Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Так я и думал, – презрительно сплюнул сквозь зубы Копылов. – Слышь, сявка, бабки есть?

Это он меня что, на деньги пытается поставить? Вот так при людях.

– Нет. И не будет, – я сжал кулаки и посмотрел в наглые, поблёскивающие хищным блеском глаза. Копыто почувствовал добычу. Теперь не отступит. Я тоже не отступлю. Иначе жизни мне здесь не будет.

– Ты че, забурел? – попёр на меня Копылов. Я напрягся, готовый кинуться к кирпичам. Без подручных средств мне с ним не справиться. И вот тут уже вмешался Лёха. Он спокойно задвинул меня себе за спину и шагнул вперёд, встав на пути гопника.

– Слышь, Копыто, обороты сбавь, – Волохов стоял крепко, слегка наклонив голову и исподлобья глядя на Витька.

– Ты че, Волох⁈ За сявку залётную против пацанов впрягаешься⁈ – ошалел Копылов, в голосе его послышались визгливые истеричные нотки.

– А ты теперь за всех пацанов говоришь? – усмехнулся Волохов.

Глаза Витька забегали. Момент был скользкий. Соглашаться было нельзя, свои же могут спросить. Но и заднюю давать не хотелось. Но пришлось. Против крепкого тракториста он явно не тянул, это не малолетку на бабки ставить.

– Смотри, Лёха, тебе здесь жить, – уркаган сдал назад, но было видно: своего унижения ни мне, ни Волохову он не простит.

– Да уж проживу как-нибудь, – презрительно усмехнулся Алексей. – Пойдём, Митяй. А этого не бойся, – он кивнул на Копылова. – Если что, мне говори. Или нашим из бригады. Поговорим с ним.

– С-спасибо, – выдохнул я, когда мы немного отошли от клуба.

– Брось, – он слегка приобнял меня за плечи. – А ты молодец. Духовитый. Стал бы драться?

– Че, я дурак, что ли? – я посмотрел на Лёху круглыми глазами. – Кирпичом бы приложил да сбежал. Он же не один там был.

– Они бы не кинулись, – но в голосе Волохова уверенности не было.

– Пацаны! Митька, стойте! – раздалось из сгущающихся сумерек, и к нам кинулось несколько человек. Стёпка, Гусь, девчонки. А вот Шило остался. Ну да я не удивлён. Видно, что ему эта блатная романтика шепчет. Второй Копылов растёт. Только ещё не оперившийся.

– Ну ты, Митяй, даёшь! – первым подлетел ко мне Гусь. – С Копытом зацепился! В натуре – Контуженный!

– Зря ты, – присоединился к нему Стёпка. – Витёк не простит. На Лёху не полезет – зассыт. А тебе теперь проходу давать не будет. – Санин, прикусив губу, задумчиво покачал головой. – Митяй, я не впрягусь, если что. Мне потом на Целинном жизни не будет.

– Не надо. Сам разберусь, – я хлопнул товарища по плечу. – И спасибо тебе, что там, – я кивнул на клуб, – сказал за меня.

– Да что там, – смутился Санин. – Всё равно меня бы не послушали.

– А это не важно, – улыбнулся я. – Ладно, давайте по домам. До Нефёдова я уже сегодня не пойду.

– А ты что, к Лукичу шёл? – спросил Лёха.

– Ну да. Он мне с досками помочь обещал. Забыл, видать.

– Точно забыл, – кивнул Волохов. – Я в понедельник напомню. Он в бригаду подъехать грозился. А ты пока не шарься по селу. Ни к чему.

– Всё равно в школе пересечёмся.

– Школа не улица, – мудро заметил Волохов. – До дома проводить?

– Что я, девка, что ли? – возмущённо выдал я. Девчонки, стоявшие рядом и глядящие на меня испуганно-восхищёнными глазами, фыркнули.

– Давай тогда краем, – Лёха кивнул мне на дальние от клуба заборы. – Я тут пока постою, покурю. Пригляжу на всякий случай.

– Спасибо. Давай тогда, – я протянул ему руку. Потом Стёпке. – Наташа, Таня, пока, – попрощался с одноклассницами. – Андрюх, Света, вы домой? – нам было в одну сторону.

– Ага, – подтвердил Гусь. Светка молча кивнула.

– Погнали тогда, – улыбнулся я и первым, не спеша, направился к дому, с пацанским форсом сунув руки в карманы. Нельзя показывать, что меня беспокоит сегодняшняя стычка. А она меня реально беспокоила. Знаю я эту публику. Копылов теперь не отступится. Тут вопрос авторитета. Значит, или он, или я. Что ж, Митька Жуков, может, и не справился бы. Но я не он. Вернее, не совсем он. Посмотрим ещё, кто кого.

Глава 13

Копыто после стычки у клуба в школе так и не появился. Тётка с нашим трудовиком Петром Михайловичем ходила к ним домой – это было обязанностью классного руководителя. Но Копыловых не оказалось. Соседи сказали, что мать на работе, а папашка как уехал на север два года назад, так и не объявлялся. Теперь, как я понял из обмолвок Зинаиды, школа напишет письмо на работу матери, ну а в милиции и так всё знают. Только вот дядя Яша один, а таких Копыловых на три села не один десяток наберётся.

Но мне от этого было только проще. Лишние заморочки с местными малолетними маргиналами совершенно ни к чему. В остальном жизнь налаживалась. Лёха, видимо, поговорил с Лукичом, потому что в самом конце недели агроном лично заехал к нам, а спустя несколько дней мужики из девятой бригады – дядя Коля, Валитов, Лёшка Волохов и парни помоложе – привезли всё обещанное, даже с излишком. Они же помогли разгрузить доски, установить сортир, благо яму я выкопал заранее.

На выходных с дядей Вовой Потаповым напилили из досок, что поплоше, штакетник для забора. Он же и с установкой посодействовал. Вдвоём подправили столбы, сколотили пролёты, поставили на место. Вид сразу преобразился. Раньше участок выглядел диким и заброшенным. Теперь же глаз радовали новый ровненький штакетник, выкошенный бурьян и разобранные кучи хлама, коего в травище оказалось немало.

Хорошо! Прям, самому нравится! Ещё бы дорожки плиткой выложить. Но это уже излишество. Во-первых, плитки такой у меня нет и где её брать не знаю. А во-вторых, и это главное, односельчане не поймут – куркулём назовут. А это не есть хорошо.

В конце сентября зарядили дожди. Осенние, мелкие, холодные. Порывистый ветер, временами пробирающий до костей, срывал с деревьев мокрые листья и бросал их на землю, укрывая её цветным раскисшим ковром. Свинцовое небо нависло над селом тяжёлой тёмно-серой глыбой. Казалось, подпрыгни – и можно коснуться его рукой.

Теперь, пройдя по улице, прежде чем подняться на крыльцо, приходилось долго очищать об специально сколоченный для этих целей трапик пласты налипшей к резиновым сапогам тяжёлой жирной земли. На будущий год надо будет где-то раздобыть маленькие металлические, сваренные из уголка козелки. Видел такие у Потапова. Удобная штука.

Зато в такую мрачноватую погоду замечательно читалось на диване под пёстрым сшитым из лоскутков одеялом. Тётя Зина, проверяя тетрадки, украдкой кидала на меня задумчивые взгляды. Не знаю, что её так удивляет. То, что я увлёкся роман-газетой? Так всё равно читать больше нечего. Ну не Льва же, свет, Николаевича перечитывать с его зубодробительным французским на три страницы и идущими следом сносками такого же объёма. Или Добролюбова Н. А. – вон талмудина стоит на полке. Может, для педагогов книжка и полезная, но мне совсем не интересная.

А тут нормальный такой военный романчик Олдриджа. Не сказать, что прямо «Вах!», но вполне себе реалистично и бодро. До этого какого-то белоруса читал. Вот там – да. Муть мутная. Стройка, партия, комсомол, дружба народов. Не осилил, в общем. Хотя и старался, чтобы проникнуться духом времени. Не получилось, нужно ещё поработать над собой, повышая политическую сознательность. Мне. Хотя и товарищу Бровке тоже не помешает. Слово должно жечь, а не вгонять в тоску и уныние. Агитацию тоже надо писать живо и интересно.

Разворчался я, как старый дед. Всё потому что голова разболелась. Контузия на погоду даёт о себе знать. Хорошо хоть заикание почти прошло.

– Что, Митяша, голова болит? – с сочувствием и беспокойством спросила Зинаида. Заметила, как лицо скривил.

– Да не, я над книжкой, – пришлось делать довольную жизнью мордаху и смотреть на единственную родственницу светлым детским взглядом. Ей бы своего родить, а не за мной присматривать. Да вот не может почему-то. Об этом мне баба Маша проговорилась. Сама-то Зинаида Михайловна молчит, как партизанка. Придумать бы, как её в Москву отправить. Там врачи всяко получше. Может, здешние ошиблись и не всё так плохо. Но пока это только дальнесрочные планы.

Ничего, как сказал наш дорогой Никита Сергеевич, товарищ Хрущёв: «Цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!». Или не сказал ещё? Наверное, не сказал, иначе столь меткими словами все стены и заборы исписаны были бы. Суровое советское граффити! А может, это Сталина цитата? Тогда понятно, почему о ней забыли. Лучший друг всех детей и колхозников нынче в опале.

– Митька!

– Митяяяй!

Во! Кого это принесло в такую погоду? Нормальный хозяин собаку сейчас из дома не выгонит, а тут гости, растудыть их в качель. На самом интересном месте. Тут «мессер» отряд капитана Скотта атакует, а меня отвлекают. Но делать нечего, придётся идти.

– Иди. Федька – дружок твой явился со Стёпкой Саниным, – улыбнулась Зинаида. Чуткое учительское ухо чётко идентифицировало голоса ставших почти родными учеников. Пришлось накидывать тёткину брезентовую рабочую тужурку и выходить на улицу.

У калитки в нетерпении приплясывали Вятка, Санин и позади них три неразлучных подружки – Наташка Егорова, Светка Климова и Танька Архипова. А этим что здесь надо? И что там Санин притащил такое, что надо это в одеяло прятать.

– Жучара, гля чё у меня есть! – едва завидев меня, не дожидаясь, пока подойду к калитке, Санин откинул край одеяла, под которым блеснула лаком жёлтая дека гитары.

Вспомнился наш разговор на рыбалке. Я же тогда в порыве чувств, обуявших меня у костра после ухи, обещал научить их играть на гитаре. Ёшкин-матрёшкин! Вот ни раньше, ни позже! Да и вообще, за делами как-то вылетело всё это у меня из головы. А я же так и не проверил, получится у меня в этом теле применить умения Сергея Пахоменко. Косяк, однако! Посмотрел на приятелей, на топчущихся позади них девчонок и понял – отмазаться не вариант! Не поймут и не простят.

– Проходите, – буркнул я, – только на веранде посидим. Тётка тетрадки проверяет.

– Может, тогда на улице? – азартно блестя глазами, спросил Фёдор. Похоже, тут все считают, что уже сегодня заиграют и запоют лучше героя Николая Рыбникова из «Весны на Заречной улице». Жизнь полна разочарований!

– В дом заходите, – оказывается, Зинаида тоже вышла на крыльцо и сейчас стояла, слегка наклонив голову, и с улыбкой смотрела на нас. – Что ж я любимых учеников на пороге держать буду и даже чаем не напою?

– Так тетрадки же, Зинаида Михайловна, – слегка заробел Санин. – Мы, это, потом придём.

Какие здравые идеи иногда приходят в Стёпкину светлую голову – «светлая» по масти, по окрасу или как там правильно, а не по разуму.

– Ничего, ничего. Тетрадки я уже проверила, – тётка мотнула головой, – бегом в дом. Мне тоже интересно, что тут Димка вам нарассказывал.

Похоже, мне не верят и считают фантазёром. Ну, теперь точно заднюю не включишь, придётся доказывать, что я круче Блэкмора, который так-то сейчас мой ровесник. А может, мне в рок-звёзды податься? «Smoke on the Water» слямзить или «Child In Time» и зажечь?

Ага, как же! Мечтай, Митя! Тут с безобидным джазом от угнетённого чернокожего народа Америки идёт борьба не на жизнь, а насмерть. «Сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину продашь»! Идиоты! Как это связано – не понимаю⁈ Вот так и пролюбили державу своими дурацкими запретами!

Пацаны сразу без разговоров плюхнулись на диван и принялись вызволять из одеяла гитару. Девочки чинно расселись вокруг стола, постреливая любопытными глазками вокруг. Потом, пошептавшись, сорвались на веранду – помогать Зинаиде Михайловне. Оттуда вскоре послышались девичьи голоса и звон посуды.

– Вот! – наконец Санин вытащил инструмент.

Дека благородного медового оттенка, покрытая сеткой мелких жизненных царапин. Потёртый пальцами гриф с потемневшими ладами и со скошенным набок краем, нависающим прямо над розеткой. Вокруг резонансного отверстия красиво переливалась тонкая перламутровая дорожка. Изящный резной порог, похожий на усики щёголя прошлого века.

Я бережно взял гитару и провёл пальцем по струнам. Она, конечно же, не строила. Совсем. Абсолютно. Но какой она давала звук!!! Тёплый, глубокий, обволакивающий. Эта красавица не была штамповкой! В ней чувствовалась порода истинной аристократки.

– Откуда такая прелесть? – выдохнул я, не в силах сдержать эмоции, и принялся крутить колки, настраивая сеньору. Ибо это была именно сеньора! Маркиза! Или даже герцогиня!

– Моя! – гордо заявил Стёпка.

– Не трынди, – тут же отозвался я.

– Да век воли не видать, – побожился Санин.

– Ты что, вор?

– А в рыло?

– А какого тогда воровскими обещаниями тут разбрасываешься? – я раздражённо дёрнул щекой.

– Все так говорят. По-пацански значит.

– По-пацански, это вон как Лёшка Волох вкалывать до седьмого пота и в первый же год работы в бригаде в передовики вырваться. А вот эту дешёвую блатнягу ты Копыту оставь. Это по нему давно тюрьма горючими слезами плачет, вот пусть он волей и клянётся.

– А ты что, сильно правильным стал? – набычился Стёпка, но спорил уже больше по инерции, только чтобы не давать заднюю перед Вяткой и девчонками, которые замерли в дверях кухни с тарелками в руках. На самом деле по его глазам было видно, что он и сам уже не рад своей неуместной уркаганской эскападе, вырвавшейся ради красного словца.

– Почему стал? Я таким всегда был, просто вы не присматривались, – хмыкнул я, заканчивая настройку, и, лихо подмигнув замершим в дверях с чашками девчонкам, ударил по всем шести.

Густой, чистый, невероятно красивый звук заполнил комнатку. А я понял – я влюбился! Окончательно и бесповоротно. Но нельзя отбивать девушек у своих друзей, тем более таких, как Герцогиня!

– Так откуда гитара, Стёпа?

– Подарили, – буркнул Санин, ещё дуясь на меня.

– Это кто ж такие подарки дарит? Может, там ещё есть?

– Неа, нету, – мотнул головой Степан. – Дядя Ваня подарил. Сосед наш. Трофейная! С фронта! – в голосе парня было столько гордости, будто он сам – лично в неравной рукопашной схватке отбил Герцогиню у гитлеровцев.

– А сам он почему не играет?

– Так нечем, – пожал плечами Санин, – руки нет у него ещё с войны.

– Ясно, – настроение испортилось. Я даже понял, почему неизвестный дядя Ваня подарил такой инструмент пацану. Почти полтора десятка лет смотреть на красавицу и не иметь возможности взять её в руки, заставить эти струны петь и рыдать. Как он раньше от неё не избавился? Я бы столько точно не продержался. И надо же, не продал, не пропил, как можно было ожидать, – отдал, чтобы играла и радовала.

– Ну что, музыкант, сыграешь нам или так и будешь брынькать по одной струне?

Я вздрогнул. Сердце окатило ледяной волной. Впервые в этом мире меня назвали по позывному. Взгляд метнулся к двери, откуда с парящим чайником, прихваченным полотенцем, появилась радостная тётка. Взгляд её светился тёплой ласковой иронией и, наверное, всё-таки любопытством. И не по позывному она меня назвала. Просто подтрунивает. Не верит в племянника. Только вот доказывать уже ничего не хотелось. Да и играть не хотелось. Но ведь ждут. Если бы не Зина, отказался бы. А так… Только попроще надо что-то. Хотя уже понимаю, что играть могу. Но навыки восстанавливать придётся.

Взгляд зацепился за унылый осенний пейзаж за окном, и пальцы сами легли на гриф:

Осень – она не спросит, осень – она придёт,

Осень немым вопросом в синих глазах замрёт.

Осень дождями ляжет, листьями заметёт,

По опустевшим пляжам медленно побредёт.

А как приятно наблюдать, как удивлённо округляются глаза замечательной моей родственницы. Как удивление сменяется теплом и гордостью. Ничего, дорогая моя любимая тётя Зина, я придумаю, как найти для тебя самых лучших врачей, что есть сейчас на Земле! Нельзя, категорически невозможно допустить, чтобы такая чудесная женщина оставалась без детей. Да, я знаю, что все твои ученики – всё равно что родные для тебя. Но это не то. Поверь. Я знаю!

Может быть, не заметишь рыжую грусть листвы,

Может быть, не ответишь, что вспоминаешь ты,

Или вот это небо – синее как вода,

Где ты ни разу не был, не приходил сюда.

Глаза наших юных одноклассниц затянулись романтической поволокой, а щёчки заалели румянцем. Интересно, какие мысли сейчас витают в их милых головках? Хотя нет! Не интересно! В головах у женщин всё ещё хуже, чем в их безразмерных дамских сумочках. И погрузившись в этот хаос замыслов, намерений, планов, фантазий, можно не вынырнуть обратно.

Пусть тебе снится лето, я тебе улыбнусь,

И под бровями где-то чуть притаилась грусть.

Где-то под сенью весен кто-нибудь загрустит,

Молча ложится осень листьями на пути…

Эту песню в далёком моём детстве – том, застойном – пел мой отец. Потом пацанами её пели на скамейке во дворе для своих девчонок мы. Даже на последней для меня войне я её слышал от молодых ребят. И только сейчас, закончив петь, я вспомнил, что она имеет вполне конкретного автора – Ирину Александровну Левинзон. Кстати, тоже, как я помню, мою теперешнюю ровесницу.

Вот и встали мы с тобой, брат Митрий, на скользкий путь плагиата. И можно сколько угодно убеждать себя в том, что всё это делается ради спасения страны, – я-то сам буду знать: это ложь от лукавого. Тем более, распевая песенки, страну не спасти. «Винтовка рождает власть!» Эх, мне бы вместо гитары винтовку! И знаю же, где взять. Вот только надо придумать как.

– Дима, что за песня? Это ты сам сочинил? – восхищённо выдохнула Зинаида.

– Нет, – я яростно замотал головой, – слышал где-то.

Судя по тому, как все закивали, – не поверили. Стыдно-то как! Но ведь пел, пою и буду петь. Потому как не удержусь. Знаю я себя. Эх! Простите меня, авторы! Надеюсь, вы напишете много других прекрасных стихов и песен. А мне уж оставьте моё – ворованное! А ещё Стёпку тут обвинял в криминальных наклонностях.

– А ещё спой, – в глазах прекрасной половины человечества и нашей маленькой компании читалась нет, не просьба, настойчивое требование. Да-да, именно так! Как масло масляное. Если я сейчас же, сию минуту не утолю их тягу к прекрасному, меня уничтожат, полностью аннигилируют. Ибо не стой на пути женщины в её желаниях.

И я продолжил своё грехопадение, погружаясь всё глубже и глубже в пучину плагиата.

Никого не пощадила эта осень.

Даже солнце не в ту сторону упало.

Вот и листья разъезжаются, как гости,

После бала, после бала, после бала…

Эти двое в тёмно-красном

Взялись за руки напрасно:

Ветер дунет посильней – и всё пропало.

А этот в жёлтом, одинокий,

Всем бросается под ноги –

Ищет счастья после бала, после бала.

А один совсем зелёный,

Бурным танцем запалённый,

Не поймёт, куда летит, куда попал он…

И у самой двери рая

Не поймёт, что умирает:

Как же можно после бала, после бала?..

Никого не пощадила эта осень.

Листопад идёт, как шторм в сто тысяч баллов,

И, как шрамы ножевые,

На асфальте – неживые

Пятна пепла после бала, после бала.[i]

– Грустная песня, – надула губки Наташа, девочки согласно закивали.

– Тоже слышал где-то? – ехидно поинтересовалась тётка.

– Ага, – скромно кивнул застенчивый воришка, отведя взгляд.

– А повеселей есть что? – подал голос Вятка. Наконец, я услышал голос парней, а то притихли, бросили на растерзание этим милым нежным фуриям.

– Да, про революцию! – вдруг заявила Зиночка.

Что⁈ Какая революция⁈ Зачем⁈ Сей вопрос я, собственно, и озвучил. И получил ответ. Как ни странно, не от Зиночки, а от обычно тихой незаметной Светы Климовой.

– Так седьмое ноября скоро. Праздничный концерт делать будем. В прошлом году Валька Архипова даже в райцентр поехала выступать от школы. На конкурс. Платок выиграла. Крааасииивый, – с завистью протянула Светка.

Я так понимаю, последнее – самый главный аргумент. Она была пятым или шестым ребенком в семье и вечно донашивала все за своими старшими братьями и сестрами.

Я посмотрел на Татьяну.

– Сестра. Старшая, – кратко ответила она, пожав плечами и прямо, я бы даже сказал вызывающе и многообещающе, встретив мой взгляд. Похоже, у нас тут внутрисемейная конкуренция имеет место быть.

Перевожу взгляд на Наталью и делаю это зря. Наша спортсменка, пока ещё не комсомолка и, наконец, просто красавица, полыхает энтузиазмом. Точно таким же энтузиазмом полыхает Зиночка. Тут понятно. Скорее всего, ответственной за мероприятие добровольно-принудительно назначат самую молодую, а это наша Зинаида Михайловна. У неё, значит, карьерный интерес. Ну а Наталья – она и есть Наталья. Активистка!

Всё, осталась последняя надежда. И она растаяла без следа. Взоры лихих степных джигитов сияют огнём. Им-то это нафига? Хотя, что я спрашиваю? Вот они сидят – причины, ресничками хлопают. Эх, житие мое! Что же, энтузиазм масс надо направлять в правильное русло. Нам ещё в институты поступать, а там характеристика, наверное, тоже имеет значение. Или нет? Но лишним в копилочку не будет точно. Но заметку в памяти поставлю – расспросить тётку аккуратно, что даёт участие во всех этих праздничных концертах и самодеятельности. Не просто же так их проводят. Значит, это кому-то нужно.

– Песню найдём. Но это всё мелко, – заявил я и закинул шарф за плечо. Ладно, вру, шарфа не было. Но почему-то картина мне представилась именно такая. Потому как сам себе я сейчас напоминал товарища Бендера, выступающего перед шахматистами клуба «Картонажник». – Нам нужен спектакль! – твердо, как позиция партии, заявил я.

– Какой спектакль? – удивился Вятка.

– Революционный! – рубанул, словно нырнул в омут с головой. – Песни, сценарий, постановка наши!

Наташа! Наташенька! Ты что удумала⁈ Не надо на меня так смотреть! Вон на Вятку так смотри, он по тебе сохнет. А я тут даже мимо не проходил.

– Ребята, – спасла меня, вернув нас на землю Зиночка, – спектакль – это очень сложно. Дима прав. Нужен сценарий, который ещё необходимо утвердить, актёры, декорации. Да даже простая сцена.

– Декорации и сцена – ерунда, – махнула рукой Наталья, – с папой поговорю. Он поможет.

Вот так и зарождались в стране коррупция и непотизм!

– Песни Димка напишет.

Во как! Напишу. Поэт и композитор, ёшкин-матрёшкин! Не напишу! Нет у меня такого таланта! А вот украсть…

– А со сценарием Вы нам поможете! – распорядилась Егорова, но тут же немного сбавила напор, поняв, что ее заносит, – поможете же, Зинаида Михайловна?

– Помогу, – с улыбкой согласилась тётка. – Но только писать вы его будете сами. И чтобы не в ущерб учёбе.

Всей чуйкой своей чую, что вот это вот всё – какой-то хитрый Зиночкин заговор. И не было бы этих посиделок с гитарой, она как-нибудь по-другому вывернула ситуацию, выведя нас на что-нибудь подобное. Может быть, это был бы не спектакль, может, что-то другое. Концертный или спортивный номер, например. Но что-то, во что можно втянуть весь класс.

Значит, наша делёжка на группки не прошла мимо классного руководителя. Я даже по-другому посмотрел на тётю Зину. Ну, хитрюга! Настоящая интриганка. А может, зря я игнорирую её педагогическую литературу? Интересные, видать, книжки, если по ним можно научиться такому.

– Честное пионерское! – вскинула руку в салюте Наташа. Девочки повторили салют. Пацаны сдержанно и степенно кивнули. Хотя глаза горят. Ну и я кивнул. Не отрываться же от коллектива. Тем более формально всю эту суету затеял первым я.

[i] Слова и музыка сибирского барда Николая Александровича Шипилова. К сожалению, он умер еще в 2006 году. Сама песня написана в 1976ом. А Дима Маликов, благодаря которому она приобрела наибольшую известность, исполнил ее в 1998ом. Хотя, и до Маликова ее кто только не пел.

Друзья, ваши лайки и, несомненно, полезные комментарии и обсуждения очень помогают автору в написании книги) Приветствуются воспоминания и сомнения. Я не идеален – что-то забыл. что-то не знаю и не знал (признать не стесняюсь).