Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

– Мамочки, страшно-то как! – в волнении пролепетала Егорова, выглядывая в школьный холл из Тачкиного кабинета, который сегодня был и раздевалкой, и гримеркой, и костюмерной. Да черт его знает, чем он только сегодня не был!

Из зала слышались звуки попурри революционных песен в исполнении кружка народных инструментов и школьного хора. Светка с Наташкой сегодня в нем не участвовали, хотя Егорова и была одной из солисток. Но девочки были заняты в спектакле, который оказался гвоздем предпраздничного мероприятия. На генеральном прогоне растроганной оказалась даже сдержанная на эмоции Таисия Васильевна.

– Подумаешь! – с бравадой заявил Федька, нервно кутаясь в старую, ушитую под него на живую нитку, побитую молью шинель с красными «разговорами». – Не психуй. Мы же репетировали.

– Сам не психуй! – окрысилась Наташка. – Умный какой! Сейчас пуговицу оторвешь! – она ткнула пальцем в пузо Вятки, где он, забывшись, накручивал пальцами деревянную пуговицу, сделанную из щепки. Изначально мы хотели перешить эту пуговицу, поменять на обычную металлическую солдатскую со звездой. Но, подумав, решили оставить, сохранив историческую идентичность.

Вообще, с костюмами и реквизитом получилось очень интересно. Оказывается, если пробежаться по селу и хорошенько попросить у односельчан, найдется много чего интересного. Я уж не говорю о казачьих мундирах: их тут, почитай, в каждой избе не один от дедов в сундуках пылится. Деревенские – народ запасливый и бережливый.

Так что нашлся и старый, такой же побитый молью, как шинель, английский офицерский френч. И мятая фуражка к нему, правда, без кокарды и вида весьма затрапезного – такое ощущение, что в ней вило гнезда не одно поколение птиц. Но наши девочки, не без помощи мам, сумели привести в порядок раритеты времен Гражданской. И теперь кабинет директора походил на филиал колчаковской контрразведки и штаба Красной Армии одновременно.

Я тоже выглянул из кабинета и мысленно присвистнул. Первый ряд, огибающий небольшую импровизированную сцену рядом с директорским кабинетом, занимали высокие гости из крайкома: серьезный и видный товарищ Пысин, улыбчивый и доброжелательный мой знакомый товарищ Георгиев, какая-то важная, с брезгливо оттопыренной губой и закрученной шишкой волос на макушке тетка из краевого отдела образования. Гости пожиже из района заняли крайние места. Где-то в самом углу притаились наши – Егоров, Иванов, Лукич, Таисия Васильевна.

Неудивительно, что у ребят мандраж. Да и Зина что-то бледная совсем. Надо взбодрить:

– Анекдот! – громко провозгласил я, и на меня уставились недоуменные взгляды будущих звезд сцены и главной режиссерши в лице тети Зины. – Пошли Петька с Василием Ивановичем купаться. У Чапаева резинка на трусах порвалась, не в чем из реки вылезти. Ну, попросил он Петьку купить трусы, а сам в реке сидит. Петька возвращается, кричит: «Василий Иванович, там белые!». – «Наплевать, Петя, мне лишь бы из реки вылезти!»

Ответом мне была тишина. Нервные дети и их учительница все так же недоуменно смотрели на меня. И взгляды их были пусты и безжизненны. Ага. Вот именно так – недоуменные, при этом пустые и безжизненные. Первой фыркнула тетка. За ней – Василий Вяткин из девятого класса, очередной дальний родственник нашего Феди. Он выступает сразу после баянистов с художественным свистом. Следом за ними гоготнул Степка Санин и, взглянув на покрасневшего как рак Гуся, заржал уже в голос. Извини, Андрюха, но так было надо! Спустя секунду директорский кабинет заполнил детский хохот, до истерики, до заикания. О том, как Гусь пугал своим хозяйством Наташку с Иркой Лариной, знала, наверное, вся школа.

Через мгновение в кабинете материализовалась Тачка:

– Так, что тут у вас происходит?Что за смех?

– Ничего, Таисия Васильевна, – все еще подхохатывая и утирая слезы за всех, ответил Вяткин-старший, – просто компания хорошая.

И артисты снова грохнули задорным смехом, выплескивая с ним нервное напряжение от предстоящего выступления.

– Смотрите мне, – Бутенко потрясла в воздухе сухим пальцем, – чтобы все как надо! – и, не дождавшись ответа, скрылась за дверью, рванув к гостям.

– Переживает, – покачал головой Вятка. Теперь уже младший.

– Можно подумать, ты не переживаешь, – огрызнулась Наташка.

– Переживаю, – покладисто кивнул Федор. – Это вон Митяй у нас спокойный. Будто и не выступать нам сейчас.

– А что переживать-то? – пожал я плечами. Эх, ребята, если бы вы знали, сколько у меня, вернее, у Сереги Пахоменко, за плечами таких вот выступлений! Не зря же его Музыкантом прозвали. – Не дергайтесь. Роли мы выучили, если кто-то что-то забудет – Зинаида Михайловна подскажет. И не бойтесь сделать что-то не так. В зале такие же люди сидят.

– Ага, секретари крайкома… – протянула Наташка.

– Ну и что? Они же наши люди. Советские. Вот увидите – все им понравится.

Зинаида изучающе на меня посмотрела. Но я уже перестал удивляться таким взглядам. Хочет – пусть смотрит. Главное, в психушку сдать пока не собирается, а остальное – ерунда.

На сцене стихли последние аккорды и послышались бурные аплодисменты, чем я и не преминул воспользоваться.

– Слышите, как хлопают?Им уже нравится! – кажется, мне не поверили. Но это не важно. Главное – чтобы совсем не перегорели. На самом деле, мне тоже волнительно. Если бы не опыт прошлой жизни, наверное, трясся бы еще хлеще одноклассников. Митяй-то пацан был не особо общительный, насколько я помню, даже угрюмоватый.

В кабинет ввалились хоровики с баянистами, и нам сразу стало тесно. Шум, гомон, радостные эмоции от успешного выступления немного поумерили накал волнения.

– А сейчас, товарищи, – раздался звонкий голос старшей пионервожатой Танечки, – перед вами выступит ученик девятого класса Вяткин Василий. Художественный свист. «Танго соловья»! – на последнем слове она дала петуха. Но на это никто не обратил внимания, все хлопали. Вася замер перед дверью, нахмурив лоб, что-то пробормотал себе под нос, если бы не знал, что Вяткин – комсомолец, подумал бы, что молиться и, три раза махнув крепко сжатыми кулаками, шагнул на сцену.

Послышались первые аккорды баяна – наш Чапаев, тот что виртуоз, а не комдив из анекдота, сегодня был в ударе: звезда номер один – отглаженный, почти новый пиджак с наградами, залихватски подкрученные буденовские усы на абсолютно трезвом лице. Не знаю, заслуга тут Таисии Васильевны или сам Василий Иваныч проникся ответственностью момента. После знакомого проигрыша Вяткин засвистел. Душевно так, как настоящий соловей. У парня явно талант! И это оценили благодарные слушатели, проводив артиста овациями и ободряющими криками.

Ну всё! Вот и наш выход! Зинаида выглядывала в дверь, дожидаясь, когда совхозные плотники установят нехитрые декорации, изображающие полку теплушки. Наконец грохот и скрежет передвигаемых конструкций затихли, и Зина скомандовала:

– Вяткин, Жуков, на сцену!

Не удалось мне избежать сценической доли. Все-таки припахали, как я ни отбрыкивался. Хорошо хоть моего героя в середине пьесы убивают.

Я подхватил гитару и толкнул впавшего в ступор Федьку:

– Не ссы, Вятка, прорвемся!Ты же пионер!

– А!Ага! – взгляд его слегка прояснился.

– Всё, ребята, пора, – поторопила нас классная. Ну, пора так пора. Мы вышли и сели на лавку, изображающую полку в вагоне. За спиной раздалось энергичное «тутух-тутух, тутух-тутух», издаваемое Гусем и Степкой. В прорезанном в фанере маленьком оконце за нашей спиной замельтешила ветка, и заморгал включающийся и выключающийся фонарик, по задумке режиссеров из седьмого класса изображающий мелькающие за окном фонари. Откуда они в восемнадцатом году взялись вдоль железной дороги – история умалчивает. Да и не важно это, главное – ощущение движения поезда у зрителя.

– Эх, смотри, Митька, – подрагивающим голосом начал Вяткин, – какая огромнющая у нас страна. Леса, поля, реки! Третьи сутки едем, и конца-края нет! Чудесная земля, богатая!

– Эх, Федя, Федя, страна-то у нас большая.И народ замечательный. Да только нет мира на нашей земле. Никак не уймутся буржуи. Не по нутру им молодая Советская власть!

– Ничего! – зло произносит Вятка, глядя горящим взглядом в зал. Федька потихоньку входит в роль. – Справимся мы с ними. Не можем не справиться! Права такого не имеем!

Я беру первый аккорд и начинаю тихонько напевать:

Остался дом за дымкою степною,

Не скоро я вернусь к нему обратно.

Ты только будь, пожалуйста, со мною,

Товарищ Правда! Товарищ Правда!

Ты только будь, пожалуйста, со мною,

Товарищ Правда!

На втором куплете ко мне присоединяется Вятка. Все равно волнуется. Получается у него громко, немного надрывно, но от этого песня только выигрывает, приобретая пробирающую до печенок искренность.

Я все смогу, я клятвы не нарушу,

Своим дыханьем землю обогрею.

Ты только прикажи, и я не струшу,

Товарищ Время, товарищ Время!

Ты только прикажи, и я не струшу,

Товарищ Время, товарищ Время!

Мы встаем, одухотворенно глядя вдаль:

Я снова поднимаюсь по тревоге,

И снова бой, такой, что пулям тесно.

Ты только не взорвись на полдороге,

Товарищ Сердце, товарищ Сердце!

Ты только не взорвись на полдороге,

Товарищ Сердце, товарищ Сердце!

Из кабинета Таисии Васильевны выходят ребята и строятся у нас за спиной:

В большом дыму и полночи, и полдни,

А я хочу от дыма их избавить.

Ты только все, пожалуйста, запомни,

Товарищ Память, товарищ Память!

Ты только все, пожалуйста, запомни,

Товарищ Память, товарищ Память!

– Тутух-тутух, тутух-тутух, – Гусь со Степкой, изображающие паровоз, умолкают, и зрители яростно начинают хлопать. Я вижу, как у еще недавно важного и насупленного товарища Пысина горят глаза, как искренне и радостно улыбается Георгиев. Он подмигивает мне и поднимает вверх большой палец. Э, нет, дорогие товарищи. Это не всё. Это только начало. Сегодня мы вас порвем! И это чувствуют все ребята. Потому что напряжение в их глазах сменяется азартом и даже какой-то бесшабашностью.

Ребята уходят, остаемся только мы с Федькой. К нам выходит Ванька Потапов – он играет командарма Березина. Не похож, конечно, но это совсем не важно.

– Товарищи! Партия знает вас как стойких большевиков и дисциплинированных красноармейцев. Ситуация на Алтае сложилась тяжелейшая. Белочехи и Временное Сибирское правительство захватили власть. Казаки атамана Анненкова лютуют. Объявлена принудительная мобилизация. Хлеб у крестьян отбирают. Вам надлежит пробраться в Славгород и организовать в уезде работу большевистского подполья. Связаться с нашими товарищами в городе вам поможет наша связная Наталья. Она работает кухаркой у купца Буренина.

Согласен, диалоги так себе. Пафосные и картонные. Но они написаны самими школьниками от души. Зинаида Михайловна нам практически не помогала, разве что самую малость, когда нас начинало откровенно заносить.

– Мы не подведем, товарищ командарм!

К третьему действию мы окончательно поймали кураж. Публика сидела затаив дыхание – даже краевое и районное начальство. Да и Таисия Васильевна, видя такую реакцию ответственных товарищей, наконец вздохнула спокойно. Лишь дама из отдела образования на лирических сценах кривила губы. Ну и пусть себе. Всегда найдется кто-то недовольный. А против товарища Пысина и товарища Георгиева она все равно не пойдет. Тем более уже к середине спектакля было ясно – это успех.

А потом наступил бенефис Натальи. Да, я подрезал самые мощные, самые цепляющие за душу вещи, которые только смог вспомнить. И я уже извинился перед авторами. В оправдание свое могу сказать только одно – никаких меркантильных целей я не преследовал и не преследую. Просто мне очень хочется, чтобы наш спектакль удался. А хорошая музыка и стихи к нему – это половина успеха. Но вторая половина, как ни крути, – игра актеров.

Это был предпоследний акт. Меня уже убили, и я наблюдал за продолжением спектакля из-за дверей директорского кабинета. Мне еще предстоит сегодня петь, но на сцене я уже не появлюсь. А сейчас, по моему мнению, происходит самое мощное действие во всей постановке.

Завтра последний бой. Отряд красных окружен в селе. Патроны на исходе, почти все бойцы ранены. Все они знают, что обречены. Что завтра они умрут.

За эту сцену пришлось повоевать. Абсолютно все, включая артистов, Зиночку, директора школы и прочая, прочая, считали, что здесь нужен пафос. Клятва, высокопарные слова о любви к товарищу Ленину, коммунистической партии и всему советскому народу. А я считал иначе. И, как ни странно, сумел отстоять свою точку зрения. Конечно, тут свою роль сыграла песня, но тем не менее.

Федька положил перемотанную заляпанными красной гуашью бинтами голову на колени Натальи и лежит млеет – зараза. Вокруг такие же перемотанные белыми тряпками, испачканные краской семиклассники и семиклассницы. Егорова, под возмущенно-укоризненным взглядом образовательной тетки, гладит ладонью, зажмурившегося как кот, Вятку по щеке, и тут вступает наш Чапаев. Мы часами с ними репетировали музыку, пока я не добился того памятного звучания из фильма. Благо голос у Натальи был ничуть не хуже, чем у исполнительницы (к стыду своему, не помню, кто ее спел оригинал).

Щербатый месяц на воле за рекой,

Запах из детства над скошенной травой,

Мамины руки плетут мою косу,

Всё, что мне снится, всё, что люблю.

И тут Наталья дала надрыва: немного, в самую меру. Ровно настолько, чтобы даже у суровой, уже слышавшей нас Таисии Васильевны заблестели глаза. А женщина из отдела образования откровенно, неизвестно откуда взявшимся платочком, протирала глаза:

Мы вернемся назад,

По-другому не может быть, слышишь, родная,

Мама, я не успела тебе все секреты свои рассказать,

Прорастает трава по весне, и березы шумят не смолкая,

Мама, мама, прислушайся, это мой голос, я дома опять.

Время для писем с заката до утра,

Строчка за строчкой, да вот одна беда.

Есть ли то место, где бегал босиком?

Ждет ли там завтрак с парным молоком?

И вот уже товарищ Пысин отворачивается, кусая губы, а у товарища Георгиева побелели сжатые скулы:

Мы вернемся назад,

По-другому не может быть, слышишь, родная,

Мама, я не успела тебе все секреты свои рассказать,

Прорастает трава по весне, и березы шумят не смолкая,

Мама, мама, прислушайся, это мой голос, я дома опять.

Наверное, меня проклянут потомки за «А зори здесь тихие», да вот только те девчонки в карельских лесах погибли именно за то, что для них завоевали такие же парни и девушки в Гражданскую. И Родина у них была не какая-то там гипотетическая, а вполне себе конкретная – Советская! И не их вина, что старые маразматики просрали страну, превратив мечту о всеобщем счастье в уродливую теократию со своими неприкасаемыми жрецами и их прихлебателями.

Умолк чистый Наташин голос, затих баян, а в школьном холле повисла тугая, физически ощутимая тишина. Только было слышно, как всхлипывает среди зрителей какая-то женщина. В этом безмолвии поднялся со своего места товарищ Пысин и медленно, поблескивая влажными глазами, захлопал. Вслед за Первым встала и вся его свита. Аплодисменты не смолкали несколько долгих минут, а Наташа сидела не выходя из роли и со смущенным румянцем на щеках растерянно лупала глазищами на своих первых и самых преданных поклонников.

И вот финал. Такой же тяжелый и, на мой взгляд, мощный. Два здоровенных десятиклассника (мы подобрали самых больших, нарядив их в казачьи мундиры) избивают Наташу с Федькой, а на заднем плане я пою песню Высоцкого из фильма «Интервенция»:

Как все, мы веселы бываем и угрюмы,

Но если надо выбирать и выбор труден –

Мы выбираем деревянные костюмы,

Люди! Люди!

Нам будут долго предлагать не прогадать:

Ах, скажут, что вы! Вы ещё не жили!

Вам надо только-только начинать!..

Ну а потом предложат: или – или.

Или пляжи, вернисажи, или даже

Пароходы, в них – наполненные трюмы,

Экипажи, скачки, рауты, вояжи,

Или просто деревянные костюмы.

И будут веселы они или угрюмы,

И будут в роли злых шутов и добрых судей,

Но нам предложат деревянные костюмы,

Люди! Люди!

Нам даже могут предложить и закурить:

Ах, вспомнят, вы ведь долго не курили!

Да вы ещё не начинали жить…

Ну а потом предложат: или – или.

Дым папиросы навевает что-то,

Одна затяжка – веселее думы.

Курить охота! Как курить охота!

Но надо выбрать деревянные костюмы.

И будут вежливы и ласковы настолько –

Предложат жизнь счастливую на блюде.

Но мы откажемся – и бьют они жестоко,

Люди! Люди!

На последнем аккорде, как в фильме, раздалось два выстрела. И всё! И тишина! Дальше должна была быть финальная сцена с клятвой красноармейцев на могиле павших героев. Но, подумав, мы ее убрали, заменив простыми словами, зачитанными Наташиным голосом:

– При подавлении славгородско-чернодольского восстания карателями было уничтожено больше пяти тысяч человек. Деревня Черный Дол была сожжена казаками атамана Анненкова полностью. Помните, какими жертвами были завоеваны достижения Великой Октябрьской социалистической революции! Помните! И никогда не забывайте!

Вот теперь всё! Точно всё! На меня навалилось какое-то опустошение и слабость. Словно сквозь толщу воды я слышал, как нам хлопают. Как восторженно обмениваются эмоциями артисты и зрители. Я смотрел на друзей и видел, что они находятся в точно таком же состоянии. Слишком много нервов, слишком много эмоций мы отдали этому спектаклю.

Зачем? Для чего? У меня нет ответа на эти вопросы. Просто потому что хотели и смогли. Вот и все! У нас даже не было особой цели понравиться старшим важным товарищам. Да, это накладывало определенную ответственность, но отнюдь не было основной движущей силой. А что было? А хрен его знает! Но, черт побери, до чего сейчас приятное чувство разливается теплом в груди. Особенно при виде счастливых глаз ребят и тети Зины.

– Таисия Васильевна! Вы молодцы! Действительно молодцы! – раздался звучный голос Пысина. – А повторить спектакль сможете?

Нет! Нет! Ну, нет же!

– Сможем, конечно, Константин Георгиевич! – бодро взяла под козырек Тачка.

– Отлично! Шестого с ребятами милости прошу в Барнаул! Слышь, Хомченко, – обратился он к секретарю райкома, – организуешь школьникам автобус!

– Сделаем, Константин Георгиевич.

– В демонстрации участие примете, – он снова посмотрел на Таисию Васильевну, – потом, вечером, в концерт вас поставим в Драмтеатре.

– Но… – хотела возразить какая-то тетка.

– Без «но»! – отрезал Пысин, и тетка сникла. А глаза артистов загорелись еще большим азартом и предвкушением. Прокатиться на седьмое ноября в областной центр – это все равно что слетать на Луну.

– Всех везти или только тех, кто в спектакле участвовал? – уточнила Бутенко, прекрасно понимая, кого хочет видеть в Барнауле в первую очередь Первый секретарь крайкома.

Константин Георгиевич задумался и залихватски махнул рукой:

– А всех вези! Все молодцы! А сейчас познакомь меня с артистами…

Глава 18

Райкомовский красный курносый автобус забрал нас в шесть утра от самой школы. На улице было ещё темно и уже довольно зимно. Морозец покусывал щёки, а порывистый злой ветер бросал в лицо колючую крупу. И тем не менее настроение у всех было более чем прекрасное. Всё-таки попасть из далёкого степного посёлка на ноябрьский военный парад и демонстрацию – это событие, о котором многие из сегодняшних школьников будут вспоминать всю свою жизнь.

– Так, все на месте? – директриса, по-гусиному вытянув шею, вгляделась в полутёмный салон. – Зинаида Михайловна, ваш седьмой на местах?

– Да, все на месте, – взволнованно кивнула Зинаида, и Тачка важно махнула рукой угрюмому невыспавшемуся водителю: – Можно ехать.

Товарищ Пысин не поскупился и организовал нам проживание в новой, совсем недавно отстроенной гостинице «Алтай» в самом центре города на проспекте Ленина. Нас уже ожидали. Серьёзная дама в синем форменном костюме распределила нас по номерам, строго-настрого проинструктировав, что нам можно, что нельзя. Нельзя нам было всё. Остальное можно, но только с разрешения старших товарищей. Будь воля этой мегеры, она бы нас и спать по стойке смирно уложила. А ещё лучше – выселила. Но с распоряжением первого секретаря крайкома не поспоришь. Придётся потерпеть племя молодое, незнакомое.

– Товарищ Бутенко? – к Таисии Васильевне подошёл прилизанный молодой человек в хорошем костюме, до отвращения аккуратный и правильный.

– Да, – кивнула директриса.

– Виктор Ляшенцев, – он кивнул аккуратно зачёсанным чубчиком, – инструктор Алтайского краевого комитета комсомола, – именно так длинно представился он, явно любуясь собой. – Константин Георгиевич поручил мне заняться вашим размещением и организацией культурного досуга, – а вот тут в глазах молодого человека мелькнуло раздражение и презрение, которое он, впрочем, очень быстро и умело подавил, скрыв за располагающей к себе обаятельной улыбкой. Далеко пойдёт. Умеет.

– Очень приятно, – прохладно отозвалась наша директриса, видимо тоже уловив истинное отношение комсомольца к ней и её подопечным. – Бутенко Таисия Васильевна, директор Зимихинской школы.

– Вас уже разместили, я вижу? – не обратив внимания на холодность, продолжил улыбаться Ляшенцев.

– Да, спасибо.

– Здесь, – он раскрыл папку, которую всё время держал в руках, и достал оттуда какие-то распечатанные квадратиками листы, – талоны на питание в столовой № 25. Она тут, через дорогу – напротив гостиницы, я вам потом покажу. А пока надо решить вопрос с реквизитом. Мне сказали, у вас всё своё?

– Совершенно верно, в автобусе лежит, – немного растерявшись от напора комсомольца, ответила Тачка.

– В таком случае сейчас предлагаю проехать в Народный дом. Это так же здесь недалеко. Концерт будет проходить там. Выгрузим реквизит, решим насчёт выступления. Надо согласовать ваши выходы с режиссёром, товарищем Вайнштейном. Генеральная репетиция была вчера, но товарищ режиссёр о вас в курсе и должен вставить вас в концертную программу. Потом обед и в два часа экскурсия на меланжевый комбинат. Затем ужин и в семь тридцать в клубе УВД спектакль нашего ТЮЗа «Именем революции». Константин Георгиевич распорядился выделить для вас места на балконе.

– Простите, Виктор, – перебила его организационный раж Тачка. – Это всё чудесно. Но ребятам надо репетировать.

– О, об этом не беспокойтесь. Завтра сразу после демонстрации в двенадцать ноль-ноль, – он так и сказал «ноль-ноль», – вам выделен час на сцене меланжевого комбината. И в четыре вам уже надо быть в Народном доме.

– Хорошо, – кивнула Таисия Васильевна и растерянно оглянулась. Надо выручать директрису.

– Давайте мы съездим, Таисия Васильевна? Разгрузим да поглядим там всё.

Она подслеповато посмотрела на меня и кивнула:

– Васю Вяткина ещё возьмите.

– Конечно. Не беспокойтесь – всё хорошо будет.

Прихватив Василия, Степку, Вятку, Гуся и ещё пару парней, мы рванули в автобус, рядом с которым уже топтался комсомолец Виктор. Ехать действительно оказалось совсем недалеко. Буквально спустя пять минут мы остановились у служебного входа Народного дома. Виктор попросил подождать его в автобусе и куда-то исчез на целых полчаса. Зато, появившись, сразу развил кипучую деятельность:

– Так, давайте за мной, – скомандовал он и, не боясь испачкать новенькое пальто с каракулевым воротником, подхватил два ближайших мешка.

Разгрузились быстро. Таскать оказалось недалеко, каморку нам выделили рядом со входом. Туда всё и скидали, Виктор закрыл дверь на амбарный замок и ключ вручил Васе-свистуну.

– Товарищ Ляшенцев, – решил вмешаться я. Комсомолец окинул меня высокомерным взглядом. Вот как это в нём уживается? Мы же только что вместе разгружали реквизит, и вот опять его словно подменили!

– Да?

– Нам бы сцену поглядеть да с рабочими поговорить. Кто будет декорации ставить.

– Так завтра и посмотрите на репетиции.

– Завтра поздно. Надо глянуть свет, расположение. Не хочется подвести товарищей Пысина и Георгиева. Они же за нас поручились, выходит.

В глазах комсомольца мелькнуло понимание и уважение что ли.

– Хорошо. Идёмте.

Он провёл нас по узким коридорам. Откуда-то слышалось хорошее профессиональное пение, заглушаемое грохотом и сочным матом.

– Куда ты… Смольный потащил⁈ Опять шары залили с утра⁈

– Дык, Абрамыч велел, а мы-то что. Нам как велели, – отозвался хрипловатый пропитый баритон.

– Абрамыч? – недоверчиво протянул бас. – Оставь пока. Сам разберусь сначала. У нас Смольный в первом отделении будет стоять.

– То тащи, то не тащи, – философски заметил баритон. – Вы там сами определитесь сначала. Пойдём, Колян, пожрём что ли.

– Далеко, чтоб не уходили. И чтоб ни-ни…

– Обижаешь, Генадич, – абсолютно честным голосом возмутился баритон. – Мы на работе никогда.

– Если бы никогда, не предупреждал бы. Смотрите мне!

– Пойдём, Николай! – патетически воскликнул работяга. – Нам здесь не рады!

Мы с пацанами переглянулись и прыснули смехом. Откуда-то из закоулков закулисья на нас выскочил худощавый невысокий живчик в синей отутюженной робе и при галстуке. На огромном крючковатом носу сидели очки с толстыми линзами в массивной оправе. Из-за них глаза живчика казались неестественно огромными.

– Иннокентий Геннадьевич, – тут же оживился наш комсомолец. – У меня вот тут ребята сцену просятся посмотреть.

– Ребята⁈ Какие ребята⁈ – покатился на нас густой бас, совершенно не подходящий этому щуплому человеку. – Нельзя сейчас на сцену. Репетиция там.

– Так мы тоже завтра выступаем, Иннокентий Геннадьевич, – вмешался я, видя, что Виктор готов развести руками.

– Вы?

– Зимихинская школа…

– А-а-а, самодеятельность. Это вам к Эмилю Абрамовичу. Идёмте, – и со скоростью скорого курьерского рванул по коридору.

Мы едва поспевали за живчиком, петлявшим, как заяц, по тесным коридорам и лестницам. Я даже не понял, каким образом мы оказались в зрительном зале – нырнули в какой-то закуток, и вот уже перед нами ряды кресел.

– Т-с-с, – зашипел Иннокентий Геннадьевич и добавил практически одними губами: – Репетиция.

Со сцены раздавался уже слышанный нами из-за кулис поставленный голос. Ряженный в синюю новенькую «необмятую» рабочую спецовку мужчина с шикарной зачёсанной назад шевелюрой, устремив одухотворённый взгляд в дальний, самый тёмный угол зала, старательно выводил:

Сегодня мы не на параде,

Мы к коммунизму на пути.

В коммунистической бригаде

С нами Ленин впереди!

За его спиной тесными рядами выстроился хор. В первых рядах – серьёзные насупленные женщины в цветастых весёленьких платьицах и красных пролетарских косынках, а за ними – суровые мужики в таких же, как у солиста, спецовках, решительно глядящие вдаль.

В коммунистической бригаде

С нами Ленин впереди!

Громогласно поддержали они своего лидера.

Едва смолкли звуки песни, откуда-то из темноты раздался радостный голос:

– Отлично! Вот отлично же! Это то, чего я от вас и добивался! Эдик, решительности ещё больше! Ты бригадир коммунистической бригады, а не Эдвин из оперетты! За тобой вся мощь пролетариата Земли!

– Понял, Эмиль Абрамович, – послушно кивнул певец. – Ещё прогон?

– Достаточно, – в середине рядов из темноты возникла долговязая мужская фигура. – Всё, все свободны. До завтра, товарищи!

Хоровики со своим солистом скрылись за кулисами.

– Эмиль Абрамович, – с лёгкой робостью окликнул долговязого живчик, – тут к вам.

– Ко мне? – мужчина шагнул из темноты и уставился на нас выразительными, слегка на выкате глазами, в которых плескалось ироничное удивление.

– Здравствуйте, Эмиль Абрамович, – первым поздоровался, улыбнувшись, я. – Мы из Зимихинской школы. Наш спектакль включили в завтрашний концерт. Хотелось бы посмотреть сцену и разобраться с декорациями.

– Ах да, – режиссёр скривился, будто разжевал лимон, – мне звонили из крайкома. Ваше выступление завершает первое отделение. Только мне никто не соизволил сказать, – в голосе мужчины проскользнула обида с явным пренебрежением, – на сколько затянется эта ваша школьная самодеятельность.

– У нас несколько номеров…

– Нет-нет-нет! – вскинул лобастую голову Эмиль Абрамович. – Мне говорили только про спектакль, – он это «спектакль» произнёс так, что всем вокруг стало ясно отношение деятеля искусств к нашему творчеству, – про другие номера речи не было.

– Чистое время постановки – тридцать восемь минут, ещё смена декораций минут десять. Но у нас декорации меняли те же люди, что их и делали. А тут, – я развёл руками, – не знаю.

– И что у вас за декорации? – скривился режиссёр.

– Вагон-теплушка, горница в избе, остальное отыгрывали без декораций, хотя если можно было бы создать сельскую улицу… – я посмотрел на режиссёра, тот смотрел на меня, потом перевёл взгляд на нашего сопровождающего живчика:

– Иннокентий Геннадьевич, займитесь! И не дёргайте меня больше по пустякам, я занят! – мужчина гордо вскинул голову и, не попрощавшись, умчался в закулисье.

Живчик грустно вздохнул и укоризненно посмотрел на меня:

– Ну и что тебе надо, пионер?

Ох, дядя, зря ты это спросил. Хотя наглеть не буду, просто попробую решить вопрос насчёт декораций. Раз они ставят тут спектакли про революцию, у них нужный нам антураж по определению должен быть. Только хреново быть ребёнком! Сейчас через магазин я все дела обстряпал бы в раз! Может, к Тачке подкатить с этим вопросом? Нет! Не вариант! Не поймёт. Ещё и Зину подставлю. А Зина… Хотя… Я обернулся к счастливому до одурения из-за того, что ему завтра не выступать, Васе Вяткину:

– Василий, – шепнул я, чтобы не слышал живчик, – дуй в автобус. Там водитель – дядя Миша. Скажи, нужна бутылка водки. Пусть купит. Скажешь, Чапай деньги отдаст.

– Ты что, щегол? Дурак что ли? Он же меня пошлёт!

– Не пошлёт, – категорично заявил я. – Они с Василием Иванычем спелись уже.

– Тебя гармонист прибьёт, – качнул головой Васька, поддавая. Надо додавливать старшего товарища:

– Не прибьёт, я для дела. Если что, на меня всё вали. Попробую договориться насчёт настоящих декораций на завтра. Давай, Вася, человек ждёт!

Вяткин, покачав головой, рванул вниз, а я повернулся к живчику:

– Простите, Иннокентий Геннадьевич, небольшие производственные вопросы. Давайте я вам сейчас расскажу про наш спектакль, а вы посоветуете, как лучше сделать. Вы с вашим опытом наверняка лучше школьников разберётесь, что и как надо сделать, чтобы товарищи из краевого комитета остались довольны.

Живчик подобрался и расправил плечи. Всё, теперь можно разговаривать. Эх, вот сейчас бы бутылочку. Но чего нет, того нет. Будем надеяться, что у Васька получится раскрутить водилу. Авантюра, конечно. Кто нам этот дядя Миша и кто мы ему? Но попытка не пытка.

* * *

Ночью ещё нападал снег, и Барнаул полностью оделся в зимние тона. Из гостиницы вышли очень рано, ещё не было семи. С удивлением заметил, что к нам присоединился и водитель – дядя Миша. Пузырь, кстати, взять он вчера, ожидаемо, категорически отказался. Но ничего, Иннокентий Геннадьевич оказался человеком понимающим и отзывчивым. Правда, как выяснилось чуть позже из обмолвок, отзывчивость его имела свои причины. Рабочим сцены проще иметь дело со знакомым реквизитом, чем таскать самопальный, из неизвестно кем сколоченных досок. Да ещё и в присутствии первого секретаря крайкома.