Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным. Истина старая, затертая до дыр, но работающая безотказно, как автомат Калашникова. Вот и нас с тетей Зинаидой эта суровая житейская мудрость стороной не обошла. И если я сейчас расплачиваюсь за собственные рефлексы и привычки, намертво въевшиеся в подкорку за мою прошлую жизнь, то добрая женщина оказалась виноватой без вины. Пошла, так сказать, прицепом к своему непутевому малолетнему племяннику, который не сообразил, что лучше бы ему не лезть на рожон и мирно сопеть на полке, пока матерые жулики обкрадывают соседа по купе.

Это я, конечно, так, ворчу про себя – исключительно для самоуспокоения. Все равно бы вмешался. И я прежний, повидавший всякого, и нынешний Митяй. Пацан – потому что его пионерская совесть и правильное воспитание просто не позволили бы остаться в стороне, ну а я… Я просто органически не перевариваю эту публику. Всю эту дешевую блатную романтику, уркаганов, живущих по своим волчьим законам за счет нормальных людей. Есть на то веские причины, оставшиеся там, в моем прошлом-будущем.

С поезда нас ссадили в Омске. Ночь, три часа местного времени, самое глухое, стылое и неуютное время суток. Вагон качнулся, резко лязгнули буфера, тяжело вздохнули тормоза, и нас вывели на перрон, обдуваемый прохладным ночным ветром. Пашу Алмаза, меня и перепуганную, бледную как мел тетю Зину. Потапов с Соколовым, хмурые и деловитые, помогли нам донести тяжелые чемоданы до линейного отделения милиции, располагавшегося тут же, при вокзале.

Запах угольного дыма, мазута и креозота сменился специфическим ароматом казенного дома. Урку, матерого уголовника, чье появление в нашем купе и запустило всю эту сумасшедшую карусель, два суровых как нитки сержанта тут же куда-то увели. А нас с теткой определили в дежурку и стали отпаивать крепким чаем с сахаром и твердыми, как блиндажный бетон сушками, которые, прежде, чем кусать, надо было хорошенько размочить в кипятке.

Зинаиду вся эта история с ножом, задержанием и ночным визитом в милицию привела в состояние глубочайшего шока и душевного трепета. Она сидела на жестком деревянном стуле, судорожно обхватив стакан тонкими пальцами, и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом.

Для простого советского законопослушного человека, девушки, да еще и школьной учительницы оказаться ночью в милицейском отделении на правах то ли свидетеля, то ли соучастника… Ну, даже не знаю, с чем это сравнить, чтобы в полной мере передать масштаб катастрофы в ее голове. Наверное, это сродни тому, как если бы безгрешного праведника за всю его праведность неожиданно, без объяснения причин, сослали прямиком в адское пекло. Ситуация невероятная, способная ввергнуть в жесточайший ступор кого угодно.

И все равно Зинаида держалась молодцом. Пила чай мелкими глотками, вздрагивала от резких звуков хлопающих дверей, но не плакала и не билась в истерике.

Мы просидели в компании дежурных почти полтора часа. За это время вокруг симпатичной, хоть и перепуганной насмерть училки павлинами кружили два молоденьких лейтенанта, по-детски недоумевая, почему эта красивая гражданочка не обращает на их бравый вид ни малейшего внимания. А гражданочка просто была ни жива ни мертва от страха.

Кабинет начальника отделения встретил нас табачным дымом, клубящимся в тусклом свете настольной лампы стоящей на массивном столе, заваленном папками. Хозяин кабинета внешне доверия не вызывал от слова совсем. Громкоголосый, абсолютно лысый, с красными рачьими глазами навыкате и кривым, расположенным немного по диагонали тонкогубым ртом.

Зинаида, переступив порог, сразу сжалась и посмотрела на него затравленным зверьком. Однако майор Филипенко оказался вполне нормальным, адекватным дядькой, просто уставшим и замотанным дежурством.

– Ну что, пионер-герой, – голос у майора оказался под стать внешности, хриплый и громкий. – Рассказывай, как ты Пашу Алмаза взял, за которым вся советская милиция гонялась полгода по всему Союзу.

Он попытался добродушно улыбнуться, обнажив кривые прокуренные желтые зубы. Да, дядя! Твоей улыбкой только бандитов пугать, заикаться начнут, как я.

– Д-д-да я же все подробно рассказал т-т-товарищу П-п-потапову, – просипел я, напуская на себя вид перепуганного до смерти мальчишки. – Вон в рапорте все н-написано, – я кивнул на знакомые, исписанные химическим карандашом листки сероватой бумаги, лежащие на самом краю стола майора.

– Да ты не волнуйся, парень, – расценил он мое заикание по-своему, видимо, решив, что пацан перенервничал. – Никто тебя ругать и наказывать не собирается. Тебя не ругать, а награждать впору, – майор гулко хохотнул, откинувшись на спинку стула, которая жалобно скрипнула под его грузным телом. Твою дивизию! Лучше бы ты, дядя, вообще не улыбался и не смеялся. Вон, Зинаида Михайловна аж с лица спала, побледнела еще сильней, хотя, казалось бы, куда уж больше-то.

– Контуженный он, – неожиданно резко, с надрывом вступилась за меня тетка, словно бросаясь на амбразуру. – Потому и заикается!

– Контуженный⁈ – и без того вытянутое лошадиное лицо Филипенко вытянулось еще сильней, густые брови поползли на лысый лоб. – В смысле… того? – с истинно ментовским тактом и грацией слона он покрутил над столом растопыренной пятерней, а его внимательный, цепкий взгляд скользнул по моему лицу, оценивая степень моей нормальности.

– Того – это вы тут все! – накопившийся за эти сумасшедшие часы стресс у молодой женщины ожидаемо нашел выход, вылившись во вспышку агрессии. Защитный материнский рефлекс сработал на все сто. – Снарядом контуженный. Немецким! С войны остался. Мальчишка мать с сестрой потерял, круглым сиротой остался, в поезде его чуть какой-то бандюга уголовный не убил, а теперь еще в милиции среди ночи допрашивают! Совесть у вас есть вообще⁈

– Э-э-э, – откровенно растерялся майор под напором разъяренной советской учительницы, инстинктивно вжав голову в плечи. – Вы, это самое, успокойтесь, гражданочка…

– Я вам не гражданочка! – лицо Зинаиды пошло неровными красными пятнами, губы побелели от гнева. Она подалась вперед, и казалось, сейчас накинется на бедного.

– Извините, – майор торопливо кинул быстрый взгляд в лежащую перед ним бумажку. – Зинаида Михайловна. Поверьте, никакого допроса нет и быть не может в принципе.

– Т-т-теть Зина, нормально все. Т-т-товарищ майор п-п-просто делает свою работу, – я тихонько тронул ее за руку, стараясь погасить конфликт в зародыше.

Филипенко посмотрел на меня с бесконечной теплотой и искренней признательностью спасенного утопающего. Подскочив со своего скрипучего места с проворством, неожиданным для его комплекции, он быстренько налил из пузатого стеклянного графина, стоящего тут же рядом на тумбочке, в граненый стакан воды. Протянул Зинаиде.

– Вот, попейте, пожалуйста. Я все понимаю, ситуация из ряда вон выходящая, неприятная. Но мне по долгу службы обязательно нужно опросить Дмитрия. Поймите меня правильно. Тем более, у арестованного Бабушкина зафиксировано ножевое ранение, и он утверждает, что нанес его ему именно ваш племянник. Даже заявление, вот, написать изволил, грамотей, – майор с брезгливым выражением лица вытащил из тоненькой стопки бумаг желтоватый лист, исписанный синими чернилами, корявым, прыгающим почерком, с жирными кляксами на полях.

– Не надо мне вашу воду! Напилась уже! Вот где у меня ваши чаи и ваши допросы! – она резко провела ребром ладони по своему тонкому горлу. – Ничего он никому не наносил! И даже если так – Диме всего тринадцать лет, он ребенок, а этот ваш бандит – здоровенный взрослый мужик. Он чуть не задушил мальчика! Вы посмотрите на его шею!

– Вот именно это мы и должны с вами зафиксировать на бумаге, чтобы у прокурора вопросов не было, – снова попытался дружелюбно улыбнуться майор. Зинаида при виде этой гримасы опять сжалась в комок, вжавшись в спинку стула. Да что же ты делаешь, товарищ Филипенко! Она же только-только в себя приходить начала! От твоей же радушной улыбки даже граф Дракула поседеет и в гроб спрячется!

– Вы спрашивайте, т-т-товарищ майор. Я все расскажу, честное п-п-пионерское, – вздохнул я, понимая, что надо заканчивать этот балаган как можно скорей.

Посадят, так посадят. В конце концов, в колонии для малолетних тоже люди живут. Не пропаду. Опыт выживания в замкнутых мужских коллективах с жесткой иерархией у меня огромный. Правда, если о моем поступке узнает Алмаз и его дружки, вряд ли я оттуда выйду на своих двоих. Кинет маляву на зону, и аля-улю, гони гусей – кончился Митька Жуков, а вместе с ним и сознание старшины Пахоменко из двадцать первого века. Зарежут где-нибудь в душевой.

Но всё же вряд ли. По глазам Филипенко видно – не собираются менты меня прессовать и дело шить. Вообще, надо признать, на удивление человечно к нам здесь отнеслись. Без хамства. Я такого искреннего участия от сотрудников российской милиции, а потом и полиции отродясь не встречал.

– Т-т-тетя Зина, – я посмотрел на Зинаиду снизу вверх, состроив самую несчастную и умоляющую рожицу, на которую был способен.

Самое интересное и пугающее одновременно – мне совершенно не приходится притворяться, чтобы быть ребенком. Физиология берет свое. Режим испуганного мальчика Митяя включается сам, автоматически, когда этого требует обстановка. Я просто отпускаю контроль, и тело делает все само.

Женщина тяжело вздохнула, нахмурилась, окинув недовольным, колючим взглядом сначала съежившегося майора, потом перевела глаза на меня. Ее взгляд мгновенно потеплел, льдинки в глазах растаяли. Она ласково взъерошила ладонью мои вихры, поправила воротник рубашки и застыла, глядя на милиционера строгим учительским гипнотизирующим взглядом, каким обычно смотрят на нашкодившего хулигана с задней парты.

Ну, слава богу, успокоилась! Не люблю я женские истерики. Просто терпеть не могу. И бороться с ними не умею от слова совсем. Майор, похоже, тоже, хотя ему, вроде как, положено по долгу службы. Вон как сразу расслабился.

Филипенко с явным облегчением выдвинул тяжелый ящик стола и вытащил оттуда свернутый трубочкой газетный сверток. Развернул на столешнице. Внутри тускло блеснула лезвием моя финка с деревянной потертой, почерневшей от времени рукоятью.

– Этим ты его? – он не стал ходить вокруг да около, сразу перешел к сути дела, уперев в меня тяжелый взгляд оперативника.

Я молча кивнул, не отрывая глаз от ножа.

– Зачем? Выхватил зачем, если он тебя не бил?

А вот это действительно хороший вопрос. Правильный. И главное – по существу. Действительно, зачем я потянулся за ножом? Ведь вор, сразу предупредил – если не подниму тревогу и буду сидеть тихо, убивать он меня не будет. Да вот только верить на слово этой публике, я категорически не приучен – это раз. И сработали старые, вбитые намертво боевые рефлексы – это два.

Будь я обычным нормальным советским пионером, вряд ли бы вообще пустил в ход нож. Заорал бы, позвал на помощь, попытался убежать. Или прикинулся ветошью, как вариант. Никто бы мне слова не сказал. Ну испугался пацан – с кем не бывает?

Но у меня три жестоких войны за плечами и кровавые разборки девяностых. Я просто привык на любую смертельную угрозу отвечать максимально быстро и предельно жестко. Не раздумывая. Потому что тот, кто раздумывает, потом лежит в цинковом макинтоше. Только вот как, какими словами объяснить все это бравому советскому майору? Да никак.

– Испугался очень, – я почувствовал, как краска заливает уши, и потупил взгляд в исцараппанную столешницу. Митяю в этот момент было по-настоящему стыдно за свой животный страх, который он испытал в вагоне.

– И поэтому сразу, не раздумывая, схватился за нож?

– Он п-п-первый начал, – я громко всхлипнул, изо всех сил сдерживая непрошеные Митькины слезы.

Только бы не расплакаться в голос! А то это, вообще, ни в какие ворота не лезет! Здоровый мужик, ветеран, и реву белугой в кабинете мента. Только ничего у меня не получилось – детская нервная система не выдержала перенапряжения, соленые ручьи сами собой хлынули из глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках.

– Он мне ножом в т-т-темноте грози-и-ил… Сказал, прирежет…

– … ! И за что мне все это на мою седую голову? – в сердцах, неразборчиво буркнул себе под нос майор, видимо, проглотив крепкое матерное слово из уважения к ребенку и даме. Он придвинул к себе чистый лист бумаги и стал что-то быстро писать, то и дело макая скрипучее стальное перо в стеклянную чернильницу-непроливайку.

Вот тоже забота мне заботливая с этими чернильницами! Я же этой доисторической канцелярской хренью абсолютно не умею пользоваться! Для меня перьевая ручка – это как пульт управления космическим кораблем. Я привык к шариковым, к гелевым ручкам, к клавиатуре компьютера в конце концов! Как новорожденный здесь, ей-богу! Всему заново учиться придется!

Да и про бога поминать, к месту и не к месту, тоже надо отвыкать поскорее. Я же теперь кто? Пионер – всем ребятам пример! Юный ленинец, красногалстучный строитель, тудыть ее в качель, мягко выражаясь (грубо-то мне нельзя по той же причине – пионерский статус не позволяет, да и Зинаида рядом сидит), светлого коммунистического будущего на строго научной, насквозь материалистической основе. А не какой-то там религиозный мракобес – пережиток прошлого.

Спустя добрых полчаса, в течение которых в кабинете стояла звенящая тишина, прерываемая лишь скрипом пера, тяжелым сопением майора и моими редкими всхлипами, он пододвинул ко мне два плотно исписанных листа бумаги.

– Читай внимательно, не размажь только.

Я склонился над столом и стал внимательно вчитываться в текст. Почерк у майора оказался на удивление округлым, убористым и почти каллиграфическим. Как я, собственно, и думал с самого начала, никто меня под суд или в колонию отдавать не собирается. Даже близко. Наоборот. Если верить написанному складному тексту, я не просто мальчишка, пырнувший бандита, а Марат Казей, Валя Котик и Леня Голиков в одном лице. Героический школьник, предотвративший дерзкую кражу, отважно и бесстрашно вставший грудью на пути особо опасного вооруженного рецидивиста. О чем я в скромности своей не преминул сообщить товарищу майору в целях восстановления исторической справедливости:

– Я же сначала его ножом ударил, а п-п-потом только он меня д-д-душить начал.

– А вот об этом, Дмитрий, – Филипенко перестал жутко улыбаться и очень строго, тяжело посмотрел на меня из-под кустистых бровей, – ты никому, никогда и ни при каких обстоятельствах не расскажешь. Понял меня? Для всех – он напал, ты защищался. И финку твою, уж извини, брат, я тебе обратно отдать никак не могу. Она теперь вещественное доказательство по уголовному делу. Кстати, откуда она у тебя? – без всякого перехода, профессионально выстрелил вопросом майор, цепко следя за моей реакцией.

– Отцовская, – угрюмо буркнул я, глядя исподлобья.

Финку было по-настоящему жалко. До щемоты в груди. Это была не просто железка, а единственная память пацана о погибшем бате. Такую вещь терять обидно.

Майор при этих словах заметно помрачнел, отвел взгляд, но промолчал. Ну, а что он, собственно, мог мне на это сказать? «На, держи, пионер, свой ножик, режь дальше уркаганов в поездах на здоровье»? Понятное дело, не положено. Оружие есть оружие.

– Теперь вы ознакомьтесь, Зинаида Михайловна. Дай родственнице почитать протокол, – уже более хмуро и официально скомандовал он мне.

Зинаида пододвинула листы к себе и принялась внимательно, вдумчиво, как школьное сочинение на проверке, читать протокол опроса. Закончив чтение первой страницы, взяла вторую, дочитала до конца, затем вернулась к началу и перечитала все еще раз. Наконец, подняла уставший взгляд на майора:

– Мне где расписаться?

– Да, вот здесь внизу. Пишите разборчиво: «Опекун несовершеннолетнего Жукова Д. А. тринадцати лет», и далее ваши полные фамилия, имя, отчество и роспись, – Филипенко пододвинул ей поближе тяжелую чернильницу с торчащим из нее деревянным пером.

Зинаида привычным, красивым учительским почерком, с идеальным наклоном и нажимом, вывела требуемые слова и пододвинула листы обратно майору.

– Теперь твоя очередь, герой, – он перевел взгляд на меня.

Вот же засада! Как чувствовал пятой точкой, что этим закончится! Я нехотя притянул к себе серые бумажки. Осторожно, двумя пальцами, словно взведенную противопехотную мину, взял непослушными, вспотевшими от волнения пальцами деревянную палочку с металлическим пером на конце.

– Что писать-то надо?

– Пиши вот здесь, под текстом: «С показаниями согласен, записано верно», дальше свою фамилию, имя, отчество, полный возраст и роспись. Расписываться-то умеешь уже?

Твою же, дядя, маму через коромысло! Я и просто писать-то этой дурацкой палкой с заостренной железкой не умею, не то что расписываться! Она же бумагу царапает!

– Нет, не умею пока.

– Тогда не выдумывай подпись, не расписывайся, просто фамилию и инициалы поставь.

Ну, спасибо тебе, дорогой товарищ начальник! Век не забуду твоей доброты! Низкий поклон тебе до самой матушки-земли! Я шумно выдохнул, прицелился пером в бумагу, а рука тем временем сама собой принялась выводить нужные слова. Корявенько – буквы разного размера прыгали по странице, но вполне уверенно для человека, который, вроде как, впервые в своей сознательной жизни взял в руки это реликтовое приспособление для письма.

Моторика тела сработала, получается! Настоящий Митяй, будучи примерным советским школьником, просто обязан уметь виртуозно пользоваться этим дьявольским девайсом. Но если сейчас именно его мышечная память выводит эти пляшущие пьяные буквы, то по рукам ему линейкой надавать надо без всякой жалости. Ибо почерк у парня оказался, как у терапевта в районной поликлинике. Но зато, надо отдать мне должное, ни одной кляксы не наляпал на казенную бумагу, не испортил документ! Уже красавчик!

Филипенко, терпеливо и молча дождавшись, пока я с высунутым от усердия языком накарябаю требуемое предложение, удовлетворенно кивнул и опять оскалился своими желтыми зубами. Интересно, чисто по-человечески, у него свои дети есть? Тоже, наверное, бедные, заикаются, как я сейчас, от такой доброй папиной улыбочки перед сном.

– Ну, вот и всё, собственно! Все формальности улажены. А вы так переживали и ругались, Зинаида Михайловна! Спасибо вам огромное! – он тяжело встал, оттолкнувшись от стола, вышел на середину кабинета и протянул широкую ладонь поднявшейся ему навстречу тете Зине. – От лица всей советской милиции, от себя лично – огромное человеческое спасибо! Замечательный, смелый у вас племянник растет. Настоящий советский человек. И тебе, герой, жму руку! Спасибо! – он повернулся ко мне и так же серьезно протянул жесткую, мозолистую ладонь. – Вырастешь, школу закончишь, в армию сходишь – давай прямо к нам в милицию приходи работать! Нам такие рисковые и решительные ребята очень нужны!

– Я п-п-подумаю над вашим п-предложением, т-т-товарищ майор, – я осторожно пожал его жесткую, как подошва ботинка, руку, решив не расстраивать хорошего, в сущности, человека категоричным отказом. Работа ментом в мои планы на эту жизнь точно не входила.

– Только вот какое дело, Зинаида Михайловна, Дмитрий, – майор снова стал серьезным, – вам по закону еще обязательно придется дать официальные показания в суде. Подтвердить все сказанное сегодня. Туда вас вызовут официальной повесткой.

– Но как же так? У нас же школа скоро начинается! Первое сентября на носу! Нам никак нельзя уезжать! – снова всплеснула руками и возмутилась полностью пришедшая в себя и обретшая голос тетя. Учительская ответственность за учебный процесс перевесила страх перед милицией.

– Об этом вы сильно не беспокойтесь. Я поговорю со следователем, мы постараемся сделать так, чтобы вы давали показания в суде не здесь, а по вашему месту жительства. Пошлем туда запрос. Должны пойти навстречу. По закону такое возможно. Правда, скорее всего, придется сходить в суд несколько раз. Бюрократия, сами понимаете. Но это все равно лучше, чем ехать за свой счет в другой город, бросая работу и учебу.

– Огромное спасибо вам за понимание, товарищ майор, – с искренней благодарностью в голосе отозвалась Зинаида, впервые за все долгое время нашего нахождения в отделении слабо, но тепло улыбнувшись.

– Не за что меня благодарить, Зинаида Михайловна. Это вам с Дмитрием спасибо надо сказать. Такой роскошный подарок нашему отделу в самом конце месяца сделали! Паша Алмаз – это ж фигура! – он поднял палец вверх, но тут же опустил руку, облокотившей ей на стол. Смутился факту, что вроде как хвалит матерого бандюгу, и даже гордится им. – Лугин! – неожиданно громко, рявкнул Филипенко, с силой шваркнув тяжелым кулаком по стене, да так неожиданно, что мы с Зинаидой синхронно вздрогнули от испуга.

Через несколько секунд в приоткрытых дверях кабинета материализовался заспанный, помятый, грузный старшина в расстегнутом на верхнюю пуговицу кителе.

– Ась, вызывали, товарищ майор? – захлопал он красными, осоловелыми со сна глазками, пытаясь сфокусировать взгляд на начальстве.

– Ась тебе, – недовольно буркнул Филипенко, но заострять внимание при нас, посторонних гражданских людях, на явном нарушении устава не стал. – Бери, вот, товарищей Марьясову и Жукова и накорми их как следует. Понял?

– Дык… это… чем кормить-то? – еще больше выкатил и без того выпученные глаза не проснувшийся до конца старшина.

– В наш буфет отведи. Валентине скажешь, чтобы на отделение записала.

– А-а-а, ну эт можно, – мудро изрек старшина Лугин, растянув рот в зевоте, и махнул нам рукой-лопатой. – Айдате за мной, что ли.

– Лугин, стоять! – остановил его властный окрик майора. – Я тебя еще не отпустил.

Старшина тут же подобрался, судорожно застегнул верхнюю пуговицу, втянул в себя необъятное, затянутое в синий милицейский китель пузо и вытянулся во фрунт, всем своим видом показывая, что готов внимать каждому слову начальства и немедленно служить Родине.

– Посадишь их потом на поезд. С комфортом. Какой у нас там ближайший пассажирский на Татарск идет по расписанию?

– Так это… Хабаровский. В полдень по Москве уходит, товарищ майор, – наконец окончательно проснулся и включился в работу старшина, блеснув знанием расписания. – Следующий скорый уже только вечером будет. В восемь ноль-ноль.

– Вот на этот хабаровский их и посадишь. И лично проследишь, чтобы места хорошие дали. Вещи поможешь донести до самого вагона.

– Есть посадить на хабаровский и донести вещи! – сделал странное движение брюхом Лугин, пытаясь его то ли втянуть то ли изобразить строевую стойку. – Разрешите исполнять?

– Действуй, – устало махнул рукой майор и проводил нас до самой двери, обитой коричневым дерматином.

Он постоял на пороге, пока мы не скрылись в коридоре. Мне даже показалось, что я услышал долгий, протяжный облегченный вздох человека, скинувшего с плеч неподъемный груз. Ладно. Вру. Не слышал я никакого вздоха. Но он точно был, я в этом абсолютно уверен. Потому что сам вздохнул точно так же.