Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Таисия Васильевна пристально посмотрела на нас поверх очков, задержавшись взглядом на мне. Помолчала. Медленно сняла очки, протёрла стёкла платочком. И резко встала, отбросив карандаш на стол.

– Вот, значит, как, – неопределённо протянула она и добавила, – интересно. А знаете что? – она ещё раз оглядела нас всех, стоящих на сцене, каким-то странным, совсем другим, не учительским взглядом. Строгим. Изучающим. Требовательным. И в то же время удивительно тёплым. От её взгляда хотелось немедленно встать и вытянуться по стойке смирно. – Делайте! Вот как изначально придумали, так и делайте. Под твою личную ответственность, Дима, – она иронично посмотрела на меня, чуть приподняв бровь. Ну, я ни капли и не сомневался, что мои нехитрые интриги и манипуляции будут считаны и разгаданы этой мудрой женщиной на раз.

– Мы не подведём, Таисия Васильевна, – серьёзно кивнул ей я, чувствуя, как внутри отпускает тугая пружина напряжения. – Не беспокойтесь. Вам не придётся за нас краснеть.

– Вот и проверим. Посмотрим, какие из вас артисты, – усмехнулась она. – Пойдёмте, не будем ребятам мешать репетировать, – обратилась она к своей свите, уже направляясь к выходу.

– Но Таисия Васильевна… – попыталась в последний раз возразить уязвлённая Танечка, хватаясь за свои тетрадки.

– Пойдёмте, Татьяна Владимировна, я сказала, – настойчиво, с металлом в голосе повторила Бутенко, и пионервожатая мгновенно сдулась, засеменив следом. Уже в дверях Таисия Васильевна остановилась и обернулась. – А Фёдора Кузьмича обязательно позовите. Пусть выступит перед концертом. Советские школьники не кисейные барышни, чтобы от правды в обморок падать. Дима, только сначала ко мне с ним зайдите. Когда ему удобно будет, хоть вечером. Обговорим, что он расскажет.

– Хорошо, Таисия Васильевна, – кивнул я. – Федя, я завтра к вам зайду? Предупредишь дедушку?

Вятка, ещё не до конца осознавший нашу оглушительную победу над бюрократической машиной, ошалело кивнул.

– Репетируйте, – ещё раз разрешила директриса и величественно удалилась, уведя за собой озадаченную ответственную комиссию. Дверь захлопнулась.

Пару секунд в классе стояла тишина, а потом, едва стихли шаги в коридоре, на меня со всех сторон налетели одноклассники:

– Жучара, ну ты контуженный! Как есть на всю голову контуженный! С самой Тачкой сцепился!

Это когда я с ней сцепился? Не было такого! Поклёп и гнусные инсинуации! Я исключительно вёл конструктивный диалог!

– Танечка тебе этого не простит. Жаба она злопамятная, теперь со свету сживёт, – а это кто-то из девочек пискнул, то ли Светка, то ли Танька. – Правильная какая! А сама жопой перед заезжими целинниками крутит, всё жениха городского ищет! Перебирает!

– Архипова! Выбирай выражения! – одернула потерявшую берега школьницу Зинаида Михайловна.

– Извините, – раздался тот же писк, только уже не злой, а испуганный.

Значит, всё-таки Танька. И, похоже, к тёзке-пионервожатой у неё острое чувство личной неприязни. Никак нашей Архиповой кто-то из парней постарше нравится, на кого эта самая Танечка глаз положила. Не рановато ей? Хотя, наверное, как раз самая пора – первая любовь, соперничество, то-сё! Главное, чтобы глупостей сгоряча не натворила. А то трутся со шпаной всякой.

– Не будет ничего. И с Таисией Васильевной я не цеплялся, – повысил я голос, успокаивая гвалт. – Объяснил, как думаю, привёл аргументы – она умная женщина, она поняла. А Татьяна Владимировна сделает, как директор скажет, и никуда не денется, – пожал я плечами. – Но сейчас главное совершенно не это.

В меня воткнулись напряжённо-выжидательные взгляды одноклассников. Шум мгновенно стих.

– Нам поверили, ребята. Понимаете? И сейчас мы просто не имеем права подвести Таисию Васильевну.

– Да ладно, Жук. Что ей будет-то? Пожурят районо? – Стёпка у нас отличается поразительной непосредственностью и некоторым детским легкомыслием.

– Ну, например, снимут с должности, – мрачно хмыкнул я.

– За какой-то школьный спектакль? Да ну, скажешь тоже!

– Не за какой-то рядовой школьный спектакль, Стёпа, а за спектакль, посвящённый годовщине Октябрьской революции, поставленный ею и моими учениками, – вмешалась Зинаида Михайловна, поднимаясь со своего места. Лицо у неё было бледным, но решительным. – Дима абсолютно прав. Это очень большая ответственность, ребята. Наша общая ответственность. Если мы заявили, что покажем правду – мы должны это сделать так, чтобы зрители плакали. Чтобы каждый, кто посмотрит наш спектакль, понял – то, что мы имеем сейчас – бесплатное образование, бесплатную медицину, ваши кружки и секции – оплачено кровью и жизнями рабочих и крестьян. Наших дедушек и бабушек.

Чёрт! Сильно! Даже я с памятью и цинизмом Серёги Пахоменко проникся. Что уж говорить о мальчишках и девчонках в классе. Их глаза пылали энтузиазмом и яростной решительностью.

После такой мотивации репетиции проходили на ура. Выкладывался каждый. Наверное, с точки зрения настоящего артистического искусства мы были смешны и неуклюжи. Зато мы были искренни, а наши сердца горели. Нет, не потому что надо было понравиться высокому начальству. Хотя и это тоже накладывало свою долю ответственности. Мы действительно хотели, чтобы наш спектакль тронул души людей. Заставил их помнить.

А может, в этом всё и дело? Может, потому и не стало Союза? Мы там просто забыли! Реальную боль и кровь сменила красивая, но никому не интересная, изрядно поднадоевшая картинка, которую с лёгкостью променяли на джинсы, жвачки и сникерс с юппи.

А в середине октября в школе появился Копыто. Как ни в чём не бывало, будто и не было полутора месяцев прогулов, он ввалился в класс и вальяжной, расхлябанной походкой прошагал на Камчатку, развалившись за самой последней партой.

– Какие люди! – с преувеличенной, деланной радостью восхищённо воскликнула Тамара Михайловна, – нас своим присутствием почтил сам Виктор Копылов! – и тут же строго поинтересовалась: – У директора был?

– Да, был, – скривившись, протянул Копылов. – К урокам допущен. Не верите, сами спросите.

– Спрошу, – кивнула Тамара Михайловна. – Но после урока. А сейчас новая тема…

Копыто вёл себя на удивление прилично, хотя с его появлением в классе повисло тяжёлое удушливое напряжение. Словно его присутствие отравляло воздух вокруг. На переменах вокруг него собиралась кучка так называемых приблатнённых, заглядывающих буквально ему в рот. Выглядело это, как по мне, мерзко и убого и в то же время смешно.

А вот после уроков меня уже ждали.

Стоило мне выйти на крыльцо, как со стороны пустыря послышался свист:

– Эй, Контуженный, сюда иди!

Копыто, дымя папиросой, сидел на корточках, из-под расстёгнутого ватника выглядывали так же расстегнутая школьная гимнастёрка, открывающая полосатый тельник. На голове, натянутая на самые брови, сидела шерстяная кепка-хулиганка.

Идти я никуда не собирался. Тогда Копыто сам поднялся и вразвалочку направился ко мне.

– Чё, глухой, что ли?

– На слух не жалуюсь.

За спиной Копылова выстроились его шавки. Но и у меня за спиной появились Вятка, Гусь, Стёпка Санин, пацаны из нашего класса, на год постарше, с кем мы нормально общались. Преимущество сразу перевалило на нашу сторону.

– Чёт не по понятиям ты живёшь, Контуженный, – начал наезд Копыто. – Балакают люди – кумовка ты. Хорошего уважаемого человека ментам сдал.

– Не жил я по вашим понятиям, Копыто, и жить не буду, – усмехнулся я, глядя в мутные глаза малолетнего урки. Похоже, он уже успел выпить. От Витька явственно несло алкоголем.

– Борзый, – цыкнул зубом Копыто. – Значит, придётся поучить.

– Ну-ка, что тут за собрание⁈ – на крыльцо выскочил наш физрук Владимир Иванович. Фронтовик. Здоровый, как Иван Поддубный. – Копылов! А ну давай отсюда, пока я тебе ноги не оторвал! И смотри мне!

Копыто нехотя отступил, злобно глядя на меня.

– Смотри, Контуженный. Ходи оглядывайся. И за Зиночкой присматривай.

Он развернулся и, слегка покачиваясь, пошёл со школьного двора.

– Слышь, Копыто, – окликнул я его, он обернулся. – Тётку тронете, убью. На лоскуты порежу, – моим голосом можно было проморозить до самого дна Бурлу.

И блатной форс Витька испарился, как утренний туман на солнце. Лицо побледнело, а взгляд забегал. Потому что сейчас на него глазами Митяя смотрел старшина Пахоменко – снайпер-разведчик, ветеран трёх войн с личным кладбищем за плечами.

– Посмотрим, – Копыто сплюнул и направился прочь. И не было уже в его походке былой вальяжной расхлябанности.

Глава 16

После того разговора с Копыловым я стал незаметно провожать Зинаиду в школу и из школы. Старался делать это так, чтобы она не почувствовала навязчивого внимания. Зачем беспокоить женщину понапрасну. В кармане на постоянной основе прописалась заточка. Жаль, финку конфисковали. Хотя, с другой стороны, больно приметная вещица. Не нужно оно мне. В то, что малолетние бандиты нападут на женщину, я не особо верил. Ну не совсем же они отмороженные. Но чем чёрт не шутит – лучше перестраховаться.

Сегодня мы с Зинаидой домой вернулись поздно. Репетиция затянулась. Последние прогоны – ребята пытались довести постановку до идеала. И получалось вполне достойно, на мой непритязательный взгляд. Но ответственность всё равно давила.

До праздника оставались считаные дни, и уже точно стало известно, что Зимиху ждёт наплыв серьёзных гостей. Первый и Второй секретари крайкома и явно не одни. Когда район посещают фигуры такого уровня, районное начальство должно присутствовать в обязательном порядке. Значит, и райкомовские будут, и с районо подтянутся. Поэтому сельское начальство, руководство совхоза, директор и завучи школы бегали все эти дни как наскипидаренные. Красили непокрашенное, прибивали неприбитое, прикручивали неприкрученное.

Ну и нам доставалось. Школу отмыть, самодеятельность отрепетировать, да чтобы внешний вид и мыслительный процесс соответствовали высокому званию советского школьника. Короче, всё как в армии, когда в часть приезжает проверка. Хорошо хоть осень и листья с травой на школьном дворе красить не пришлось. Но деревья обкопали, круги красиво камешками выложили, стволы и те самые камешки побелили. Лепота и орднунг.

По улице проехал совхозный «газон» с двумя работягами – самые одиозные ямы в селе закидали песком и щебёнкой. Да и школьные дорожки тоже песочком просыпали, чтобы не дай Маркс и Энгельс со всеми остальными основоположниками, дорогие наши товарищи секретари не вляпались начищенными до блеска штиблетами в грязюку, а то и того хуже – в лепёху, оставленную несознательной Бурёнкой. Даже все фонари на столбах вдоль центральной улицы Ленина сияли заменёнными лампами.

Это я ворчу. Обидно просто. Я когда просил стройматериалы нам выписать – не дали. На клуб да завод надо, мол. А сейчас тот же песок с щебнем просто на землю высыпали. И доски сразу нашлись для сцены и декораций. Даже винтовки нам сделали в совхозной столярке – от настоящих издалека и не отличишь.

Вот всё-таки не могу я ещё встроиться в местные реалии. Живёт во мне буржуй. Не умирает. Не научился ещё ставить общественное над личным.

Что-то тётки долго нет. Как вернулись домой, покружилась по кухне, на двор вышла и пропала. Вон и суп гороховый на плите прикипел уже. Не нравится мне это. Вроде и искать идти неудобно – взрослая женщина, свои какие-то дела могут быть. Может, с соседями языком зацепилась. Бывает такое. Особенно с тётей Леной, той, что молоко нам продаёт.

Вот где поговорить любит человек – обо всём и ни о чём одновременно. И не сказать, что сплетница. Тётя Лена с одинаковым энтузиазмом может обсуждать алкоголика Леньку, последнее постановление Президиума Верховного Совета и надои своей коровы Машки. Причём одновременно. Талантище у человека! И как с ней дядька Прохор живёт и в здравом уме пребывает?

Нет, надо идти смотреть, куда Зинаида делась. Темно уже на улице и холодно, чтобы столько времени трепаться. А у меня душа не на месте. Беспокоюсь я за неё. Прихватил в сенях топор на всякий случай. Спокойней с ним, да и сказать можно, что просто вышел дровишек на ночь принести. А топор – щепы подколоть. Так себе отмазка, конечно, зачем мне она нужна сейчас, когда печка растоплена, но для тётки сойдёт.

Накинув фуфайку, вышел на крыльцо. А зябко после домашнего тепла-то! Прям до костей пробирает. Как бы ночью снежок не лёг. Есть в воздухе что-то такое – пахнущее зимней свежестью. Где-то у магазина залаяли собаки. Их тут же поддержал соседский Вовка. Даже удивительно – он обычно не брехливый. Чтобы Вовка подал голос, надо покуситься на его территорию. А то, что происходит за оградой, его волнует слабо.

Прислушался. Вроде как голоса. Негромкие. Но явно напряжённые. Разговаривают на повышенных, но так, чтобы не потревожить окружающих. Один голос точно тёткин. А вот второй – мужской. Низкий, глубокий. Постоял, послушал. Хоть и ругаются, но вроде как без эксцессов. Хотел уже заходить домой, ничего страшного вроде не происходит – должна же быть у женщины Зинаидиного возраста личная жизнь. И она не всегда бывает гладкой. Случаются и размолвки. Хотя откуда ей – личной жизни то бишь – взяться, если тётка постоянно на глазах: то в школе, то у себя в комнате с тетрадками да учебными планами? Странно это!

Голоса стали громче.

– Зинка, ну что ты ломаешься⁈ Я к тебе в эту дыру глухую за тысячу вёрст приехал, а ты меня даже в дом не позовёшь.

– С чего бы это? Да, Боря? – голос тётки был злой, какой-то сухой, надтреснутый, незнакомый, полный боли. – Ведь ты всегда был рядом. Поддерживал в трудную минуту. Не исчез, не бросил, когда о ребёнке узнал. А сейчас приехал. Одолжение сделал. А ты спросил, ты мне тут нужен?

Да тут, похоже, былая любовная история всплыла. И как бы не та самая, из-за которой у Зинаиды не может быть детей. Нет, дорогие товарищи. Теперь я точно никуда не уйду. Считайте меня подлецом и эгоистом, но вот этот хлыщ с красивым баритоном ни мне, ни Зине не нужен.

– Ты не понимаешь, тогда так сложилось…

– Что сложилось, Боря⁈ Мама твоя сложилась⁈ Деревенская дурочка не для тебя⁈ Ты же у нас весь такой подающий надежды! Тебе другая нужна, из вашего круга! Сейчас-то что изменилось?

– Люблю я тебя, как ты не поймёшь! – на истерике рявкнул мужик.

Не, Борюсик, ничего у тебя не выйдет. Тут пафосом не возьмёшь. Ты же лажаешь, как пьяный лабух на похоронах. Женщины это нутром чувствуют. А за оградкой послышалась какая-то возня и сдавленный шёпот Зины:

– Не трожь!

Вечернюю тишину разорвал резкий звонкий щелчок пощёчины.

– Ах ты, тварь! Шалава! – взревел этот ухарь. – Убью!

– Боря! – испуганно вскрикнула тётка.

Похоже, мой выход:

– Слышь, Ромео херов, ну-ка свалил в туман отсюда! – крикнул я ещё с крыльца и ринулся к калитке. Не дай Бог он Зину тронет. Зарублю паскуду!

– Дима⁈ – тёткин испуг сменился неподдельным беспокойством за меня.

– Тётя Зина, иди в дом! – это не было просьбой, это было приказом. Наверное, это неправильно, но сейчас не до сантиментов.

– Это ещё кто⁈ – зло поинтересовался мужик.

– Дима – племянник мой, – тихо пролепетала тётка, конечно же, меня не послушавшись. А что я хотел⁈ Ей двадцать шесть, а мне тринадцать, плюсом она моя учительница – классная руководительница.

– Слышь, пацан, иди домой, там посиди, уроки сделай. Нам с твоей тётей поговорить надо, – пренебрежительно бросил этот пижон. Сейчас, когда глаза привыкли к темноте, при тусклом свете, пробивающемся сквозь занавеску нашего окна, я его разглядел. Красвчик! Женщинам такие нравятся. Лет тридцать, пожалуй, на вид. Пальтишко дорогое, фасонное. Рожа породистая, взгляд наглый. Сам высокий. Из-под шляпы выбивается франтоватый чуб. И при деньгах. Потому что кроме как этого ухаря стоящему неподалёку такси в наших краях ждать некого.

– Да нет, Боря, – поигрывая топором, я вышел из калитки и, аккуратно отодвинув плечом тётю, закрыл её собой, глядя мужчине прямо в глаза. – Это ты иди отсюда. Вон, садись в тачку и вали. И дорогу забудь. Навсегда.

– Да ты…

– Урою, – я не кричал, не истерил. Я сказал это тихо, едва слышно. Но Зина за спиной вскрикнула, а Боря побледнел. Его взгляд метнулся с моего лица на топор, на Зину, снова на меня. Он испуганно попятился:

– Ты что, пацан? Зина? – он искал защиту у женщины, которую предал и оскорбил. И она готова была его простить. Я чувствовал это. Она его ещё любила.

Нет! Не надо нам этого! Это не ревность. Просто такие, как Боря, любят только себя. Как бы банально и избито это ни звучало, но предавший однажды сделает это ещё раз. Не знаю, для чего уж тётка ему так понадобилась, что он, на ночь глядя, примчался в нашу глухомань, но как приехал, так и уедет. И плевать, что я сейчас принимаю решение за Зинаиду. Я уже сказал – считайте меня кем хотите, но такому уроду я её не отдам.

– Дима, не надо! – раздался за спиной испуганный голос.

– Надо, тёть Зин, ещё как надо, – я зло ухмыльнулся в глаза мужчине. – Ну⁈ – резкий взмах топором, и Боря едва не свалился в грязь, попятившись.

– Дура! – визгливо крикнул он. – И племянник у тебя звереныш! Бандит! Такой же, как и ты…! – он грязно выругался.

Спасибо тебе, мужик! Ты сейчас похоронил сам себя. Если бы ты молча уехал, у тебя был бы шанс. А сейчас – нет! Меня Зинаида тебе не простит. И нет! Я не хотел, чтобы так получилось. Не настолько я продуманный.

– Уходи! – ледяным голосом произнесла она.

– Что?

– Уходи, – так же холодно, безэмоционально повторила тётка. – И не приходи больше. Никогда! Просто исчезни! – почти слово в слово повторила она меня.

– Дура! – бросил он и поспешил к машине. – Ещё локти кусать будешь!

Такси, мелькнув красными фонарями габаритов, уехало, а Зина как-то сразу пожухла. Руки безвольно опустились, плечи поникли. И лицо… Вот сейчас бы я этого Бориса просто убил. И плевать, что сел бы. За вот эту застывшую бледную маску с искусанными губами и потухшим взглядом порвал бы, как Тузик грелку!

– Пойдём, тёть Зин, домой. Замёрзла вся, – я приобнял её за талию и слегка подтолкнул к калитке. Она механически, как кукла, пошла, куда я её повёл. Так же механически зашла в сени. Разулась. Сбросила на пол телогрейку. Пока я вешал её на вешалку, шаркая ногами, зашла в дом. И сразу прошла в свою комнату. Беспокоясь, заглянул к ней. Тётка сидела, забравшись с ногами на кровать, и бездумно глядела перед собой.

Может, не надо было так резко? Ну, вернулся к ней мужчина, бывает всякое… Хотя… Нет! Всё-таки надо! Так не приходят мириться с любимой женщиной, так возвращаются на запасной аэродром. И не было в его словах и чувствах боли, какая бывает при расставании, когда понимаешь, что именно сейчас, в этот миг, всё кончилось и никогда не будет как раньше! Что этот человек потерян для тебя навсегда! Там была лишь злость. Обида на то, что не получилось – не вышло, как хотелось. Может, Зинаида этого не видит, не чувствует, ослеплённая эхом былой любви. Зато мне со стороны очень хорошо видно.

Поставил на печку чайник, так быстрей закипит, а сам зашёл в тёткину спальню. Молча забрался к ней на кровать и сел рядом:

– Прости… – виноватым я себя не чувствовал, но так было надо, так было правильно.

Она медленно повернулась ко мне. Дрожащие губы тронула лёгкая улыбка. Рука привычно взлохматила мне волосы.

– А налей нам чайку? – преувеличенно бодро попросила она. – Я слышала, ты там чайником гремел. С вареньем. Бабы Машиным. На веранде под кроватью банка. Как принесла, поставила и забыла, – она попыталась усмехнуться, но вместо этого получился какой-то всхлип.

Пришлось идти доставать из буфета чашки, вазочку, наливать чай. Уже выходя в сени за вареньем, услышал, как из Зининой спальни раздался горький навзрыд плач. Вот и хорошо. Пусть поплачет. Ей это сейчас нужно. Гораздо хуже было бы, если б так и просидела всю ночь, уставившись в пол.

А сейчас должно полегчать. Я, конечно, ещё тот психолог. Скорее наоборот. Но у меня там были жена с дочкой. Так что немного в этом разбираюсь. Совсем чуть-чуть. Поэтому и не стал спешить с чаем. Просто гремел чашками, создавая вид, что суечусь, а сам прислушивался к становящимся всё тише всхлипам.

Плакала она негромко, словно стеснялась собственных слёз. Но и уходить из дома я не хотел. Мало ли. Хотя сейчас люди не такие изнеженные, как в том дурацком будущем, полном депрессий и выгораний. Здесь все эти изыски вполне успешно лечат активной работой и не менее активным отдыхом.

На душе было муторно. Вроде и сделал всё правильно, а чувствую себя распоследним гадом. Наконец плач прекратился. Хотел заглянуть, проверить, как там она, но Зинаида появилась сама. Искусанные губы, опухшее лицо, глаза красные, заплаканные, но не потухшие. Злые, упрямые.

– Ну и где мой чай с вареньем⁈ – громко спросила она.

– Садись, – я кивнул на лавку, – налью сейчас.

– Давно надо было, – заявила она, усаживаясь за стол.

– Остыл бы, – пожал я плечами.

– Остыл бы, – согласилась она, зачерпывая ложкой малиновое варенье. Одну ложечку положила в чай, вторую сунула в рот. На красном от слёз лице промелькнуло блаженство. Малиновое варенье она любит, это её слабость. Ещё мёд. Майский. Прозрачный. А гречишный горьковато-терпкий терпеть не может. Совсем как моя или, вернее, теперь уже Серёгина Ленка.

– Может, супу? Поесть-то не успели, – спросил я.

– Суп! – всплеснула руками Зина. – Про суп-то я забыла!

– Ничего, я снял. Нормально всё.

Говорить, что пригорел, не стал. Ни к чему.

– Поел?

– Неа. Когда бы я успел? – удивлённо посмотрел на тётку. Она стыдливо отвела взгляд. А, нет! Этого нам не надо. – Так что есть-то будешь?

– Нет, – мотнула головой Зинаида, – не хочется как-то. Ты поешь, на меня не обращай внимания.

– Да тоже не хочется, – жрать, конечно, хотелось, но не до такой степени, чтобы сейчас сидеть греметь ложкой. Как-то оно не по-людски будет, что ли. Тут драма у человека, а я буду гороховый суп наворачивать. – Чайку сейчас попью, да спать ложиться надо.

Мы старательно избегали произошедших недавно событий. Вот же! Жили спокойно, никого не трогали. Нарисовался, блин, не сотрешь! И понимаю, пришел бы по-человечески – с цветами там или конфетами. Прощения попросил. А то «за тысячу вёрст он приехал» – благодетель, тля!

– Митяш, ты что? – испуганно спросила тётка.

– А? Что? – я непонимающе уставился на неё.

– Зубами скрипишь. И взгляд. Я боюсь, когда у тебя такой взгляд. Ты же ребёнок ещё! – она с беспокойством, материнской тревогой смотрела на меня. Видать, опять товарищ старшина прорезался. Ну да, сейчас ему лучше рулить. Слишком многое навалилось – Митька может не вывезти. Наверное, это неправильно – больше на шизофрению какую-то похоже или ещё что, не разбираюсь я в этих мозговых болезнях. Хотя жить не мешает. Даже наоборот. Главное, чтобы в психушку не упекли.

– Нормальный взгляд, – я постарался улыбнуться как можно безобиднее. – Устал просто сегодня.

– А тут ещё я, – грустно усмехнулась она, отводя глаза.

– А что ты? Ты-то тут при чём?

– Не надо было тебе всё это видеть. И вмешиваться, – она так и не повернулась ко мне.

– Надо! – она вздрогнула. Может, я и сказал это излишне резко, но тут надо сразу рубить, как есть. – Ты моя тётя! Сестра мамы! Самый близкий и родной человек! – как-то жёстко у меня получается, слова как камни падают. Но ничего, вроде. Вон, перестала глаза отводить. Смотрит только удивлённо. – У меня кроме тебя нет никого! И я не позволю! Никому! Тебя! Обижать! – я чувствовал, как напряглись скулы, как потяжелел взгляд, как сами собой сжались кулаки. – Это не ревность. Это… не знаю, как сказать, – мой голос дрогнул. – Не мог я по-другому. Прости.

Она долго и пристально смотрела на меня. Потом, поднявшись, подошла и обняла меня со спины, прижав голову к тёплой мягкой груди. Её ладонь опять взлохматила мне и так не самые послушные вихры.

– Дурачок ты у меня, Митька, – тепло прошептала она. – Не за что тебе прощения просить. Правильно всё ты сделал. Спасибо тебе, защитник ты мой. А что плакала… Так нам, бабам, иногда надо поплакать. Потребность у нас такая.

– Ага. Физиологическая, – буркнул я, больше чтоб разрядить обстановку. Потому как глаза щипало. Ведь семья – это так важно! Даже если в ней всего два одиноких человека… Хотя, если их двое, значит, они уже не так одиноки – верно, ведь?