Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Знаете, я тоже вырос и закончил школу в Советском Союзе. И, хоть плохо, но помню, насколько формальными и скучными были все эти мероприятия к годовщинам. И не только к годовщинам. Сколько лет прошло, а от занудных политинформаций до сих пор сводит скулы. Хотя почему до сих пор? Как раз сейчас я и сижу за своей четвертой партой у окна и задумчиво гляжу на такой же унылый, как поездка товарища Хрущева в Соединенные Штаты, пейзаж.

Главное, чтобы Наташка Егорова и тетя Зина не заметили мою кислую рожу и не смогли обвинить меня в несознательности. Так-то плевать, но тетку расстраивать не хочется. Хорошая она у меня.

– Газета «Чикаго дейли ньюс» опубликовала подписанную ее редактором Джоном Найтом статью, в которой говорится, что возражения, выдвигавшиеся против приезда Н. С. Хрущева, «не производят впечатления». Подчеркивая, что «премьер Хрущев возглавляет могущественное государство», Найт заявляет: «Мы должны сделать выбор – либо мы ведем переговоры в надежде, что разногласия в известной степени можно уладить, либо же мы решаем, что война между США и Россией неизбежна. Последнюю линию действий в конфиденциальном порядке защищают некоторые милитаристы, но американский народ не намерен согласиться с этой точкой зрения». Таким образом, мы видим, что американский народ, как и весь советский народ, желает только одного – мира! – звонким голосом закончила Егорова и обвела класс горящим взглядом.

– Спасибо, Наташа, – улыбнулась Зина и тут же обратилась к классу: – Ну что, ребята, есть вопросы к лектору?

Вопросов не было. Еще бы! Какие могут быть вопросы⁈ И так все ясно. Мы за мир. Они за мир. Все за мир. Только вот мир никак не настанет. Когда там Штаты во Вьетнам влезут? В шестьдесят четвертом? Или в шестьдесят пятом? Там и сейчас война идет. Но пока только местные бегают по джунглям и увлеченно друг друга отстреливают. И эта бодяга до семьдесят пятого продлится. А в семьдесят девятом уже Афган начнется. По ходу, еще евреи с арабами постоянно рубятся. Африку я не считаю. Те испокон веков друг друга режут, а выживших белым господам продают.

– Жуков?

Что, опять Жуков⁈ Дался вам этот Жуков! Сижу, никого не трогаю. Что, не Вяткин или Селезнев? Нет, так-то я знаю, зачем меня тетка цепляет. Аполитичный я по местным меркам. Понимаю, что неправильно это, но не могу с собой ничего поделать.

– Здесь Жуков, Зинаида Михайловна.

– Незаметно, – нахмурилась тетка. – Есть у тебя вопросы к Наташе?

– Нет. Товарищ Егорова все очень понятно и интересно рассказала. Спасибо, Наташа, – я официально улыбнулся Наталье. Но даже эта улыбка вызвала недовольное пыхтение у сидящего прямо передо мной Федьки. Отелло, блин, недоделанный!

– Тогда расскажи нам, что ты думаешь о визите Никиты Сергеевича в Соединенные Штаты Америки? – Зина никак не унималась.

– Ну-у-у, – я снова отвернулся к окну, чтобы не показать безысходную тоску и скуку во взгляде. – Лично я думаю, что ерунда все это, – по классу прокатился возмущенный шелест. – Но, полагаю, у товарища Первого секретаря Центрального комитета Коммунистической партии, всяко, больше информации, знаний и опыта, чем у меня, чтобы считать эту поездку полезной и целесообразной. – Ага-ага, как бы не так. Да ему только за Крым уши надо оторвать и к заднице пришить. Все равно он ей думает. Но этого я тут, конечно, никому не скажу.

– Отрадно, Дима, что ты так думаешь о товарище Хрущеве. Думаю, Никиту Сергеевича тоже очень порадовало бы твое мнение о нем, – покачала головой тетка. Класс засмеялся. И над чем тут ржать-то? – Но все же поделись с нами, почему ты считаешь мирные инициативы, обсуждаемые во время этой поездки, ерундой?

Это меня сейчас что, пытаются сторонником войны – ястребом выставить? И кто⁈ Родная тетка! Ну, держитесь! Не я это начал! Чую, что зря, но меня уже несло.

– Товарищ Ленин в своей статье «Привет венгерским рабочим» писал, что после свержения власти капитала и установления диктатуры пролетариата классовая борьба не исчезает, а только меняет свои формы, становясь во многих отношениях ещё ожесточённее, – а что, зря я, что ли, перед сном труды основоположника почитываю? Как раз для таких вот случаев. У меня даже тетрадочка с цитатами заведена. Самыми известными. Зачем? А вот не поверите, сам не знаю. Пофорсить, наверное. Вот и представился случай. Правда, Зинаида думает, что это я так к седьмому ноября готовлюсь – для сценария. Ну-ну.

– И как это связано с поездкой товарища Хрущева? – улыбнулась тетка. Догадалась, что просто выпендриваюсь.

– Очень просто, – пожал я плечами и оглядел ошалевший от цитаты седьмой класс. – После победы над гитлеровской Германией позиции Советского Союза укрепились, как не было никогда в истории нашего государства. Еще и часть Европы и большая часть Юго-Восточной Азии выбрали социалистический путь развития. – Ага, как бы не так, боятся они нас, вот и поприжали хвосты. И ненавидят втихую. Это европейцы. А азиатов вообще не поймешь. У них там Конфуций с Лениным-Сталиным и Мао в голове. – Все больше и больше стран и народов понимают, что путь угнетения человека человеком – путь в никуда, выбирая прогресс. Думаете, мировому капиталу это по нраву? Они спят и видят нас уничтожить! О чем с этими хищниками можно договариваться?

– Капитализм обречен! – горячо не то возразила, не то поддержала меня Егорова. – Рано или поздно народные массы сбросят со своей шеи капиталистов.

Что-то не очень-то и сбросили. Скорее наоборот. Но об этом я тоже промолчу. По крайней мере, здесь и сейчас.

– На этом мы, наверное, завершим нашу политинформацию, – свернула дебаты Зинаида Михайловна. – Дима, садись. Давайте поблагодарим Наташу. – Тетка захлопала в ладоши, класс подхватил. Ну и я в стороне не остался. Мне не трудно.

– Жук, ну ты дал! – обернулся ко мне Вятка.

– Ага, я могу, – скромно согласился я.

– А Наташке что улыбался? – в глазах друга сверкнул недобрый огонек.

– Исключительно из чувства благодарности за проведенное интереснейшее мероприятие, – сделав самое серьезное из всех возможных лицо, ответил я Ромео. – Не нужна мне твоя Наташка, успокойся.

– И не моя она вовсе! – буркнул Федя, залившись краской. А в это время наша Джульетта, вернее Наталья, снова подала голос:

– Так, седьмой класс, – в интонациях четко прослеживались учительские нотки – подражает Зиночке артистка! – Все, кто участвует в работе над номером к седьмому ноября, остаются. Остальные свободны.

– Промокаха, а че это ты тут раскомандовалась? – с задней парты подал голос Шелухин.

– Шило, а в рыло? – стихами выдал Вятка, вступаясь за причину своих сердечных страданий.

– А не обхезаешься? – агрессивно отозвался наш классный маргинал. Андрюху все чаще и чаще видели в компании Копылова, который так и забил на школу. В последнее время и Шелухин стал потихоньку прогуливать уроки.

– А давай проверим⁈ – азартно сверкнул глазами Вятка. – За школой, после репетиции.

– Так! – хлопнула ладонью по столу Зина. – Никто ничего проверять не будет. Андрей, что с тобой происходит? Уроки прогуливаешь, в учебе скатился. Может, мне с твоим отцом поговорить?

– Ничего, – буркнул Шило, накидывая на плечи фуфайку и хватая портфель. – Говорите с кем хотите! – и выскочил из класса. Зинаида долго смотрела ему вслед, пока остальные ребята собирались – кто по домам, а кто к учительскому столу, для обсуждения предстоящего спектакля.

Ох уж этот мне театр! Ох уж эти мне театралы! Я уже сто пятьдесят раз пожалел, что поддался тогда дурацкому своему порыву. Ну, выдал бы я какую-нибудь песню из будущего наподобие: «Ленин! Партия! Комсомол!» – и дело с концом. Хотя нет! Не выдал бы. Я там, кроме этих: «Ленин! Партия! Комсомол!», ни одного слова не помню. Но придумал бы что-нибудь. А что теперь?

А теперь я поэт и композитор спектакля и плюсом соавтор сценария и режиссер. Ну, как-то так получилось. Случайно. Просто, слушая идеи Зинаиды и одноклассников, больше похожие на организацию детского утренника, я вдруг понял – с таким подходом мы в Кулунду не попадем. Так-то мне и не особо надо. Но вот у всех остальных свербит, аж не может быть. Вот я и предложил делать постановку по мотивам реальных событий. Так-то на дворе пятьдесят девятый год, в селе очевидцев тех кровавых событий полно.

Я сам от дедов местных слышал не одну жуткую историю. В местах наших в то время лютовал атаман Анненков. Упырь, каких поискать. Отметился так, что до сих пор о нем с содроганием вспоминают. Села с людьми сжигал еще задолго до появления шуцманшафтов. В одном Славгороде пятьсот человек расстрелял. А там того населения-то было. Да и сейчас это городок совсем небольшой, а ведь с началом освоения целины еще разросся.

А в каких спорах рождалась истина! Чуть до драки не дошло дело. И, что удивительно, за исключением пары-тройки человек, подобных Шелухину, весь остальной класс идею театральной постановки воспринял с всепоглощающим, я бы даже сказал, диким энтузиазмом. Нашлись и костюмеры, и рабочие сцены, и артисты. О-о-о! Артисты – это отдельная песня. Какие баталии развернулись за роли. Ведь все хотят играть героических положительных героев, а не проклятых буржуев, интервентов, казаков и беляков.

Меня еще хотели на главную роль воткнуть, по одной лишь простой причине – я умею играть на гитаре и пою те самые революционные геройские песни. Но тут я встал горой – ни за что и никогда! Зачем мне терять друзей? Вон пусть Вятка будет красным командиром. Тем более его боевую подругу играет Наташка. А песни я и так спою. За кадром.

Репетиция затянулась. Ведь в процессе творческим коллективом в постановку вносились изменения и дополнения. И опять крики и споры чуть не до драки. Но Зиночка умело руководила процессом, сглаживая острые моменты и направляя эту буйную необузданную детскую энергию в мирное созидательное русло. Обе мои ипостаси – что Серега Пахоменко, что Митяй Жуков – давно уже пришли к выводу, что с теткой нам безумно повезло. И за нашу Зиночку мы кому угодно глотку перегрызем. Только вот, на самом деле, давно уже нет того Сереги и того Митяя. Остались только воспоминания да своеобразные понятия и принципы, смешавшиеся в какой-то странный непостижимый компот.

Домой вернулись поздно, уже начало темнеть. Считай, весь день в школе провел. А ведь ещё уроки делать, будь они неладны! Дорого мне дается активная гражданская позиция и пионерская сознательность. Хотя ребята как-то справляются, и я справлюсь. Как бы там ни было, а мне теперь и самому интересно, что у нас получится.

Пока Зинаида на скорую руку собирала на стол, затопил печку. Ночи уже стали довольно холодными, особенно под утро. Даже из-под одеяла вылезать неохота. Но приходится. Всю жизнь на кровати не проваляешься. Хотя знавал я в прошлом людей, большую часть времени проводящих на диване перед телевизором. Существование амебы. Но их вполне устраивало.

Домашку сделал относительно быстро, благо писанины сегодня было не так уж много. Основное время занимала именно она. Скорее бы уже в девятый класс. В старших классах уже разрешалось пользоваться авторучками. А пока приходится мучиться с перышком №1.

Кстати, всегда думал, что шариковая ручка и авторучка – одно и то же. По крайней мере, здесь – это далеко не так. Авторучкой тут называют ручку с тем же пером и резервуаром под чернила, чаще всего в виде пипетки. Удобная штука. Не надо постоянно тыкать в чернильницу, да и риск поставить кляксу минимален.

Я уже засыпал, а Зина все еще сидела за своим столом, склонившись над тетрадками. То что-то беззвучно шепча, то тихонько ругаясь, то посмеиваясь над очередными ученическими перлами.

А утро в школе началось с какой-то непонятной суеты. Придя на занятие, застали у крыльца целых три автомобиля – новенькая «Волга» ГАЗ-21, темно-синий узкий и тесный «Москвич-400», милицейский «Бобик» и хорошо известный всем жителям Зимихи мотоцикл участкового дяди Яши.

По классам и коридорам поползли слухи. С каждой минутой приобретая новые, все более жуткие и кровавые подробности. Кто-то рассказывал, что ночью ограбили сельский лабаз и убили продавщицу тетю Свету. Кто-то горячо опровергал эти глупости и божился, что слышал о том, что была ограблена совхозная касса, а старика-сторожа Петра Никодимовича с проломленной головой увезла в Кулунду скорая.

Первый урок, который как раз вела наша классная, был практически сорван. Как бы мы ни любили Зиночку, происходящие непонятные события жгли любопытством наши юные души, и, как бы тетка ни старалась привести в чувство бурлящий класс, у нее не получалось. А спустя минут двадцать ее и вовсе вызвали к директору.

Помещение наполнилось шумом и гомоном.

– Митяй, – повернулся ко мне Федька, и к нам тут же подскочили Гусь со Степкой, – ты что-нибудь знаешь?

По мнению одноклассников, я, как особа, приближенная к Их Императорским Величествам, то бишь классной руководительнице, должен был обладать эксклюзивным доступом к самой горячей инсайдерской информации.

– Не-а, – мотнул головой я. – Да не суетитесь, все равно скоро все станет известно.

– Что всё? – тут же встал в стойку Степа.

– В душе не чаю, – усмехнулся я. – Но слухи у нас разлетаются со скоростью света.

– Темнишь, Жучара, – недоверчиво хмыкнул Гусь.

– Оно мне надо?

– Все равно. Зачем-то Зиночку к директрисе вызвали.

– Вот сейчас и узнаем, – я кивнул на вбежавшую в класс растерянную, даже, пожалуй, напуганную, при этом раскрасневшуюся и сухо поблескивающую глазами тетку.

– Так, дети, – она хлопнула в ладоши, свечкой застыв у доски. – Сейчас все строимся по парам и выходим в холл. Будет линейка.

Что это за новшество – посреди учебного процесса собирать линейку? На сердце неприятно засвербело. Не к добру это. Ой как не к добру! И Зина вся на взводе. Что там опять случилось⁈

Нас вывели и поставили у стеночки рядом с пожухлым фикусом. Постепенно и так не очень просторный холл забивался ребятней и удивленными и немного напряженными учителями. В конце концов, вскоре свободным остался небольшой пятачок перед дверью кабинета директора, которая, открывшись через несколько минут, явила нам целую делегацию.

Первой вышла бледная и одухотворенная Таисия Васильевна, которая тут же шарахнулась в сторону, пропуская идущего следом невысокого круглолицего мужчину с широким утиным носом. Он добродушно улыбался, поглядывая на примолкших от такого явления учеников. За ним появился высокий статный серьезный полковник милиции с красной папкой в руках, какой-то лысоватый плюгавенький мужичок с фотоаппаратом и наш участковый дядя Яша.

Мужичок тут же забегал, заскакал, фотографируя все больше круглолицего мужика и полковника. Иногда обращая внимание и на нас. Но так, больше по остаточному принципу. Утконосый повернулся к Таисии Васильевне, и она, шагнув вперед, срывающимся голосом протараторила:

– Слово предоставляется Второму секретарю Алтайского краевого комитета Коммунистической партии товарищу Георгиеву Александру Васильевичу, – и, отступив назад, прижалась к стенке рядом с таким же бледным участковым. Этот-то что побелел? Видать, полкан тоже непростой приехал.

Утконосый еще раз с улыбкой доброго дядюшки оглядел нас и хорошо поставленным баритоном гаркнул:

– Здравствуйте, ребята!

– Здра жел тащ Втр сек край ком! – слаженно рявкнул в ответ строй, вытянувшись по стойке смирно.

Да как бы не так! В ответ раздалось протяжное и душераздирающее:

– Здраааавствуууйтеее, – особенно нагоняли тоску старательно пищащие первоклашки.

Но товарищ Георгиев был полон бодрости и оптимизма:

– Как у вас дела, как учеба?

– Хорооошооо, – повторный писк вознесся к потолку.

– Молодцы! – обрадовался Второй секретарь крайкома. Плюгавенький в это время скакал вокруг него, интенсивно щелкая фотоаппаратом и рьяно накручивая ролик взвода. А товарищ Георгиев, приняв целеустремленную артистичную позу, махнул рукой и еще раз провозгласил: – Молодцы! Потому что вы своей учебой вносите огромный вклад в будущее нашей замечательной советской Родины. Вся наша огромная страна, окрыленная историческими решениями XXI съезда Коммунистической партии, уверенно начала великую семилетку. Мы с вами на родной алтайской земле берем новые рубежи, достигаем небывалых высот в освоении целины, перевыполняем планы в промышленности и сельском хозяйстве. Советский народ уверенной поступью идет к коммунизму!

Георгиев замолчал, орлом оглядев наши тесные ряды.

– Ура! – радостно крикнула Таисия Васильевна.

– Ура! – не менее радостно подхватили ученики, еще больше порадовав товарища Георгиева. Он с улыбкой слушал наш раскатистый крик. Взмахнув рукой, Александр Васильевич продолжил:

– Но в нашем здоровом советском обществе кое-где еще, к сожалению, встречаются отщепенцы. Те, кто не хочет жить честно, кто предпочитает воровать, паразитировать, нарушать закон и угрожать покою наших граждан. Однако они обречены. Потому что на их пути непреодолимой стеной стоит не только советская власть, но и сами советские люди! Наш человек не пройдет мимо несправедливости, не отвернется трусливо, если рядом совершается преступление. И особенно отрадно, товарищи, что такую высокую, по-настоящему гражданскую сознательность демонстрирует наша молодежь.

Он снова сделал паузу, с гордостью оглядев советскую молодежь, представленную здесь и сейчас в нашем лице. «Ура» кричать никто не стал. Но товарища Георгиева это ни капли не расстроило. С еще большим энтузиазмом он продолжил:

– Партия и школа воспитывают достойную смену. И сегодня мы собрались в этом зале именно поэтому. Потому что человек, не дрогнувший перед лицом особо опасного бандита, проявивший истинное мужество и смекалку, находится прямо сейчас среди вас.

А вот сейчас на меня накатила беспросветная тоска, а филей, сжавшийся под шерстяными школьными брюками, почуял эпичную, вселенского масштаба подставу.

– По партийной линии, – голос товарища Георгиева стал тише, проникновенней, – я хочу сказать только одно: крайком партии гордится тем, что на Алтае растут такие ребята! А для оглашения подробностей этого подвига, зачитывания приказа и проведения заслуженного награждения я передаю слово заместителю начальника управления внутренних дел Алтайского крайисполкома, товарищу полковнику Филатьеву Николаю Степановичу.

Серьезный полковник шагнул вперед и, раскрыв папку, официальным монотонным голосом начал зачитывать:

– Министерство внутренних дел СССР, приказ номер 254 от двадцать первого сентября 1959 года. За активное содействие в задержании особо опасного преступника, проявленное мужество и самоотверженность наградить ученика Зимихинской средней школы Жукова Дмитрия Анатольевича 26.05.1946 года рождения памятным подарком – наручными часами. Министр внутренних дел Дудоров Николай Павлович. Дмитрий Анатольевич, – полковник внимательно посмотрел в нашу сторону.

Под шепотки одноклассников я вышел к полковнику. Тот, отведя руку назад, принял у дяди Яши красную коробочку и передал мне.

– Молодец. Знаю эту историю. Рассказывали, – сдержанно похвалил он меня, но эта сдержанность была гораздо искреннее велеречивости товарища Георгиева. Хотя, может, я и предвзят.

– Служу Советскому Союзу! – я гордо вскинул руку в пионерском салюте, чем вызвал улыбки у всех присутствующих взрослых и завистливые вздохи у школьников.

– Молодец, парень! – хлопнул меня по плечу Второй секретарь крайкома.

– Молодой человек, – подскочил ко мне плюгавый, – встаньте, пожалуйста, вот здесь. Александр Васильевич, Николай Степанович, Вы по краям. Да, вот так. Теперь директор и учителя, – он требовательно махнул рукой Таисии Васильевне и Зинаиде. – Хорошо! Отлично! Теперь с одноклассниками…

В общем, эти пляски продолжались еще минут пятнадцать. Потом возбужденно переговаривающихся учеников отправили в классы. А меня повели давать интервью плюгавому, оказавшемуся корреспондентом «Алтайской правды».

– Может, не надо? – попытался отказаться я.

– Ни в коем случае! Страна должна знать своих героев! – категорически заявил товарищ Георгиев и, пожав мне руку и пошептавшись о чем-то с нашей директрисой, укатил по своим второсекретарским делам. А я, заходя с корреспондентом в кабинет Таисии Васильевны, обменялся тоскливыми взглядами с дядей Яшей. Мы оба прекрасно понимали, что как только заметка обо мне появится в газете, проблем с местной шпаной будет не избежать.

Глава 15

Первая репетиция прошла ещё куда ни шло. Четыре ответственных товарища сидели с каменными лицами и что-то чиркали карандашами в тетрадках, пока мы потели у доски в родном классе, путаясь в словах от волнения. А вот на следующей начался настоящий разнос нашего сценария, да и всей постановки в целом.

Романтическую линию между главными героями, которых играли Федька с Наташей, зарезали полностью. Причину объяснили пространно, но общий посыл был понятен: не время любить, когда завоевания революции в опасности. Герой должен думать о победе пролетариата, а не о девичьих глазах.

Я бы ещё с натяжкой понял, возникни у них вопросы к нашей нравственности – мол, рано семиклассникам любовь играть, не доросли до таких чувств. Но как раз это никого особо не волновало: есть мальчики, есть девочки, их дружба и отношения – заведённый природой порядок вещей. Главное, чтобы без разврата.

Потом взялись за анненковцев. Мы-то хотели показать жестокого, страшного и реального врага: казаков в чёрных папахах, с нагайками, холодных и расчётливых. Почему вместо лихих казаков на сцене по требованию Танечки должны быть карикатурные пузатые буржуи, я так и не понял. Кому интересно побеждать опереточных клоунов?

Следом досталось и главным героям: недостаточно пылали их сердца, по мнению высокой комиссии. Мало лозунгов, мало пафоса. Да и финал подкачал – как это так, героев расстреляли⁈ А как же победа революции⁈ То, что в реальности большевистское подполье в Сибири несло страшные потери, комиссию не волновало – в их версии герои должны были в последний момент победить и поднять красное знамя труда над освобожденным городом. В общем, разошлись не на шутку, особенно Тачка с Танечкой.

Тамара Михайловна молчала и виновато поглядывала на тётю Зину, пытавшуюся вступиться за нас, а Ниночка тихо сидела, забившись в угол, и лишь иногда, когда на неё падали взгляды школьных идеологов, согласно кивала. Только к моим песням вопросов не было. И то, видимо, лишь потому, что без меня высокого гостя в наши глухие края было бы не затащить – почти пять часов на машине по ухабам, как-никак!

Глаза ребят с каждой новой претензией тускнели, плечи опускались, голос Зинаиды Михайловны становился всё тише. Из живой, искренней истории на наших глазах лепили мёртвого, картонного уродца, от которого сводило скулы. В конце концов, мне это надоело.

– Правильно! – поднялся я со своего стула в уголке, громко отодвинув его, и решительно рубанул рукой воздух. – Всё правильно говорят наши старшие товарищи! – на меня устремились удивлённо-обиженные взгляды. Федька аж челюсть уронил. Родная тётка и та взглянула как на предателя. Ничего, вы ещё поймёте, что неправы! А я продолжил: – Рано нам ещё браться за такие постановки! Не созрели! Не доросли! Идеологически не подкованы, чтобы правильно отразить момент. Поэтому предлагаю спектакль отменить. Вместо него от нашего класса пусть Наташа со Светой споют «Песню о тревожной молодости» – у них это лучше всех получается. Предлагаю голосовать! – и первым поднял руку.

Ясное дело, вот так вот сразу никто меня не поддержал. Это только в двадцать первом веке можно рассказывать о забитых пионерах, ходящих строем под горн и барабаны и, как дрессированные пёсики, беспрекословно исполняющих приказы старших товарищей. Да ничего подобного! И мнение своё имели, и отстаивали его – причём результативно, как ни странно. Подростки во все времена остаются подростками: с обострённым чувством справедливости и готовностью к бунту.

Я пристально посмотрел в глаза Вятке – моему первому здесь сопернику и первому же другу. Он глядел на меня волком, во взгляде полыхал праведный гнев за преданное общее дело. Но, тем не менее, поверил! Увидел, видимо, в моих глазах что-то такое… Хоть и неохотно, сцепив зубы, но руку поднял. Ожидаемо за ним проголосовали Гусь и Санин, а следом и все остальные парни с частью девчонок доверились нашему авторитету. Только Наталья со Светкой и Танькой сидели, нахохлившись, сложив руки на груди и упрямо поджав губы.

– То есть как отменить⁈ – недоумённо и даже возмущённо вопросила Тачка, глядя на нас из-под очков круглыми совиными глазами. В её планы срыв центрального номера программы перед лицом крайкома явно не входил.

На самом деле тётка-то она хорошая. И директор отличный. У нас обычная сельская школа, но при этом есть лыжная секция с новенькими лыжами, секция гимнастики, хор, куда ходят Наташка со Светкой, и кружок народных инструментов, где преподаёт баянист-виртуоз – безногий, тихий алкоголик Василий Иванович по кличке, несложно догадаться, Чапаев.

За свою школу Таисия Васильевна готова биться не щадя никого. Лично случайно слышал, как она ругалась с председателем совхоза Егоровым за старшеклассников, вовремя не вернувшихся с полевых работ, и в выражениях при этом не стеснялась, кроя его так, что у мужика уши пылали. Жёсткая женщина с непростым, закалённым войной характером. С сорок второго года санитаркой в пехоте. Два ранения. Орден Отечественной войны. Медаль «За отвагу». Хватанула лиха, ничего не скажешь!

А сейчас под её раздачу попали мы. Это для одноклассников и даже, наверное, для Зинаиды Михайловны директриса несправедливо порезала нашу постановку из вредности. Я же видел: она просто нервничает, боится опозориться перед высокими гостями. Вот и дует на воду, выискивая идеологические ошибки и скользкие, двоякие моменты там, где их нет и быть не может. Шутка ли, Первый секретарь крайкома может приехать! Да даже Второй для нашей глухомани фигура, равная Черчиллю. Хотя, тут я аполитично ляпнул. Равная товарищу Хрущёву! Это будет правильно – это будет идеологически верно!

– Так не выходит со спектаклем-то, Таисия Васильевна, – недоумённо развёл руками я, изображая святую простоту. – Не тянем мы размах.

– Если не выходит, значит, надо послушать старших товарищей и сделать, как надо, – категорично заявила Танечка, решительно тряхнув обесцвеченной пергидролем чёлкой. Она у нас модница, комсомольская, вернее, пионерская богиня местного разлива, всегда знающая, как «политически грамотно».

– А как надо? – тихо, с закипающей обидой спросила Наташа.

– Как вам сказали! Строго по утверждённому плану! – сурово и непреклонно продолжила Танечка, постучав карандашом по парте.

– То, что вы предлагаете, – пожал плечами я, делая шаг вперёд, – будет уже не спектаклем, а детским утренником, которых товарищ Георгиев за свою жизнь в разных школах насмотрелся до тошноты, – ага, в глазах Таисии Васильевны появилось сомнение.

Ну так! Я же ради этой фразы всё и затеивал. Подумай же хорошенько, дорогая наша директор! Будет доволен Второй секретарь крайкома, пять часов протрясшись по нашим осенним раскисшим просёлкам на «УАЗике», отбив себе всю задницу, увидеть рядовую скучную агитку в исполнении унылых пионеров? Заученные фразы, деревянные позы… Он ради этого ехал? А если, не дай Карл Маркс и Фридрих Энгельс, ещё и товарищ Пысин приедет. Вот же наградил Боженька фамилией товарища. Тяжело ему, наверное, в школе приходилось. Да и не в школе тоже.

Я специально говорил спокойно, без вызова, глядя прямо на директрису, и видел, как она начинает сомневаться. Хорошо. Значит, ещё не всё потеряно.

– А вы и есть дети, Жуков, если ты не заметил, – горячо ответила на мою реплику пионервожатая, покрываясь красными пятнами возмущения.

– Наверное, – покладисто согласился я. – Только вот мои песни не для детского утренника. Поэтому петь я их не буду. Смешно будет звучать.

– Ещё как будешь! – сверкнула глазами Танечка, вскакивая с места. – Если пионерская организация прикажет!

– А каким боком к моим песням пионерская организация? – ой, простите меня будущие авторы, но теперь это мои песни. Тут как у того барбоса: попал в колесо – пищи, но беги. – Участвовать в мероприятии я не отказываюсь. Что поручите – сделаю. А мои песни – это мои песни, – я спокойно пожал плечами, – хочу – пою, хочу – не пою.

Танечка застыла, беззвучно хлопая губами, как выброшенный на берег карась. В её картину мира такое наглое заявление о праве собственности на творчество не укладывалось совершенно.

– Да ты! Да я! Да мы тебя из пионеров исключим! С позором! Перед всей школой галстук снимем! – выдохнула она, пойдя пятнами ещё гуще.

Класс за моей спиной испуганно выдохнул. Угроза страшная, способная испоганить если не всю жизнь, то время пребывания в стенах учебного заведения точно. Изгоем сделают. Такая беда ведь потом и на вступлении в комсомол может отразиться. В характеристику запишут, а это уже серьёзно.

Только нихрена мне эта дура пергидрольная не сделает. Или сама будет, заикаясь, объяснять товарищу Георгиеву, почему сразу после награждения пионера Жукова самим министром внутренних дел этого самого пионера Жукова из тех самых пионеров со скандалом исключили.

– За что, Татьяна Владимировна? – спокойно, с лёгкой долей академического интереса удивился я.

– За систематическое невыполнение поручений пионерской организации, саботаж и срыв праздничного концерта, посвящённого годовщине Великой Октябрьской социалистической революции! – обожгла меня злым, торжествующим взглядом Танечка, формулируя приговор прямо на ходу.

– Давайте не будем горячиться, – строгим сухим голосом пресекла дебаты Таисия Васильевна. Она была гораздо умнее пионервожатой и отлично понимала, какими последствиями чреват этот скандал. – Дима, почему ты не хочешь, чтобы твои песни звучали в изменённой постановке?

– Я уже объяснил, Таисия Васильевна, – я посмотрел прямо в глаза директрисе, – То, что вы предлагаете, – не спектакль, а детский утренник. Кстати, если мы всё поменяем по вашим правкам, сценарий будет почти полностью повторять такой же из «Методических рекомендаций по внеклассной работе» издательства «Учпедгиз» за 1957 год.

– Откуда ты знаешь? – она не то чтобы мне не верила, просто немного удивилась. Или не немного…

– Понимаете, мы очень тщательно подошли к сценарию. Изучили литературу, в том числе и методическую. Нам же Зинаида Михайловна помогала, а у неё таких книг целая полка! – похвалил я тётку перед начальством, – А случай похожий, про который мы ставим спектакль, действительно произошёл в Славгороде осенью 1918 года. Нам о нём Фёдор Кузьмич Вяткин рассказал, Федин дедушка. Он тогда там в подмастерьях у сапожника работал. Его самого едва анненковцы не арестовали и не казнили. Выпороли шомполами так, что спина до сих пор в шрамах. Только он сбежать сумел, в канаве под телегой отсиделся. А его друг не успел. Его расстреляли. Вернее, даже не расстреляли – шашками зарубили, патроны берегли. Вот мы и подумали, зачем нам придуманные истории, когда у нас свои есть? Настоящие! Героические и страшные! Мы даже хотели Фёдора Кузьмича на наше выступление пригласить. Чтобы он всем рассказал, какой кровью революция далась нашим отцам и дедам. Но, наверное, не стоит. Праздник всё-таки. А там жутко всё, – я грустно усмехнулся, – не так, как у нас в сценарии, красиво и с песенками.