Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Митяй

Небольшое предисловие

Дорогой читатель!

Прежде чем ты начнёшь читать эту книгу, думаю, тебе нужно знать: эту книгу я пишу в первую очередь для себя. Просто среди всего того, что сейчас творится в мире, хочется хоть ненадолго вернуться в непередаваемую атмосферу дружбы, тепла и взаимовыручки, которую я помню из далёкого детства.

К посиделкам с гитарой и баяном под черёмухой на берегу Иртыша. Где у родителей своя компания, а у нас – своя. К писку комаров и запаху запечённой в углях картошки. К сельским танцам в клубе с девчонками, вином и обязательной дракой. К тому профессиональному братству, когда после работы наши отцы, а потом и мы не спешили домой, а оставались, чтобы за бутылочкой (не без этого) посидеть спокойно и обсудить какие-то горячие рабочие моменты. К беззаботному школьному детству, запомнившемуся по историям родителей, а потом и по своему развесёлому опыту.

Эта история не только или, вернее, не столько про Советский Союз. Она в основном о людях. О тех, кто вставал затемно, чтобы в мороз и в зной поднимать целину, кто укладывал шпалы в вечную мерзлоту, кто штурмовал космос, имея за плечами лишь арифмометр и невероятную, почти безумную веру в свои силы.

К СССР сегодня можно относиться по-разному. Страна эта была огромной, сложной, противоречивой. В ней хватало и нелепостей, и трагедий, и ошибок, которые аукаются до сих пор. Но есть вещи, которые не отменить и не переписать, – те времена были временами гигантов.

И эта книга – дань памяти не государству, не идеологии. Это дань памяти миллионам безымянных работяг: геологов, трактористов, учителей, солдат, вернувшихся с войны и сразу вставших к станку или к плугу. Тем, кто сворачивал горы не ради денег и наград, а потому что за ними были их семьи, города и сёла и Великая держава, которой можно гордиться. Которая была на всех одна. Для русских, украинцев, киргизов, казахов, таджиков и ещё 123 народов, населяющих эту огромную территорию.

И ещё. Мне очень хочется рассказать о стране, какой её запомнил я. Какой её помнит моя мама. Какой её помнил отец. Их друзья.

Да. Я постараюсь здесь спасти СССР. Хотя бы просто для того, чтобы не случились 90-е. Чтобы не случилось то, что происходит с миром сегодня.

Если тебе, дорогой мой читатель, это не интересно или претит моё восприятие тех времён, просто закрой эту книжку и не начинай её читать. Не надо. Побереги себя и свои нервы. Ну а кто всё же решится – надеюсь, вы не пожалеете о своём выборе. А я приложу для этого все свои усилия.

Глава 1

– Музыкант, мы сделали его, слышишь? Сделали! – радостно зашипел Малой.

– А то ж, – удовлетворённо хмыкнул я, оскалившись кровожадной усмешкой.

Этот сраный бритиш попил нам немало крови. Последние две недели наша рота несла потери стабильно, изо дня в день, и всегда по одному сценарию. Аккуратная работа снайперской пары, бьющей из серых зон, и быстрый отход. Причём каждый раз использовалась новая лёжка.

Устраивали сафари на наших парней, как в тире. Разведка донесла: зашёл какой-то высокопоставленный хрен из ихних SAS, привёз новые игрушки, обкатывал тактику. Ну вот и дообкатывался, чудило. Я этих контрацептивов натовских ещё пацаном в чеченской зелёнке на ноль множил, когда они там инструкторами при бородачах тёрлись.

Мы пасли его трое суток. Посидели над картой, поползали по серой зоне. Прикинули, где он может появиться в следующий раз, и устроили засаду. Одну перспективную точку взял на себя Морячок с напарником, вторая досталась мне с Женьком.

Жара под тридцать пять, пот выедает глаза, слепни размером с фалангу пальца грызут, а шевелиться нельзя. Засекут – или артой накроют, или птичек наведут. Да и дичь спугнём. Зря, что ли, тут мучились столько времени?

Но дождались. Там, где и предполагали. Засекли по едва заметному блику. Ай как неаккуратно, сэр. Профи так не работают. Но этот брит был самоуверен. Слишком верил в свою модную маскировку и в то, что аборигены по ту сторону прицела тупее его.

Вот и сейчас лично видел в оптику, как разлетелась дурная головешка от тяжёлой пули из моего «Сумрака». Тело осело мешком. Но на всякий случай уточнил у наблюдателя:

– Малой, зафиксировал?

– А то ж, – зеркально отозвался напарник, растянув лыбу на всё конопатое лицо.

Он молодой у меня. Пацан совсем. Двадцати нет. Подписал контракт сразу после срочной. И ведь не за рублём пошёл, что в наше время редкость. По зову сердца. Женька сам из Донецка. У него ещё в шестнадцатом братишку младшего осколком снаряда убило прямо во дворе у дома, на детской площадке. Вот он и закусился.

В армию сам пошёл, не косил ни разу. И на «ноль» попросился осознанно – мстить. На распределении я его и приметил. Забрал себе. Жалко стало. Пропадёт в штурмах пацан. А так – при мне и при деле. Снайпер из него мог выйти толковый – терпения вагон, глаз зоркий, чуйка, как у старого волка.

– Уходим. Он точно не один был, – поторопил я молодого.

Видел, как в прицеле мелькнуло миловидное девичье лицо. Споттерша. Местная, скорее всего. У них сейчас модно девок в снайперские пары пихать – усидчивые, аккуратные. Не успел снять стерву. Затвор передёрнул, но она уже ушла в перекат, свалилась за бруствер. Сильно жить, видать, хотела.

– Сейчас прилетят птички по наши души. Давай, Женёк, сворачиваемся. Живо, живо!

Мы поползли по засыпанной мусором и сухими ветками канаве, стараясь слиться с бледно-жёлтой истрескавшейся землёй. В небе уже нарастал противный, зудящий комариный писк. FPV-дроны или разведчики – неважно. Нас срисовали.

Только вот лайм, видимо, оказался слишком важным, и хохлы не поскупились, накрыв весь квадрат тяжёлым калибром. Уйти мы категорически не успели. Сначала земля глухо дрогнула, потом ударило по ушам так, что лопнули перепонки. Сто пятьдесят пятые. И только. Они положили пакет кассетных, а потом начали ровнять посадку фугасами.

Как там у Твардовского?

Я не слышал разрыва,

Я не видел той вспышки,

Словно в пропасть с обрыва,

И ни дна, ни покрышки…

Для Малого оно так, наверное, и было. У меня же тоже всё по классике, только в ином антураже, куда более простом и грубом.

Раненый под Аустерлицем князь Болконский смотрел в бесконечно высокое, безмолвное небо и думал о плывущих по нему облаках, тишине и о том, как ничтожно всё земное перед этим вечным покоем.

Ну а я ни хрена не князь. Не посещали меня мысли о вечности и бренности бытия, и небо я не видел. Всё заволокло серой пылью и гарью. На зубах скрипел песок. Не в силах отвернуться и отвести взгляд, я смотрел на вытекающий из проломленного черепа Женьки Малого мозг, на глаз его, висящий на кровавой нити. И не думал я ни о долге, ни о Родине, ни о том бритише, которого мы только что так красиво убрали.

Было лишь дикое, звериное желание жить. Животный инстинкт, заставляющий разорванные в хлам лёгкие хватать раскалённый воздух, пропитанный тротилом. Но даже оно – это последнее, за что цепляется слабая человеческая плоть, – стремительно таяло, уходило из меня вместе с кровью, толчками выливающейся из пробитого осколками тела. Ног я уже не чувствовал. В животе пекло так, будто туда засунули раскалённый лом.

Я хорошо помню, как умер. Помню, как земля уходила из-под спины, оставляя ощущение падения в бездну, как стыла кровь, как коченело тело, как наползала вязкая обволакивающая тьма. Сердце сделало последний жалкий рывок в груди и остановилось.

И не было никакого света в тоннеле, ангелов и чертей. Никакого суда, никаких пророков. Был только липкий мрак и… голоса. Нудно бубнящие, ввинчивающиеся в разрывающийся болью на тысячи осколков мозг голоса. Бу-бу-бу-бу… В одночасье сменившиеся реалистичным, как кинофильм, бредом.

Запах свежесваренного кофе на уютной кухне. Девяносто восьмой год. Моя первая квартира в Ростове, купленная на деньги с удачного контракта. Одетая в её любимый синий в горошек халатик Ленка смеётся, откидывая со лба непослушную прядь. На плите шипит турка.

– Просыпайся, соня, мы же с Маринкой в парк собрались…

Я хочу ответить ей, хочу сказать, что люблю её, что больше никуда от них не уеду. Не будет никаких командировок, никакой Чечни, никакого бизнеса, просто будем жить. Но голос жены вдруг ломается, меняет тембр, искажается, как зажёванная магнитная лента, и вот уже пахнет не кофе, а парным молоком, мышами и хозяйственным мылом. Тёплые, шершавые от тяжёлой работы руки ласково гладят меня по голове:

– Димка, вставай, лисички, чай, сами себя в лесу не соберут. Утрешняя роса сошла, пора идти.

Какой Димка⁈ Я не Димка, я Сергей! Пятьдесят с лишком лет, как Сергей! Ветеран двух чеченских, бывший музыкант, лабавший в ресторанах в девяностые, бывший бизнесмен, прогоревший и снова поднявшийся в нулевые, и нынешний снайпер-разведчик с позывным «Музыкант». У меня седина на висках и две контузии.

Снова рывок. Картинка меняется, бьёт по глазам. Ярко-жёлтый велосипед, купленный в «Триале». Маринка визжит от восторга и страха, вцепившись в руль и изо всех сил крутя педали. Я бегу следом, придерживая её за седло. Яркое летнее солнышко играет золотистыми лучиками в развевающихся волосах дочери, отражается от заколки с блёстками.

– Папа, отпусти, я сама!

И этот звонкий детский смех вдруг перетекает в другой – чужой, незнакомый и в то же время до боли родной.

Лес. Воздух вокруг густой, тяжёлый от прелой хвои и грибной сырости. Взмывает вверх русая коса сестрёнки Вальки. Она резко оборачивается, хитро щурит глаза и хвастливо показывает мне крепкий боровик, срезанный под самый корешок.

– Копуша ты, Митька! Я вот уже полкорзинки набрала!

Задавака. Я злюсь, но виду не подаю. Нельзя! Я – единственный мужчина в семье!

Отец погиб. Он был офицером. Командиром. Где погиб, как? Война-то уже давно закончилась! Просто в один, отпечатавшийся в памяти чёрно-белым день к нам пришли его друзья. Они о чём-то говорили с мамой на кухне вполголоса, а она плакала. Мама потом часто плакала – почти каждый день. А через месяц мы уехали из военного городка в деревню, в старый материнский дом, доставшийся ей от родителей.

Две жизни захлёстывали друг друга, перемалывая меня в труху. Я тонул в чужих воспоминаниях, не в силах отделить свои от навязанных. А затем остался лишь один повторяющийся морок: оглушительный удар, белая вспышка и полная глухота. И в этой тишине, где-то на границе сознания, сливались воедино изувеченное Женькино тело на сухой запорожской земле и брошенная в траву тряпичная кукла с растрёпанной, на глазах окрашивающейся алым, русой косой сестрёнки Вали. Старый немецкий неразорвавшийся снаряд, пролежавший в земле пятнадцать лет, дождался своего часа.

Очнулся в пропахшей хлоркой, карболкой и дешёвыми лекарствами палате. Высокий потолок с жёлтыми пятнами потёков по углам. Из чёрной тарелки радиоприёмника на стене бубнили про успехи целинников, про товарища Первого секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Никиту Сергеевича Хрущёва, про выполнение плана познаньскими машиностроителями и клеймили позором греческое фашистское правительство, требуя свободу для какого-то Манолиса Глезоса.

Что за хрен с горы этот Глезос, или Манолис, чёрт его забери, что о нём непрестанно трещат из матюгальника⁈ И почему в 1959-м в Греции фашистское правительство? Мы же фашистов в сорок пятом победили. Это потом они голову опять подняли, уже в моё время. А в пятьдесят девятом вроде не было такого? Да и с греками мы дружили, кажется? Онассис там, коммунисты, партизаны… Ещё Высоцкий что-то такое пел… или я вообще всё путаю?

Сознание насквозь прагматичного, битого жизнью человека отказывалось верить в происходящее. Какой к чертям собачьим тысяча девятьсот пятьдесят девятый год⁈ Как я оказался Димой Жуковым – тринадцатилетним вихрастым конопатым подростком с худыми, покрытыми ссадинами и цыпками руками и упрямыми серыми глазами?

Я пытался отгородиться от этого, старался не смотреть в мутное зеркало над умывальником, убеждая себя, что это лишь затянувшийся морок после тяжёлого ранения и я вот-вот очнусь в ростовском госпитале. Но морок не проходил. За окном шумели берёзы, по улице громыхал рессорами старый ГАЗ-51, привозящий на кухню продукты, а в палату то и дело заходили люди в старомодных белых халатах с завязками на спине. Я такие только в кино и видел.

Настоящая боль накрыла чуть позже, когда окончательно пришло осознание, что это не бред, что вот это вот всё – потрескавшийся белёный, с желтизной потолок, будящий нас гимном СССР и последующими новостями в шесть утра радиоприёмник, строгая, высушенная, как вобла, санитарка тётя Дуся и хохотушка-медсестра тётя Нина – навсегда. Какие, к лешему, тёти⁈ Они мне в дочки годятся! Нине этой от силы лет двадцать. А Дусе тридцати нет, хоть и выглядит она старше.

Тогда на меня и накатила жуткая, беспросветная тоска. Тяжёлая, глухая, сковывающая сердце непроходящей ноющей болью по навсегда оставшимся в недосягаемом теперь две тысячи двадцать шестом году жене и дочери. Я никогда не увижу, как Маринка закончит институт. Не принесу Ленке цветы на годовщину. И вместе с этой взрослой тоской душу выжигало неизбывное, острое детское горе от потери мамы и сестрёнки здесь, в этом времени.

Поначалу я думал, что просто поселился в чужом детском теле, как жилец в съёмной комнате. Но день за днём чужое тело становилось моим, а вместе с ним врастали в меня душа и память погибшего мальчишки. Два человека сливались в одного, образуя странный симбиоз взрослого циника и наивного советского пацана.

Я грыз подушку по ночам, захлёбываясь слезами, и до сих пор не понимаю, как не сошёл с ума. Как моя изношенная психика выдержала этот чудовищный коктейль из двух жизней. Соседи по палате – двое пацанов с переломами – испуганно молчали, когда я начинал глухо выть, уткнувшись в жёсткий казённый матрас. Врачи пытались меня колоть обезболами, думая, что у меня боли после контузии. Устроил истерику, но отбился. Ещё не хватало малолетним наркоманом стать! Хотя порой посещали слабохарактерные мысли. Но я их гнал! Хрен вам! Выкарабкаюсь! И ведь выкарабкался!

Только вот контузия и этот адский стресс оставили мне подлый подарочек – заикание. Меня, взрослого мужика, прошедшего огонь и воду, каждый раз скручивало от жгучего, совершенно детского стыда, когда я не мог вытолкнуть из горла простейшее слово, беспомощно спотыкаясь на первых буквах.

С тушкой тоже было не всё в порядке. Мозг просчитывал каждое движение, опираясь на мышечную память и реакции того, взрослого организма. А этот реагировал по-своему. То резким, спонтанным движением рук, сбрасывающих с тумбочки тарелки с обедом. То ничем не мотивированным всплеском раздражения. То непреодолимым желанием куда-то бежать и беситься, которое гасить становилось всё тяжелей и тяжелей.

Но человек ко всему привыкает. Постепенно, день за днём, границы между мной и прежним хозяином этого мальчишеского тела размывались, и уже сложно было понять, где заканчивалась его память и начиналась моя. Я смирился со своей физической слабостью, с раздражающим изъяном речи, с тем, что моя прошлая жизнь превратилась в мираж. Я перестал ждать, что проснусь.

Я заново учился жить, списывая все косяки, странные оговорки и незнание советских реалий на контузию и горе. Жадно слушал радио. Читал газеты – «Правду», «Известия», «Труд», выпрашивая их у взрослых курильщиков на больничном дворе. По мере сил и возможностей пытался погрузиться в выпавшее мне время, понять его и принять. Получалось пока не очень. Слишком много было идеологии, трескотни про кукурузу и надои и слишком мало реальной информации о том, как устроена бытовуха.

А потом в больницу за мной приехала мамина сестра – тётка Зинаида.

Опять, блин, тётка! Да ей двадцати пяти нет! Деваха – кровь с молоком. Русая коса уложена корзинкой, ситцевое платье в цветочек облегает крепкую грудь, на ногах простенькие туфли-лодочки. Серые с искоркой глаза, сочные губки, фигурка – м-м-м-м! И опять детская ипостась робела перед авторитетом взрослой родственницы, заставляя меня опускать глаза и шмыгать носом, а пятидесятилетний мужик внутри в то же время оценивающе ощупывал взглядом стройное гибкое тело с вполне себе кобелиным интересом.

Хорошо хоть ошарашенная гибелью старшей сестры и свалившейся на неё заботой о контуженном малолетнем племяннике молоденькая сельская учительница на эти мои взгляды внимания не обращала.

Зинаида сама недавно закончила педучилище, попала по распределению куда-то на Алтай, в глухомань, и только начала строить свою жизнь. И тут телеграмма. Смерть сестры, племянница погибла, пацан остался сиротой. Хорошо хоть с расспросами не лезла. Только смотрела на меня с обволакивающей бабьей жалостью и отворачивалась, смахивая слезу.

К выписке я более-менее оклемался – привёл мысли и эмоции в порядок, да и с доставшимся мне телом путём упорных тренировок умудрился поладить. Я отжимался от пола, приседал, азартно махал руками. Эти занятия вызвали одобрительное хмыканье пожилого доктора. Он лишь велел сильно себя не нагружать – рано ещё. Так я и сам с пониманием. Не первая контузия у меня. А на сердобольные причитания медсестёр внимания не обращал. Главное – моторика возвращалась. Я снова мог поймать брошенный спичечный коробок и не спотыкался на ровном месте.

Башку постепенно перестало рвать на части между Митяем и Сергеем. Нет – я не стал им, он не стал мной. Но всё же худо-бедно, но как-то ужились в одной голове. Да и сны стали не такими яркими и изматывающими. Больше не было мешанины из чеченских фугасов и ржавых немецких мин. Зато остались периодические жуткие головные боли с головокружением и заикание. Но доктор сказал, что после контузии это нормально. Пройдёт со временем, если не нервничать. А то я не знаю.

Пустой дом в Колдне не вызвал у меня почти никаких эмоций. Старая бревенчатая изба, крытая потемневшей дранкой, покосившийся забор, заросший крапивой огород. Разве что в первое мгновение, когда я переступил порог и вдохнул запах сушёной мяты и старого дерева, где-то в глубине полыхнуло Митькино горе, окатив смесью отчаяния, страха и растерянности. Здесь всё напоминало о маме. Её передник на гвозде. Галоши у печи. Валькины куклы на сундуке. Но я жёстко подавил это чувство, сжал зубы, не давая депрессии снова утащить себя на дно.

Мы начали собираться. Зинаида суетилась, паковала узлы, договаривалась с соседями о продаже коровы и кур, оформляла на меня документы в сельсовете. Окончательно вопрос с опекунством будем решать уже на месте. Дом продали соседям. У них сын жениться собрался, будет где жить. Денег много не получили, но всё подспорье.

Я собрал в старый фибровый чемодан с металлическими уголками свой нехитрый скарб – личные вещи, какие-то книжки, семейные фотографии в картонной коробке. Открыл шкатулку на комоде. Там лежали ордена Митькиного отца – Знамя, две Красных Звезды и медаль «За отвагу». Я осторожно завернул их в чистую тряпицу и положил на дно чемодана. Повинуясь внезапному детскому порыву, туда же сложил мамины и Валюшкины праздничные цветастые платки. На память.

Чем вызвал очередной поток слёз из глаз Зинаиды. Она зарыдала в голос, осев на табурет. Блин! Надо было как-то скрытно это сделать, что ли. Не подумал.

А думать уже надо потихоньку начинать. Мне теперь здесь жить. Без смартфонов, телевизоров, интернета. Зато с Хрущёвым, холодной войной и полным непониманием того, что делать со своим взрослым опытом в теле сопливого подростка. Ничего. Где наша не пропадала! Выживу!

Я подошёл, неуклюже похлопал её по вздрагивающему плечу.

– Не п-п-плачь, т-тёть Зин. П-п-прорвёмся.

Она подняла заплаканное лицо, шмыгнула носом и слабо улыбнулась.

– Прорвёмся, Димочка. Обязательно прорвёмся. Поедем в Зимиху. У нас школа, знаешь, какая хорошая! Десятилетка! – с гордостью произнесла она. – И люди добрые. Всё хорошо будет! Всё будет хорошо! – убеждала она сама себя, а слёзы всё катились и катились по красивому заплаканному лицу.

Глава 2

Одиннадцатый плацкартный вагон поезда № 142, следующего по маршруту Москва–Владивосток, больше напоминал снявшийся с места цыганский табор. Шум, гам, суета, звон стаканов, клубы дыма из тамбура. Вдыхая спёртую, густую вонь дешёвого табака, перегара и жареной курицы, я с грустью и внезапно накатившим теплом вспоминал незаслуженно осыпаемые несознательными гражданами матами и проклятьями в две тысячи двадцать шестом году такие родные Российские железные дороги. С их кондиционерами, биотуалетами, которые не закрываются на санитарные зоны, чистым бельём в герметичных пакетах и проводницами в отглаженной униформе, предлагающими кофе из кофемашины. Здесь же из комфорта был только кипяток в титане, да и тот отдавал ржавчиной и углем.

Колёса отстукивали привычный, гипнотизирующий ритм: та-та-там, та-та-там. За окном в раскалённом мареве августовского полудня проносились бесконечные перелески, мелькали убогие одинаковые как близнецы полустанки с обязательными иссохшими клумбами, окруженными крашенными деревянными заборчиками. Окно в нашем отсеке было приоткрыто ровно на ту ширину, которую позволял старый механизм, забитый многолетней грязью и краской, наложенной в пять слоёв. В щель тянуло горячим ветром пополам с угольной гарью от паровоза, оседающей на зубах мелким скрипучим песком.

Через пару отсеков от нас гуляли. Молодые парни ехали «поднимать целину». А по факту банально заработать денег, чего они в принципе и не скрывали. Будущие целинники интенсивно употребляли водочку, закусывая её колбасой, вареными яйцами и мятыми помидорами и время от времени горланили песни, путая слова, но компенсируя это энтузиазмом и громкостью. Хитом сезона у нас нынче были неубиваемые «Ландыши» и вечная, как Ленин «По тундре, по железной дороге». Других песен, судя по всему, комсомольцы не знали. Вернее, знали, но не больше двух строчек.

В двадцать первом веке их давно бы уже ссадили на ближайшей крупной станции, определив прямиком в линейный отдел полиции, а здесь народ лишь снисходительно улыбался молодому задору, да иногда мужики постарше подходили чокнуться стаканами. А чем ещё заняться в дороге, когда впереди долгий путь, а из развлечений только карты, да разговоры за жизнь.

До станции Татарской, где нам с теткой выходить, оставались ещё сутки изнуряющей тряски, а дальше предстояла пересадка на другой поезд до Славгорода. Поезд этот, как я понял из путаных рассказов Зинаиды, ходит по какому-то своему, известному лишь местным расписанию. То есть он может быть сегодня, а может и послезавтра.

Но тётка почему-то была абсолютно уверена в том, что долго на вокзале маяться не придётся. Ну, ей видней. Она здесь, считай, местная. Почти два года после распределения живёт в Зимихе – центральной усадьбе «Совхоза имени XII съезда ВЛКСМ». Это зубодробительное название она произносила с каким-то особым, непонятным мне, пиететом и гордостью.

Всю дорогу я лежал на второй полке, подложив под подбородок тонкую как блин, лезущую перьями подушку, и молча пялился в окно. Зина, едва мы тронулись с Ярославского вокзала и разложили вещи, зацепилась языками с соседями. Слово за слово, и она в подробностях растрепала мою грустную историю. И теперь мне приходилось прятаться от сочувствующих взглядов сердобольных соседок.

Особенно старалась добрая, как трехмесячный щенок и необъятная, как родные просторы, тётка Полина, возвращающаяся от поступившей в Москве дочери-студентки в свой алтайский колхоз. Не отставала от нее и Ирочка – второкурсница Новосибирского электротехнического института, невинная девочка-цветочек с огромными оленьими глазами, в которых при каждом взгляде на меня наливались слезы.

Сердобольная селянка Полина так и норовила подсунуть мне уже начинающую откровенно попахивать на жаре вареную курицу, причитая в голос: «Худенький-то какой, одни мослы торчат, ты кушай, Митенька, кушай». А Ира просто смотрела, комкая в руках мокрый платочек.

Я же предпочитал отмалчиваться. Заикание напрочь отбивало желание открывать рот. Да и изображать убитого горем тринадцатилетнего пацана перед чужими людьми у меня получалось откровенно паршиво. Всё моё нутро протестовало против этой жалости. Да, она была искренней. Человечной. Но я терпеть не мог, когда меня жалеют. Ни там, в прошлой жизни, ни здесь. Поэтому и затихарился на верхней полке, прижавшись плечом к теплой стенке вагона и стараясь лишний раз не отсвечивать.

Помимо душащих меня своей заботой женщин, нашими попутчиками оказались ехавшие на боковушках крепкий, кряжистый мужчина лет сорока и ещё один студент. Захар Игнатьевич, или дядя Захар, как он при первом знакомстве по-простецки попросил себя называть, оказался инженером из Москвы. Ехал он в долгую командировку в Рубцовск, на завод Алтайсельмаш, где должен был помочь местным кадрам запустить в серийное производство какие-то новые хитрые плуги. Об этих плугах мощный, похожий на борца дядька говорил с восторженным придыханием, чертя пальцем по столу невидимые чертежи и увлеченно объясняя углы атаки лемеха.

Юный Костик, худой, длинный, в роговых очках, перемотанных синей изолентой на дужке, как две капли воды похожий на своего тёзку из фильма «Покровские ворота», возвращался в родной Томск. Возвращался он, как сам пафосно выразился, «с полей». Полями были какие-то археологические раскопки в Крыму, в которых этот юный адепт исторической науки принимал участие в качестве бесплатной рабочей силы.

– Димка, слезай, давай, – громко окликнула меня снизу Зинаида, разворачивая на столе шуршащий газетный свёрток. В воздухе тут же густо пахнуло укропом, малосольными огурцами и кислым ржаным хлебом. – Покушаем, пока кипяток не остыл.

– Не хочу, – буркнул я и вперился в окно, за которым проходящему составу, стоя в густой придорожной пыли, радостно махала чумазая босоногая детвора.

Захар, сидевший на нижней боковушке, видя моё упрямое нежелание спускаться к общему «бабьему» столу, молча залез в свой потертый холщовый мешок, вытащил оттуда завернутое в чистую тряпицу кольцо домашней колбасы. Одуряюще запахло копчёностью, настоящим мясом и чесноком. У меня моментально свело желудок. Захар протянул колбасу мне наверх.

– Не трогайте вы пацана, – нахмурился он, перебивая очередные причитания Полины. – Хуже нет ваших охов. На-ка, брат Митрий, перекуси. Коллега на работе с собой в дорогу угостил. Сам делает. Ничего вкуснее в жизни не пробовал.

– Спасибо, – я сел на полке, свесив ноги вниз. Достал из сидора финку с потертой деревянной рукоятью. Нож остался от отца этого тела, и пацан им очень дорожил. Хорошая, отлично сбалансированная вещь. Я аккуратно отрезал себе приличный кусок от кольца, стараясь не жадничать, а оставшуюся часть молча вернул Захару. Ловко подцепил со столика внизу рукой буханку черного хлеба, которую Зинаида купила во время долгой стоянки в Свердловске. Резанул от неё толстую, неровную краюху. Хлеб вернул обратно.

Я впился зубами в жесткую ароматную корочку, щедро откусив перед этим сочной, брызнувшей на язык чесночным жирком колбаски. И чуть не заурчал от удовольствия. Невероятно вкусно!

Доев, тщательно протер лезвие финки остатками хлебного мякиша, отправил его в рот, задвинул нож в кожаные потертые ножны и по старой привычке из прошлой армейской жизни машинально сунул его под свою подушку. Ближе к руке.

А внизу тем временем разгоралась интересная беседа. Начала её тётка Полина, глядя в окно на проплывающие вдали, выжженные солнцем желтые квадраты полей.

– Какая рожь богатая стоит, – вздохнула она, подперев щеку кулаком, с лёгкой завистью качая головой. – У нас на Алтае тоже нынче хлеба уродились. Да только чем убирать-то его? Комбайны стоят, запчастей нет. И не предвидятся. Председатель заявку в Барнаул отправил еще весной. А нам прислали с горем пополам, хорошо, если треть от потребного. И то половина – не то, что нужно. Как хочешь, так и крутись.

– Вы, Полина Капитоновна, на вещи смотрите слишком узко! Местечково! – тут же вскинулся студент Костик, отрываясь от своей книжки и поправляя сползающие на нос очки. – Это же временные трудности роста! Вы вспомните пятьдесят четвертый год! Первый призыв! Голая степь была, колышки забивали прямо в ковыль, в брезентовых палатках зимовали при минус сорока! Зато сейчас посмотрите, какие совхозы отгрохали! Линии электропередач тянут, клубы строят. Люди со всей страны по зову сердца едут, партия и комсомол ставят такие грандиозные задачи, что капиталистам на Западе и не снилось. Вот и не успевает пока наша тяжелая промышленность и машинтостроение за народным энтузиазмом и темпами освоения!

Полина с Захаром посмотрели на студента одинаковым взглядом – как на блаженного. Захар только крякнул и полез за папиросами, а Полина не выдержала.

– Энтузиазм, говоришь? Ну-ну, – грустно и как-то очень зло усмехнулась женщина, смахнув со стола хлебные крошки. – Это у них-то энтузиазм? – она коротко мотнула головой в тот конец вагона, где будущие целинники как раз под громкий гогот и мат зазвенели стаканами. – Этих твоих энтузиастов после первых же настоящих трудностей ищи-свищи. Лозунги, паря, на хлеб не намажешь и на детей зимой не наденешь. Вот и едут к нам за длинным рублем всякие… – она замялась подыскивая нужное слово, – перекати-поле. В пятьдесят четвертом – да, не спорю. Там больше за идею ехали. Пахали, себя не жалея. На износ. Вырастили хлеб. Богато вырастили. Зерна вышло – море. А ссыпать его некуда! – её голос стал жестким, с надрывом. – Нет элеваторов. Не построили! Не озаботилось высокое руководство материальной базой. Некогда им было сараи да сушилки ставить, они речи с трибун толкали о перевыполнении плана. Прямо на сырую землю буртами валили пшеницу. Оно ж там и горело внутри, зерно-то. Температура такая, что руку не сунешь. Перекидывали его лопатами из бурта в бурт, бабы спины посрывали. А толку-то? Сколько под первый снег легло. Сгнило сколько! – ее голос звенел от боли и глухой крестьянской злости за загубленный труд, – вот и побежали люди обратно. Думаешь, охота кому-то вот так, впустую, здоровье гробить? Жилы рвать ради того, чтобы результат в грязь втоптали? Энтузиазм… – буркнула она тише, отмахнулась от Костика, как от назойливой мухи, и обиженно отвернулась к окну.

Костик открыл было рот, чтобы выдать очередную цитату из передовицы, но Захар тяжело положил свою широкую ладонь ему на плечо:

– Остынь, студент. Полина правду говорит, –он обреченно махнул рукой и ушел курить в тамбур. Откуда вскоре послышался его басок и густой жизнерадостный смех.

Я отвернулся к окну, впившись зубами в остатки колбасы. Сжимал челюсти сильно, чтобы никто не услышал, как скрипят зубы у старшины запаса Сергея Николаевича Пахоменко, по непонятной прихоти вселенной поселившегося в щуплом теле пионера Митьки Жукова.