины, я как-то упустил, с головой уйдя в свои мрачные мысли. Вроде не подрались, матом друг друга не крыли, не поругались. Да и видно было с самого начала, что женщина не ради пустого спора завелась. Просто душа у неё за свое дело болит. Ну а Костик просто молодой городской идеалист, не видевший жизни дальше университетской аудитории и палатки в Крыму. Пройдёт с годами это у него. Жизнь обломает, набьет шишек, и станет он обычным циником. К сожалению.

За окном тем временем незаметно опустились густые сумерки. Жара спала, в приоткрытое окно потянуло ночной прохладой и сыростью. Вагон погрузился в полумрак. Тускло горели только дежурные плафоны под потолком. Веки стали наливаться тяжелым свинцом. Пришлось всё-таки слезать со своего Эвереста: перед долгим сном организм настоятельно требовал заглянуть на горшок, пока там свободно.

Целинники уже отрубились, храпели на весь вагон, благоухая тяжелым, настоявшимся перегаром, замешанном на луке. Люди тоже потихоньку укладывались спать. На обратном пути из туалета зацепился взглядом за двух мужичков, присевших на свободную нижнюю боковушку возле титана. Новые. Не видел их раньше в вагоне. Интересно, когда сели? Вроде, не было остановок.

Один был совсем молодой дёрганый, весь какой-то шарнирный пацан лет семнадцати-восемнадцати. Худой, как жердь, в широких штанах. Явно из приблатнённых. Он постоянно крутил в пальцах папиросу, ощупывая бегающими глазками вагон.

А вот второй кадр был куда более интересный и опасный. Лицо неприятное, узкое, хищное, как у хорька. На фалангах пальцев отчетливо виднелась синева наколок. И глаза такие рыбьи, пустые и в то же время невероятно цепкие, оценивающие. Серьёзный дядя. Воровской масти, судя по выбитым крестам на костяшках.

Проходя мимо, я почувствовал, как он скользнул по мне царапающим, холодным взглядом, задержался на секунду, оценивая, и тут же надвинул свою бесформенную коричневую кепку на самый лоб, сделав вид, что спит. Плохие попутчики. Очень плохие. Не нравятся мне они.

Вернувшись в свой отсек, я забрался наверх. Соседи уже спали. Зинаида с Ирочкой тихо посапывали, накрывшись тонкими простынями. Захар, раскинувшись на боковушке и свесив руку вниз, посвистывал носом, иногда смешно подхрюкивая сквозь приоткрытый рот. Долговязый Костик кое-как скукожился на верхней боковой полке в позе эмбриона, повернувшись спиной в проход. Полина храпела, но в меру – не как трактор, зато на хорошую бензопилу вполне тянула. Лишь бы сильней не завелась, она может, я это уже знал. Прошлой ночью намучались. Ничего, потерплю, если что – эта ночь у нас в поезде последняя. Скоро будем в Омске, а там уже и до нашей Татарской рукой подать – меньше двух часов.

Под монотонный перестук колёс на стыках и мерное покачивание вагона я задремал. Спал чутко, армейская привычка никуда не делась даже в новом теле. Проснулся от какого-то невнятного шебуршания внизу. Тихого, едва уловимого шороха, который выбивался из общего звукового фона спящего поезда. Открыл глаза, не меняя позы и дыхания.

В проходе, прямо напротив меня, опершись рукой с синими наколотыми перстнями на край моей полки, стоял виденный мной давеча возле титана урка в коричневой кепке. А его молодой, дерганый напарник в это время, присев на корточки, тихонько тащил из-под нижней полки Захара его новенький чемодан. В ту же секунду, повинуясь какому-то животному инстинкту, урка поднял голову, и мы встретились с нми взглядами.

Я не успел даже дернуться. Бесшумно, словно ночной призрак, бандит перетёк в наш закуток, и у меня перед глазами, в тусклом свете вагонного ночника, тускло сверкнула узкая сталь заточки.

– Тихо, пионер, тихо, – засипел он едва слышно, наклонившись ко мне и обдав густой, тошнотворной вонью гнилых зубов, немытого тела и табака. – Вякнешь – попишу!

Я инстинктивно заёрзал спиной по жесткой стене, вжимаясь в нее и пытаясь хоть на миллиметр отодвинуться от подрагивающего у моего лица лезвия.

– Не дёргайся, шкет, – опять раздалось змеиное шипение. Острие заточки слегка кольнуло меня в ключицу через ткань рубашки. – Будешь паинькой – останешься живой.

Я бы, может быть, ему и поверил. Если бы был настоящим тринадцатилетним Митяем, напуганным до икоты. И если бы не поймал его взгляд из-под козырька кепки. Холодный. Равнодушный. Проверять на своей шкуре, выполнит он своё обещание или нет, как-то совершенно не хотелось.

Мозг заработал с бешеной скоростью, просчитывая варианты. Что делать? Оттолкнуть его ногой? Так он, по сравнению с моим щуплым телом, лось здоровый. Пока буду бить, он успеет резануть по горлу. Закричать? Та же беда. Мысли метались в черепной коробке, ища выход из тупика. Ещё и правая рука, которую я во сне засунул под подушку, подзатекла от неудобной позы, заколола противными мелкими мурашками.

Пытаясь прогнать онемение, я осторожно, чтобы не привлечь внимание урки, зашевелил пальцами, сжимая и разжимая кулак. И наткнулся на гладкую рукоять. Финка! Я же её тогда, так и не убрал в сидор. Забыл, заслушался соседей, задумался о своей прошлой жизни. А сейчас моя рассеянность оказалась, ой как, кстати.

– Ну что ты там возишься? – урка недовольно, не поворачивая головы, зыркнул вниз на своего напарника.

Тот как раз вытащил чемодан Захара из-под полки и, тяжело дыша, поднимался с корточек. Внимание бандита на долю секунды переключилось. Рука с заточкой, нависшая надо мной, чуть дрогнула и отклонилась.

Сейчас или никогда. Второго шанса не будет.

Я уже потихоньку, миллиметр за миллиметром, вытянул финку из ножен. Кисть слушалась уже лучше, по крайней мере, несмотря на лёгкое покалывание в пальцах, рукоять я сжимал вполне уверенно.

Хлёстко, всем телом вложившись в удар, словно разжатая стальная пружина, я выкинул из-под подушки правую руку. Вонзил блеснувшую в полумраке вагона сталь в предплечье бандита. Идеально было бы, конечно, загнать под ключицу или в шею, чтобы наверняка, да побоялся не достать.

Лезвие вошло в мясо с влажным хрустом. Вор глухо, по-звериному взвыл. Заточка выпала из его разжавшихся пальцев и звякнула о край столика. Только вместо того, чтобы отшатнуться, он, движимый болью и яростью, рванулся вперед и вцепился здоровой рукой мне прямо в горло.

Его молодой напарник внизу, услышав сдавленный вопль и лязг металла, с перепугу рванул по коридору прочь. Но в темноте споткнулся о вытащенный им же самим в проход чемодан Захара. С грохотом и сдавленными матерками он растянулся на грязном полу. Тут же послышались сонные маты проснувшихся целинников, возня и быстро удаляющийся в сторону тамбура топот молодого вора.

Я задёргался, тщетно пытаясь вдохнуть воздух и отцепить от себя твёрдые и сильные, как клещи, пальцы. В глазах уже темнело, когда сквозь муть разглядел Захара опускающего на голову бандита свой мощный кулак.

Глава 3

Удушливый, надсадный кашель никак не хотел униматься. Горло горело так, будто я наглотался раскалённых гвоздей. Согнувшись пополам, пуская слюни, я судорожно хватал ртом спёртый, пропитанный угольной гарью вагонный воздух. Перед глазами плыли радужные круги, то сужаясь, то расплываясь мутными пятнами. Где-то внизу тихо и тоненько подвывала Ирочка, наматывая на кулак и без того расшатанные нервы. Встревоженно, наперебой галдел весь плацкартный вагон.

Сквозь выступившие на глазах слёзы проявилось обеспокоенное лицо Захара. Он, тяжело и прерывисто дыша, тряс ушибленной рукой и смотрел на меня совершенно ошалелыми глазами:

– Живой?

Хотел ответить, но из груди вырвался лишь тихий, разрывающий гланды битым стеклом хрип. Я аккуратно коснулся пальцами шеи. Урод успел прихватить крепко, умело. Ещё чуть-чуть – и амба! Закончилась бы моя целинная эпопея, толком не начавшись! Жаль, не убил гада!

– Митечка, что с тобой⁈ Ты в порядке⁈

А вот и Зинаида очнулась! Сейчас утопит в заботе и слезах!

– Нормально всё, – собравшись с силами, выдавил я, но вырвавшийся надсадный хрип только усугубил ситуацию.

К причитаниям тётки тут же присоединилась Полина. Женщины, угомонитесь! Что же вы так разгалделись-то⁈ И так голова раскалывается, в висках молотит, будто там застрял отбойный молоток! Нет, определённо печально, что не наглухо ушатал гниду. Проблем и так теперь будет выше крыши. А тут хоть какое-то моральное удовлетворение получил бы.

Чёртово малолетство. Слабое, совершенно не развитое тело. Да еще, похоже, не доедал парень – мелковат для своего возраста. Ничего, это поправимо. Даст Бог, выберусь из этой передряги – налягу на тренировки с двойным энтузиазмом. А то так пришибёт ненароком какой-нибудь ухарь на ровном месте. Ещё про безопасную жизнь в Советском Союзе рассказывали! Нормальная такая безопасность. Сначала снарядом мальца едва не убило, потом отмороженный на всю голову урка чуть на тот свет не спровадил прям в поезде.

– Что он полез-то на тебя? – среди царящего в купе бедлама раздался относительно спокойный вопрос Захара.

– Ч-чемодан. Воры, – спазм немного отпустил. Потирая саднящую шею, я кивнул в коридор, под ноги Захару.

Инженер быстро обернулся, взглянул вниз и вновь посмотрел на меня, мгновенно изменившись в лице:

– Митька! Да ты… – он поднял огромную, слегка скрюченную ладонь, чтобы в порыве чувств хлопнуть меня по плечу, но вовремя остановился, видимо, соразмерив моё тщедушное тельце и свою лапищу. – Там же чертежи! Работа целого КБ за полгода!

Он поспешно наклонился над уркой, ухватив того за плечо, но тут же отдёрнул руку и изумлённо уставился на липкую тёмную кровь на пальцах. – Это что это? Это как это? Это я его, что ли?

– Я, – просипел я с верхней полки, перекладывая тяжесть тела на локоть. – Ножом. П-п-перевяжи-те. Сдохнет же.

Мне было совершенно не до реверансов типа «взрослый – ребёнок». Потихоньку подступал неизбежный адреналиновый отходняк. Для старшины Пахоменко подобная ситуация – тьфу, ничего особенного, бывало в сотни раз хуже и кровавее. А вот Митьку Жукова начало банально потряхивать. Ещё эти жалостливые, никак не желающие угомониться тётки.

– Т-т-тёть Зин, нормально всё. Отдышусь, и всё п-п-пройдёт, – каждое слово давалось с огромным трудом, проходя через травмированную гортань, но женщину надо было срочно успокоить.

Свет в вагоне вдруг мигнул и стал заметно ярче.

– Граждане, что у вас здесь происходит? – наконец явил нам свой заспанный, недовольный лик проводник в помятом кителе.

– Воры у нас здесь происходят! – зло высказался Захар, поднимая голову. – Развели тут бардак! Милицию зови! Спят, поди, пока жульё пассажиров чистит.

При этом инженер довольно сноровисто перетянул руку урки чуть выше раны простым вагонным вафельным полотенцем. Здесь они не те носовые платочки, что выдаёт своим пассажирам modern-сервис, а вполне себе полноценный, плотный кусок материи с полметра длиной. Вор глухо застонал, приоткрыв мутные, налитые дурной злобой глаза. Захар, ничтоже сумняшеся, выдернул у него из штанов кожаный ремень и, грубо развернув бандюгу лицом в грязный вагонный половичок, споро стянул ему за спиной руки.

– Сука! – выдохнул урка сквозь зубы неизвестно кому. То ли мне, то ли Захару, то ли нам обоим разом, а может, и вовсе, так ругал свою бедовую, непутёвую жизнь.

– Заткнись! – инженер легонько сунул огромным кулачищем оборзевшему вору под рёбра и тут же повернулся к чемодану.

Заскорузлыми, чёрными от впитавшегося за долгие годы машинного масла пальцами он открыл застёжки и, небрежно выкинув на полку личные вещи, с настоящей нежностью провёл ладонями по большим картонным папкам и парочке длинных тубусов. – Вот они. На месте, родные. Митька – мужик! Спёрли бы – даже не знаю, что делал бы! Меня мои же ребята прибили бы! Темную устроили!

Сквозь накопившуюся в коридоре толпу зевак с трудом протиснулись двое в милицейской форме. Молодой сержант лет двадцати, со сбитой на самый затылок фуражкой и нагловатым, хозяйским взглядом грузный, красномордый старший лейтенант с заспанным лицом. Ну точно подушку давил служивый.

– Старший лейтенант линейного отдела милиции Потапов, – небрежно вскинул руку к белой фуражке мордастый и ткнул большим пальцем в молодого напарника: – Сержант Соколов. Что тут у вас случилось?

– Да вот, вора поймали, – легонько пнул лежащего на полу урку Захар, вытирая руки о штаны.

– Не вор я! Мимо проходил, а шкет бешеный на меня с ножом кинулся! – загнусил с характерными блатными интонациями тот, даже не пытаясь подняться.

– А чемодан тоже Митяй из-под полки вытащил⁈ – озверел Захар, моментально наливаясь багровой кровью.

– Спокойно, гражданин, разберёмся, – тут же осадил его старлей, поднимая ладонь.

– Товарищ старший лейтенант, тут и правда кровища! – протянул сержант, склонившийся над блатным. – Ты что, пацан, – он навис надо мной, больно дыхнув прямо в лицо ядрёным луковым перегаром, – охренел⁈ Да ты по сто восемьдесят второй в колонию поедешь! Лет на пять!

– А ну-ка отошёл от него! – вдруг рявкнула неожиданно жёстким, стальным голосом Зинаида.

Я и не знал, что она так может. А казалась из себя таким цветочком нежным, тихой домашней женщиной. А смотри-ка, прорезался характер!

– А Вы кто будете? – насупился сержант.

– Тётя я его! – женщина мгновенно поднялась с места, оттесняя сержанта плечом и полностью закрывая меня собой.

– Вместе с ним и сядешь! – брызнул слюной Соколов, тем не менее, отступая на шаг назад. Но, споткнувшись об урку, едва не завалился спиной на своего начальника.

– Эй, осторожней, начальник! Затопчешь! – донеслось снизу, с пола.

– Заткнись! – огрызнулся сержант, едва удержав равновесие.

– Соколов! – старлею явно надоели эти бессмысленные препирательства. – Ну-ка отошёл от мальца. Иди вон, пассажиров опроси, а я тут сам разберусь.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – нехотя протянул сержант, волком глядя на меня и на защищавшую меня тётку.

В это время Потапов, наклонившийся над лежащим уркой, удивлённо протянул с явными глумливыми интонациями: – Ну надо же, кто у нас тут. И здравствуйте, Пал Андреич. Какими судьбами у нас? Вы же в Перми, в лагере должны сейчас быть, если не ошибаюсь.

Вор лишь глухо скрипнул зубами и через силу выдавил:

– Не твоё дело, мусор.

– Моё, ещё как моё, – старлей выпрямился с таким довольным лицом, будто только что выиграл в государственную лотерею миллион рублей. – Соколов, тудыть твою в качель, – почти с нежностью, как к любимой девушке, обратился он к сержанту, – а ты у нас ориентировочки на дежурстве смотришь хоть иногда?

– А как же, товарищ старший лейтенант! – бодро отрапортовал сержант, но глазки-то у него забегали по сторонам.

– Так какого такого… – старлей запнулся на полуслове, – ты… – старлей снова запнулся, быстро обведя взглядом собравшихся вокруг людей, среди которых оказались и женщины, и маленькие дети, – разгильдяй, – наконец нашёл хоть какую-то цензурную замену тому слову, которым он реально хотел окрестить Соколова, – на пацана наезжаешь, когда он нам самого Пашу Алмаза поймал⁈

– Какого Пашу Алмаза? – буквально округлил глаза молодой сержант.

– Такого, мать твою! – окончательно вызверился старлей. – Бабушкин Павел Андреевич, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, рецидивист! Я статьи его перечислять устану! На него ориентировка у нас в линейном отделе на самом видном месте висит!

– Так кто же знал-то, Семён Игнатьич?

– Вася, – сквозь зубы процедил Потапов, – Христом-богом, иди, опрашивай свидетелей, пока я тебя не пришиб у всех на глазах. И хоть здесь не напортачь. Мы с тобой ещё отдельно поговорим. За службу. И за жизнь.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – уныло отозвался сержант и повернулся к зевакам: – Граждане! Прошу всех разойтись по своим местам и приготовить документы! – зычно на весь вагон гаркнул он, и люди дисциплинированно потянулись к своим полкам, громко и оживлённо обсуждая произошедшее.

А Потапов подошёл ближе к моей полке:

– Дмитрий?

– Жуков Дмитрий Анатольевич, – тут же отозвалась за меня тётка.

Милиционер кинул на неё мимолётный, изучающий взгляд:

– А сам он говорить не может?

– Могу, – просипел я, с трудом проталкивая воздух.

– Что хрипишь? Простыл, что ли, в дороге? – вполне участливо спросил милиционер.

– Д-душил, – я убрал руку от шеи, где, по всей видимости, уже начали наливаться налитые темной кровью синяки. От проклятого заикания горло разболелось ещё сильней.

– Ах ты ж, мать твою! – ахнул Потапов, слегка пнув носком сапога рецидивиста. – Совсем охренел! На детей кидаешься!

– Товарищ милиционер, – укоризненно посмотрела на старлея тетка.

– Извините, гражданка, – полное красное лицо стало почти бордовым. Его же так удар хватит.

– Пёс он бешеный, а не ребёнок! – выплюнул Алмаз одновременно с теткой, пытаясь расслабить скрученные за спиной руки.

– С ним второй б-был, – скривился я. Каждое выдавленное слово отдавалось резкой болью в затылке.

– Так что же ты молчал⁈ Узнаешь его, если увидишь?

– Не спрашивали. Узнаю, – кивнул я.

Скользнув с полки вниз, я жадно приник к чьему-то оставленному на столике стакану в красивом узорном подстаканнике с остывшим чаем. Сделал несколько больших глотков, смывая горечь и сушь.

Урка зло клацнул зубами прямо возле моей ноги, явно решив напугать напоследок: – Освобожусь – кончу, щенок! – прошипел он с ненавистью.

Только бояться какой-то мразей мне не хотелось совершенно. Я, слегка оскалившись, склонился над ним. И в этот момент смотрел на бандита вовсе не тринадцатилетний пионер Митя Жуков, а опытный снайпер Сергей Пахоменко, у которого за спиной было солидное личное кладбище:

– Б-буду ждать, – тихо прошептал ему я на ухо. – Обязательно п-приходи.

Паша от неожиданности дернулся, судорожно пытаясь отодвинуться подальше к перегородке.

– Точно бешеный… – выдохнул он, заметно побледнев и глядя на меня неожиданно испуганными глазами.

– Парень, оставь его, – слегка потрепал меня по плечу милиционер. – Он своё теперь получит по полной программе. Пойдём. Второго по вагонам поищем, пока не смылся.

– Никуда он не пойдёт! – снова решительно вступила в разговор тётка Зина. – Он и так из больницы только-только выписан!

И тут же ей активно поддакнула молчавшая до сих пор Полина:

– Ишь чё удумали! Мальчишку с собой тащить! Ворюг по поезду ловить!

Потапов растерянно посмотрел на спорящих женщин. Я аккуратно дёрнул его за рукав форменного кителя:

– П-пойдём-те, – получилось опять с запинкой. Ну не привык я ещё выкать всем подряд, как полагается тринадцатилетнему воспитанному советскому ребёнку. – Т-тёть Зин, надо, – твердо посмотрел я на молодую женщину, в глазах которой плескалась неподдельная, почти материнская тревога за меня. Повезло мне здесь с родственницей. Интересно, почему у нее своих детей нет? Или есть? Мы ведь практически и не общались. Она занималась бумажками, а я самокопанием. Надо исправляться. Не сейчас. Не в поезде, точно. Будет еще время.

Пока она возмущенно ловила ртом воздух, двинулся по коридору в ту сторону, куда ранее завалился молодой сообщник. Вряд ли, чтобы быстро убежать, тот перепрыгивал через лежащий чемодан и толпу. Валил куда быстрее.

Вспомнив еще об одном деле, я резко остановился и показал пальцем на пол под полку:

– Т-там нож его д-должен быть.

– Так он ещё и с ножом на тебя лез⁈

Я молча кивнул.

– М-да, – качнул головой старлей. – Соколов! – громко крикнул он напарнику.

– Здесь, товарищ старший лейтенант! – тут же показалось из соседнего отсека лицо сержанта.

– Тут где-то нож этого ухаря валяется. Найди быстро. Только руками не хватай, понял? Чтоб отпечатки пальцев не стереть.

– Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! – зная, что перед этим сильно проштрафился, Соколов проявлял недюжинное служебное рвение и энтузиазм. Мы ещё не успели дойти до конца вагона, а молодой милиционер уже вовсю ползал по грязному полу, заглядывая под полки.

Дальнейший осмотр поезда производили деловито и быстро. Потапов коротко представлялся, осматривал каждое купе и плацкартные отсеки, а я пристально вглядывался в лица пассажиров, отрицательно мотая головой и искренне удивляясь, как невероятно быстро разнеслись по поезду самые дикие слухи. Причём уже через два вагона от нашего обсуждали не банальную кражу чемодана с документами, а зверское убийство. Якобы убили молоденького милиционера, которого всем было: «Ой, как жалко-то, совсем ещё мальчишка!». И что в поезде орудует огромная банда рецидивистов, поэтому никому не разрешают отходить со своих мест и даже в туалет не пускают.

Стоило мне и Потапову появиться в дверях очередного вагона, на нас тут же набрасывались с взволнованными вопросами. Вернее, набрасывались на старлея, а на меня особого внимания никто не обращал. Кому интересен обычный тринадцатилетний пацан? Только под ногами крутится у серьёзных взрослых людей!

Попутно милиционер потихоньку пытался расспросить меня про жизнь. Я отвечал скупо, максимально односложно. Вовсе не потому, что пытался что-то скрыть. Просто было реально тяжело говорить, каждый звук отдавался пульсирующей болью в распухшей гортани.

– Откуда едете-то?

– Из Смоленска.

– В гости к тётке направляешься?

– Жить.

– Во как… А родители что же?

– П-погибли.

– Извини, парняга, – по голосу старлея действительно чувствовалось, что ему стало неудобно за то, что задел больной для ребёнка вопрос. – А заикаешься отчего? Сперепугу, что ли?

– К-к-контузия.

Он резко остановился прямо посреди коридора и внимательно посмотрел на меня.

– Это где ж тебя так прижало?

– Д-дома. Т-тётка расскажет, – я невольным движением провёл рукой по шее, где до сих пор ощущалась стальная хватка твердых и сильных как клещи пальцев бандита.

– Извини. Не подумал, – смутился Потапов. – Меня вот тоже в сорок четвёртом контузило, – он грустно и как-то виновато улыбнулся, поправляя фуражку. – Под Радомом. Город такой в Польше, слыхал? Я же двадцать шестого года рождения. Весной призвали, короткая учебная рота и сразу на фронт. А там… – он досадно махнул рукой, – в первый же день шальным снарядом прикрыло. Вот и получилось: на фронте вроде как был, а толком повоевать и не повоевал. Обидно было тогда – страсть! А сейчас сижу, думаю – повезло ведь…

Старлей своим незамысловатым рассказом просто пытался меня по-человечески поддержать. Как умел. По-человечески. Судя по всему, мужик он был добрый, простой и весьма компанейский.

Вот мы и дошли до самого последнего вагона. И опять абсолютно без результата.

– Ты точно его не пропустил? – нахмурился Потапов, осматривая последних пассажиров.

– Т-точно.

Старший лейтенант открыл тяжелую дверь в последний прокуренный тамбур и сходу грязно, сочно выругался. Я выглянул у него из-за спины и сразу увидал открытую настежь, хлопающую на ходу дверь.

– Ушёл, гад! На ходу спрыгнул! – Старлей досадно посмотрел на меня. – Эх, паря. Что ж ты раньше-то про второго не сказал?

Я лишь молча пожал плечами. А правда – чего я молчал? Да, растерялся! Как самый настоящий пацан! Коим, собственно, по текущему возрасту и являюсь сейчас. Потому что прежний Сергей Пахоменко такой глупый косяк никогда бы не упорол. И не заливался бы сейчас краской перед этим добродушным старшим лейтенантом. И как научиться переключаться между двумя личностями? Или меня так и будет теперь колбасить туда-сюда всю оставшуюся жизнь?

– Ладно, проехали. Пойдём обратно, – хлопнул меня по плечу Семён Игнатьич. – Ты всё равно молодец, Димка. Самого Пашу Алмаза взял! – он весело и искренне хохотнул. – Пионер! Да ему же теперь с такой «славой» в лагере вообще житья не будет! Свои же прохода не дадут.