Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Да я тебя сейчас! – в магазине снова послышался глухой грохот, отборный женский мат и яростная, сопровождающаяся тяжёлым сопением возня.

– Ишь ты, разошлась Бурасиха-та, – сокрушённо, но с явным удовольствием покачала головой одна из бабок на завалинке – маленькая, сморщенная, как печёное яблоко, но с живыми, горящими беззаветным бабьим счастьем от происходящего на её глазах скандала глазами.

– Разойдёсся тут, – охотно подхватила сплетню её соседка-товарка, такая же сморщенная, сухонькая, с надвинутым по самые выцветшие брови голубым, в мелкий белый цветочек, ситцевым платком. – Лёнька-та её вчера опять до чертиков допился. С топором по всему двору гонялся. Чутка её не пришиб.

– Неушта⁈ – шамкнула ввалившимся беззубым ртом третья слушательница.

– Агась. Хорошо Митька Ярыгин как раз мимо проходил. Он же в войну-та в разведке служил. Скрутил Лёньку-та, топор отобрал. Теперь Лёнька дома лежит, стонет побитой весь. Кричит, что зарежет, мол, Митьку-та вместе с Танькой, как подымется.

– Ой, бабоньки, страсти-то какие! А что Митька-та с Танькой – того? – спросила необъятных размеров бабища и замерла в предвкушении скандального ответа.

– Да каво там! Кому она сдалась – гляста сушёна⁈ Ни рожи, ни кожи!

В этот момент с грохотом выстрела распахнулась дверь магазина, и на улицу выскочила высоченная и худая, как макаронина, тётка лет сорока с вытянутым лошадиным лицом и белым от бешенства правым глазом. Под левым, превратившимся в узкую, заплывшую кровью щёлочку, переливался всеми цветами радуги огроменный фингал. Не свежий. Вчерашний или позавчерашний. Из-под сбившегося набок платка торчали растрёпанные космы цвета тёмной меди. Платье спереди было порвано и демонстрировало миру солидную часть вытянутой, висящей, как спаниелье ухо, груди.

Тётка остановилась на крыльце, тяжело дыша, грязно, визгливо, с надрывом выругалась, непостижимым образом умудрившись виртуозно вставить в сложнейшую матерную заковыристую конструкцию вполне осмысленный посыл: «Да я на тебя в сельсовет жаловаться пойду!» – после чего резко развернулась и широким, мужским, размашистым шагом рванула вдоль по пыльной улице. При этом она не обращала ни малейшего внимания на болтавшуюся в вырезе порванного платья, как красный флаг на ветру, грудь.

– Да хоть в крайком! – раздался у меня над головой ехидный, переполненный абсолютной самоуверенностью басок. На высокое крылечко величественно выплыл настоящий дредноут в юбке с высоченной, сложно накрученной лакированной башней на голове. Два главных калибра угрожающего пятого размера, плотно обтянутые тканью, были грозно наведены на распростёртое под ними притихшее село.

Продавщица, наряженная в немыслимо цветастое цыганское платье, поверх которого был накинут белый, не первой свежести халат, с видом неоспоримой победительницы посмотрела вслед стремительно удалявшейся противнице. Удовлетворённо хмыкнув, она перевела властный взгляд на нас. И тут же её крупное, раскрашенное, как у индейца, вышедшего на тропу войны, лицо, словно по волшебству, осветилось сладковато-приторной улыбкой:

– Ой, Зинаида Михайловна, – её низкий, грудной голос вдруг стал таким густым и сладким, что его впору было мазать на краюху хлеба вместо мёда, – вернулись уже? Ко мне за покупочками, да? Проходите, проходите скорей. А то, небось, напугала Вас Танька-та ненормальная? Дура она и есть дура, что с неё взять!

– Ну, мы, пожалуй, пойдём, – с извиняющейся, интеллигентной улыбкой заторопилась Зинаида, обращаясь к местному бомонду на завалинке, – С дороги мы. Устали очень.

– Конечно-конечно, Зинаида Михайловна, ступайте, – дружно загалдели старики, милостиво отпуская нас по нашим мелким, никому не интересным после такого захватывающего скандала делам.

– Вы обязательно заходите ко мне, Зинаида Михайловна, – звонко пригласила нас вдогон одна из бабок или, может быть, тёток, так сразу и не разберёшь. Есть такая особая порода женщин – совершенно без возраста. Вечные, неутомимые пионерки, постоянно куда-то несущиеся, громко разговаривающие и распыляющие вокруг себя флюиды радости и легкомыслия. – На прошлой неделе дед мой мёд качал. Я Вам баночку-то уже налила.

– Спасибо большое, Матрона Ильинична, обязательно завтра вечером, после работы заскочу, – кивнула Зинаида.

Она, по-моему, и сама была рада быстрее сбежать от разыгравшегося у нас на глазах скандала и любопытствующих дедов и бабок. Потому как, закупившись хлебом, консервами и пшёнкой, отвешенной Светланой в свёрнутый из коричневой плотной бумаги кулёк, мы стремительно ретировались с местной Агоры.

А вот познакомиться с соседкой тётей Леной у меня так и не получилось. Дома её не было. Зато дома был Вовка – здоровенный лохматый цепной кобель, облаявший нас, брызжа слюной из чёрной пасти и едва не выворотивший калитку в непреодолимом желании вырвать из незваных гостей кусочек вкусного свежего нежного мясца.

Пока шастали по деревне, я частенько ловил на себе изучающие, любопытные взгляды детворы и редких прохожих постарше, неизменно вежливо здоровавшихся с Зинаидой. Чувствую, если не сегодня, то завтра потянутся к нам делегации любопытствующих. Тёткины гости меня волнуют мало. А вот мои (Митяя) ровесники…

Ёкарный бабай! И за что мне всё это⁈ Детские разборки, интриги, скандалы, дуэли на заднем дворе школы, надвигающийся с неотвратимостью мировой революции пубертат… Одно утешает – Серёга Пахоменко постепенно сливается с сознанием Митьки Жукова. И что из этого выйдет, как мне кажется, неизвестно даже тому, кто затеял этот дурацкий эксперимент. Ведь должен же быть кто-то виноватый? Не хочу даже допускать мысли, что я – ошибка мироздания, сбой, мать её, системы.

Наконец этот бесконечный, похожий на поездку к бабушке в деревню день закончился. Согрели с Зинаидой воды. Ополоснулись в летней кухне. Только баловство это. Баню надо строить. Обживусь – поставлю. Дело нехитрое. Главное – материал раздобыть.

Поужинали пшёнкой с тушёнкой, приготовленной на скорую руку Зинаидой, и завалились спать. Что мне нравится в этом молодом и беззаботном теле – ни тени бессонницы. Только лёг, только подумал о судьбе СССР и себя в нём – глядь, уже утро.

Бодрая и весёлая Зинаида, сбросив на кровать алюминиевые бигуди с петлёй из бельевой резинки и наскоро похватав вчерашней пшёнки, умчалась в свою любимую школу. А я, наконец, остался полностью предоставлен сам себе. Пожалуй, впервые с тех пор, как попал в это время.

Глава 7

То ли чудодейственный степной воздух так на меня повлиял, то ли тот факт, что в жизни наконец наступила хоть какая-то определённость. Но на душе с утра было легко и радостно, а тело буквально разрывало от переполнявшей его энергии.

Умылся. Почистил зубы зубным порошком «Особый». И не потому, что не было пасты. Была! Не «Колгейт», конечно, и не «Сплат», но, как по мне, вполне приличная «Московская», купленная у Трёх вокзалов, где? Правильно – в Москве! В местном сельском магазине я такой не видел. Но и не смотрел, если честно. Да и вряд ли она продаётся в продуктовом. Скорее всего, такие вещи приобретаются в промтоварном. Но это не точно. Да и не важно. А важно то, что жизнь налаживается.

Из матюгальника весело и задорно пионерский хор пел о том, как утро нас встречает прохладой. Врали! Солнышко уже начинало припекать. И с ветерком, что должен был прилететь от реки, тоже наблюдались некоторые проблемы. Да и с рекой… Она здесь вообще есть? Выясним! А сейчас зарядочка! Отжаться. Семь раз? Маловато! Но по сравнению с больницей – уже прогресс.

В виски привычно заколотила кровь. Это после контузии, это пройдёт со временем. Вместо гантелей и гирь – ведро с водой. Пока так, а дальше приспособлю что-нибудь. Скамейку бы для жима ещё смастрячить. Но это в далёких планах. Сегодня у меня другие цели.

Дорога длиной в тысячу ли начинается с первого шага. Вот и я начну спасение СССР с постройки обычного деревенского сортира. Ибо по Швейку победа логично проистекает из отхожего места. В шесть часов вечера солдат получает гуляш с картошкой, в половине девятого войско идёт в отхожее место, в девять – отбой. Перед такой армией неприятель в ужасе бежит! Не будем спорить с классиком литературы дружественной нам на сегодняшний день Чехословакии. Хотя таких друзей…

Кстати, насчёт гуляша… С удовольствием отведал вчерашнего варева. Холодного. Потому как греть было откровенно лень. Это в двадцать первом веке кинул жорево в тарелку, тарелку в микроволновку – и через пару минут у тебя на столе горячая пища. Затем сунул тарелочку под кран с тёплой водичкой, капнул на губку «Ферри» или какой другой «Аос» – и всё у тебя чистенько, всё аккуратненько.

Здесь, в суровых условиях сельского социализма, подобные блага цивилизации кажутся недостижимой мечтой – ненаучной фантастикой. Погреть еду – всё равно что приготовить. Разогреть сковороду, плеснуть водички, следить, помешивая, чтобы не пригорело. А оно ведь обязательно пригорит. Хорошо помню из пионерского детства. А потом ещё надо всю посуду перемыть. В городе-то оно чудно, даже в эти дремучие времена. Всё прямо по моему любимому Владимиру Владимировичу. Я его нетленки даже на музыку положить пытался в своё время. Да не того! Маяковского!

Вода в кране – холодная крайне.

Кран другой не тронешь рукой.

Можешь холодной мыть хохол,

горячей – пот пор.

На кране одном написано: «Хол.»,

на кране другом – «Гор.».

Здесь всё по-другому. Приметил вчера, как тётка посуду мыла. Наказание сущее. Воды погрей в тазике. Посуду помой мылком хозяйственным и тряпочкой. Грязную воду вылей. Чистой погрей. Посуду от мыла ополосни.

Ах, да! За водичкой тоже надо сбегать. Или к колодцу в конце улицы. Или к соседке тёте Лене, с охраняющим подворье злобным кобелём Вовкой. У соседки тоже колодец. Колоритный такой, почти киношный, журавль.

И, прошу заметить, это всё не на войне. Не в окопах. Не на две недели раз в году. А вполне себе повседневный незатейливый сельский быт.

Точно! Водички надо в первую очередь натаскать. Потом может на неё просто сил не остаться. Зинаида, уверен, ничего не скажет. Но сама после работы пойдёт к колодцу. А это неправильно. Все тяжёлые работы по дому надо постепенно на себя перетягивать. По мере сил, конечно. Которые я прекрасно соизмеряю и осознаю – что было, как два пальца Сереге Пахоменко, пока не под силу Митяю. Но я уже начал работать над этим.

Задумчиво посмотрел на коромысло, висящее за дверью в сенцах. На хрен! Девайс хоть, наверняка, и полезный – предки фигню не придумают, но не знакомый. Поэтому привычней так. Подхватил два ведра и чухнул к колодцу, выбивая босыми пятками жёлтую пыль и огибая густо насыпанные утренним стадом коровьи лепёхи. Буколика, блин, и душевное умиление! А дух-то какой! Посконный!

И тут мою идиллию грубейшим образом втоптали в грязь. Беспощадно убили весь дзен чудесного сельского утра. Где-то на полдороге между домом и колодцем меня нагнал рёв разъярённого носорога:

– У-у-убью, су-у-ука!

Неожиданно, а главное – за что? Я ж тут кроме агронома и нескольких пенсионеров ещё никого не знаю, да и тех шапочно. И натворить ничего не успел. Тем более так, чтобы кто-то настолько люто желал моей смерти. Оборачиваюсь назад и, ох у-у-у… дивляюсь. Или это расплата за вторую жизнь, или одно из двух! Но не может же быть такого, что всякие мутные приключения липнут ко мне, как репьи к барбоске!

Вот и сейчас они меня догоняли в виде вчерашней долговязой тётки… Как её? Марьясихи? Бурасихи? Точно! Бурасихи! Несущейся на меня со скоростью скорого курьерского и размазывающей при этом по разбитому в кровь лицу слёзы и сопли.

А следом за ней, изрыгая угрозы и маты, вращая красными, как у быка, глазами, гнался плюгавенький, но дюже ярый мужик с опухшей рожей алкоголика в синих видавших виды семейниках и топором в рабоче-крестьянской руке. Потерявшая цвет майка-алкашка была разорвана на груди мужика и болталась на бретельках. С правой стороны коряво наколота обнажённая русалка. С левой – якорь. Колени и живот грязные и ободранные. Взгляд бешеный, абсолютно невменяемый. Да он же её сейчас убьёт!

Тётка-то хоть и длинноногая, но к бегу не приспособленная. Ноги заплетаются, дыхание сиплое, загнанное. Не дай бог упадёт. Тогда всё! Кранты ей!

Не знаю, зачем я это сделал! Пытайте – не скажу! Дурь взыграла или в очередной раз Митькина пионерская совесть, которая хуже дури, потому как рано или поздно доведёт нас с ним до цугундера. Но меня словно кто-то или что-то толкнуло в спину. Пропустив мимо себя Бурасиху, я, сгруппировавшись как сумел, бросился под ноги словившему белку мужику.

Мир завертелся каруселью. Бок обожгло болью от саданувшего туда острого и тяжёлого, как лом, колена. Зазвенели разлетевшиеся в стороны вёдра. Словно в замедленной съёмке я видел, как, вращаясь, летит топор и исчезает в густом бурьяне, поросшем вдоль чего-то забора. Владелец топора тоже летит на землю, громко матерясь и размахивая в воздухе руками.

А потом у меня перед глазами появляется земля, в которую я врезаюсь своей многострадальной и так контуженой башкой. Зубы клацают, в глазах на мгновение темнеет. Но инстинкт самосохранения не даёт насладиться таким заманчивым забытьём. Перебирая руками и ногами, я, словно призовой рысак, несусь на четвереньках к забору с шикарной клумбой. Звал, дед Толь? Так вот он я! Встречай!

Успев крикнуть замершей в ступоре Бурасихе:

– Беги, дура! – я, проигнорировав калитку, перемахнул через забор и залёг в клумбе, слившись с гладиолусами и флоксами. Старый пёс в будке у калитки лениво поднял лобастую голову, посмотрел на меня равнодушным взглядом и задремал, уронив морду на лапы. Да, это тебе не Вовка!

Надеюсь, дед с бабкой не прибьют меня за испорченный цветник. Но выхода-то реально не было. Сквозь ярко-зелёные мясистые стебли, облепленные тлёй и мурашами, я наблюдал, как отмершая после моего крика тётка заскочила в продуктовый магазин, захлопнув за собой дверь и, видимо, закрыв её на крючок.

Синий воин, оглядев улицу мутным взглядом, рванул за женой. Но взять с наскока сельский лабаз не смог. Путь ему преградило тяжёлое, обитое жестью полотно. Рванув за ручку, мужик взревел:

– Ниыынкаа, убьююю, паскудина! Открывай!

Конечно же, открывать ему никто не собирался. Тогда мужичонка стал колотить в двери ногами, беспрестанно изрыгая маты. Из соседнего промтоварного выглянула средних лет женщина в халате продавщицы:

– Ленька, уймись, алкаш чёртов!

– Пшла! – мужик бросился к ней. Женщина, пискнув, закрылась у себя в отделе. А Ленька продолжил долбиться в продуктовый.

Скрипнула дверь, и на крыльцо дома, в ограде которого я залёг, вышел вчерашний дед Толя в старой выцветшей гимнастёрке и казачьих штанах с алыми лампасами, заправленными в носки. Увидев меня, нахмурился:

– Митяй, ты каво здесь? – в это время синяк выдал очередной рёв, и дед, подслеповато прищурившись, стал вглядываться в залитую солнцем улицу. – А, Ленька опять бурогозит! Так ты его не бойся. Он пацанву не трогает. Вылазь давай из клумбы, пока бабка прутом не перетянула. Она за свои цветы бешана. Дажь я боюсь, – дед хохотнул и, взяв откуда-то из-под крыши крылечка пачку «Беломора», жёлтым, круглым, с каймой грязи ногтем выбил папиросу.

Свернув мундштук хитрым образом, он прикурил и с наслаждением затянулся сизым вонючим дымом. (На всякий случай предупреждаю: курение – привычка дюже вредная! Алкоголь тоже яд! Я, Митяй и Роскомнадзор всё это категорически не одобряем и всячески порицаем. Но вот в чём закавыка. Не помню я в деревне некурящих дедов! Хоть убей – не помню!)

Я, с опаской поглядывая в сторону магазина, вылез из цветника и встал рядом с дедом, потирая ушибленный бок. А вот для лица и головы падение, как ни странно, обошлось без последствий. Лишь небольшая ссадина на лбу, которую из-под волос и не видно. По крайней мере, у деда вопросов к моей внешности не возникло.

Мне было стыдно и в то же время весело. Чёрт побери! Какие глупые рефлексии меня съедали совсем недавно! Кто я? Где я? Зачем я здесь? Какая чушь! И ересь! Я живой! Я молодой! У меня впереди целая жизнь! И память человека из будущего! Надо было раньше шандарахнуться башкой о землю, давно бы уже мозги на место встали.

Повинуясь бесшабашному мальчишескому озорству, я сунул грязные пальцы в рот и звонко, с переливами засвистел, спугнув стайку скворцов, с азартом объедающих дедовские ранетки. Птицы, возмущённо ругаясь, взмыли вверх. А я получил звонкий подзатыльник.

– Оглушил, ирод! – незлобно пожурил меня Анатолий Палыч. И вдруг сам зычно и басовито рявкнул так, что у меня зачесались уши: – Ленька, стервец! А ну прекрати безобразничать!

Алкаш притих, огляделся и, не заметив нас, продолжил битву с запертой дверью:

– Светка,… – над селом вновь разлетелся его незатейливый, лишённый красоты и парения мат. – Открывай,…! – ещё одна конструкция. – Сожгу,… твою,… шарашкину контору!

Дед Анатолий ухмыльнулся, затянулся и, пустив сквозь зубы густой смачный плевок струйкой, радостно вынес вердикт:

– Всё! Допрыгался, михрютка! Кабзда Леньке! Смотри, Митяй, чё щас будет! – голос Палыча переполнял восторг предвкушения.

И действительно, тяжеленная дверь магазина распахнулась, снеся запойного дебошира, как осенний лист мощным ураганом. Кувыркнувшись через перила, он растянулся на земле, заворочавшись, словно перевёрнутая на спину лягушка. А на крыльцо на полном ходу вылетел дредноут по имени Светлана:

– Как ты меня назвал, скотина⁈ – обведённые фиолетовыми тенями глаза её метали молнии, а суровая длань несла возмездие в виде сшорканной до состояния щётки метлы, нанизанной на толстый черенок от лопаты. Которая тут же с оглушительным треском опустилась на бедовую Ленькину голову. Алкоголик громко икнул и потерял сознание.

– Ты что творишь, стерва⁈ – на продавщицу из недр продуктового отдела вылетела заплаканная, но готовая биться за своего непутевого мужика не на жизнь, а на смерть Бурасиха. Только Светлана была готова к такому повороту событий. Взмах, звон – и вот уже две половинки ячейки общества лежат в пыли у магазина, а над ними, опершись на метлу, как на копьё, возвышается гордая победительница.

И только сейчас, словно специально дождавшись драматического завершения этой эпичной трагикомедии, на площадь перед магазином, тарахтя мотором, вылетела жёлто-синяя мотоциклетка с коляской, на которой белой краской под трафарет было намалёвано: «Милиция».

– А вот и Яшка нарисовался, – весело констатировал дед. – Ну всё, щас пойдёт тягомотина. Пойдём-ка, Митяй, чайку попьём, пока татарин нас в свидетели не определил.

– Да мне вёдра подобрать надо, – решил отказаться я. – Я ж за водой шёл.

– За водой пойдёшь – не воротишься, – мудро изрёк дед Анатолий, туша папиросу в заменявшей ему пепельницу консервной банке. – Пойдём, пойдём. Никуда не денутся твои вёдра.

Он настойчиво подтолкнул меня к своему крыльцу, где из-за тюля, занавешивающего вход в дом, выглядывал огромный рыжий, одноглазый и одноухий, похожий на пирата кот.

В нос дыхнуло запахом укропа, чеснока и выпечки. Вся веранда была заставлена банками с солениями. В эмалированном тазу отмокали начавшие желтеть огурцы.

– Вишь, бабка у меня банки закатывать взялась, – дед Толя мотнул головой на пол, заставленный консервами. – Куда ей стока? В погребе ещё с прошлого стоят. Но разве объяснишь? Баба, она и есть баба!

– Д-детям, внукам, – бодро посоветовал я и тут же пожалел. Лицо деда потемнело, закаменело. Он сразу постарел лет на десять.

– Нет у нас никого, – глухо выдавил он. – Всех война забрала. Сыновей, невестку, внуков…

– Простите…

– Ты-то тут при чём? – грустно улыбнулся старик. – Проходи в дом, не стесняйся. Я чайник пока поставлю. Марья ватрушек сутра напекла. Почаевничаем, – дед щёлкнул клапаном на газовом баллоне и, чиркнув спичками, зажёг газ под чайником.

Так-то сейчас ещё девяти нет. Когда у них в таком случае утро начинается, если бабка уже успела напечь булок и накрутить банок?

Осторожно зашёл в прохладу комнат, ожидая столкнуться с хозяйкой. Но дом оказался пуст. Коридор. Широкий. Огромный шкаф. Напротив вешалка. Не как у нас, доска с гвоздями, а сделанная вручную из лакированной горбылины со шлифованными сучками вместо крючков. И одежды на ней небогато. Только то, чем хозяева пользуются сейчас. Прорезиненный плащ, вчерашний пиджак, кепка, женская безрукавка.

Справа дверь в хозблок с рукомойником, ванной и титаном! В ванной замочено бельё. Кухня с печкой в углу. Слева от кухни дверь в зал. Из зала занавешенный шторкой проход в спальню. По крайней мере, в щёлку виднелись две кровати с высоченными перинами. В зале я и присел на краешек дивана, разглядывая музейный интерьер.

Стены завешаны фотографиями. Бравый военный с закрученными щегольскими усиками в форме времён Первой мировой с унтер-офицерскими погонами и Георгиевским крестом на груди. Рядом красивая серьёзная девушка с насупленными бровями. Платок на голове, расшитая узорами безрукавка-телогрейка поверх рубахи. Бабу Машу я не видел, а в военном угадывались черты Анатолия Палыча. Вот он же в компании суровых мужиков рядом с допотопного вида трактором.

Ещё фотографии. Улыбающийся открытой улыбкой парень-танкист с тремя треугольниками в петлицах. А вот семья гражданских. Мужчина, очень похожий на танкиста, только постарше, приобнимает прижавшихся к нему мальчонку лет шести и девочку года на два помладше. Рядом улыбается женщина, глядящая в камеру с теплом и гордостью.

А вот они все вместе. Военный, гражданские – мужчина, женщина и дети, и Анатолий Павлович с супругой. На заднем плане угадывается тот самый дом, в котором я сейчас нахожусь.

История одной семьи, которую безжалостно оборвала война. Вот так же, наверное, и моя фотография с чёрным уголком стоит где-нибудь на горке в зале, над телевизором. Жена вечерами, когда не видит Маринка, зажигает перед ней свечку и плачет. Зря. Ведь я-то живой. Да вот только не для них. Интересно, Ленка найдёт себе кого-нибудь? Сердце кольнуло обидой и ревностью. Кольнуло и прошло. Даже если найдёт… Хотя вряд ли. Не такая она у меня. Однолюбка. Как и я.

Молодой гулял напропалую. Музыкант в ресторане. Ветеран. Деньги были. Харизма кобелиная тоже. А потом встретил её и пропал. Ни с кем и никогда. До самой смерти.

Настроение резко испортилось. Поднялся, подошёл к столу у окна. Поднял стоящее на нём маленькое круглое зеркало. Лицо чистое. Приподнял чуб. Есть небольшая шишка и подсохшая ссадина. Ничего страшного. Лишь бы тётка не увидела. Дед Толя гремел на веранде посудой. В его неторопливую возню ворвался бодрый старушачий голос:

– Ты каво тута шабуршишься, старый? Куда полез?

– Дык, медок где-то был, – отозвался дед Толя. – От Антипки приносил.

– Зачем тебе медок-та? Ты ж не любишь его?

– Гость у нас. Митька. Зинки-учителки племяш. Я тебе вчера рассказывал. Со Смоленска.

– Со Смоленска? – голос бабки изменился. Но причину я так и не понял.

Спустя несколько минут в зал, светясь радушной улыбкой на округлом добром лице, впорхнула классическая бабушка с картинки, с тазиком румяных ватрушек в морщинистых руках. Тёплый, ласковый взгляд скользнул по мне, согревая душу.

– Здравствуй, Митяша, – и голос ласковый, обволакивающий, возвращающий в детство. – Баба Маша я, – она сразу представилась и заворковала, накрывая на стол.

Она металась с веранды в зал и обратно, расставляя на столе чашечки, вазочки, блюдца. От помощи моей категорически отказалась. Зато успела буквально на ходу расспросить меня обо всём. Как доехали, как устроился, как мне понравилась Зимиха. Посетовала на Леньку-обормота, который совсем допился. Рассказала, что огурцы нынче прям уродились – уже август, а ещё идут. Я не успел оглянуться, как мы втроём уже сидели за столом и швыркали ароматный чай по-купечески из блюдечек. Баба Маша подкладывала мне ватрушек, пододвигала вазочки с вареньем и мёдом, маслёнку с домашним маслицем. Не всякая бабушка так обхаживает родных внуков, как это делала эта замечательная бабулька.

– Ты кушай, Митяша. Кушай. У нас-то с Толиком бог детей с внучками забрал, – она швыркнула носом, смахнув рукавом рубахи слезу.

– Марья! – как-то неуверенно застрожился ни с того ни с сего деда Толя.

– Да, Толюшка, да, – закивала старушка, и дед как-то сник, виновато взглянув на меня. – Старшенького-то сыночка у нас, как тебя, Митяшей звали. Агроном был. Институт в Омске закончил сельскохозяйственный. Женился там. Внучок Егорушка родился, потом внученька Ирочка. А перед войной его на Западную Украину перевели. Уехали они. И пропали. Ну и нешто. Митенька-то он занятой. Большой человек. Некогда ему.

Вот тебе и ладушки-оладушки. Теперь понятно, что дед-то так напрягся. Крыша-то у бабы Маши плотно подтекает.

– Маш, не надо, – казавшийся мне до этого уверенным в себе и даже немного нагловатым деда Толя сейчас не был похож на себя. На скулах у него играли желваки, глаза ввалились и смотрели на жену с тоской и непередаваемой нежностью.

– Да что ж не надо-то? – удивлённо всплеснула руками баба Маша. – Вот Митяша из Смоленска приехал. Может, видел там Коленьку-то нашего.

– Погиб Николай. Под Смоленском, – отрубил дед.

– Да что ты такое говоришь, старый дурак⁈ – бабка перетянула деду Толю полотенцем. – Ясно же было написано – пропал. Пропал – понимаешь? Не погиб. Не было похоронки-то. Письмо вот прислал. Что в Смоленск их перевели, что не отдадут город. Не пустят к Москве супостата. А ты говоришь. Как там Смоленск-то, Митяша? Красивый город? – она снова посмотрела на меня ласковыми, блёкло-голубыми глазами.

Твою же! Как⁈ Как мне смотреть ей в глаза⁈ Что говорить⁈

– Красивый, баба Маша, – хрипло выдохнул я, уткнувшись в чашку с чаем и не чувствуя обжигающего нёбо кипятка.

– А Коленьку? Коленьку нашего не встречал там?

Сука! За что мне это⁈ 1959-й! Четырнадцать лет прошло! Восемнадцать, если с сорок первого считать! А она всё ждёт! Надеется! И дед! Деда Толя тоже ждёт! Иначе не звал бы меня к себе. Просто держится лучше. И понимает всё. Но верит. Другой, слепой, беззаветной верой. А мне? Мне-то что делать⁈

– Не встречал, баб Маша, – как можно спокойней ответил я, натягивая на лицо беззаботную маску. – Я же не из самого Смоленска. Из Колодни. Это посёлок такой – окраина почитай.

– Жалость-то какая. Ну, оно и понятно. Нешта Смоленск побольше даже Барнаулу будет. Ты кушай, Митяша, кушай. Медок вот. Вкусный. Деда моего, – она ласково провела морщинистой, с пигментными пятнами рукой по плечу деду Толе, – Антипка-сосед завсегда угощает. А у Антипки во всём районе самый лучший медок. Ему даже грамоту почётную в крайкоме давали!

На крыльце послышался грохот, и раздался звучный голос:

– Хозяева, дома есть кто?

– Яшка, ты что ль?

– Я, дядь Толь.

– Ну заходь, что под порогом стоишь…

Послышались шаги, и в зал зашёл высокий долговязый милиционер с типично татарскими чертами лица.

– Привет, дядя Толь, здрасьте тетя Маша, ну и тебе привет… Дмитрий? – он, сурово сдвинув к переносице косматые брови, смотрел на меня, а в руке у него болтались вставленные одно в другое мои ведра.