Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Огромный и гордый, словно индейский вождь, степной орёл лениво взмахнул могучими крыльями и, описав плавную дугу, тяжело опустился на гранитный останец, одиноко торчащий из ровной, как столешница, целины. Этот камень помнил копыта скифских коней, полчища гуннов и бесчисленные тумены Потрясателя Вселенной Чингис-хана. Но птице не было никакого дела до человеческой истории – для него имели значение лишь восходящие потоки горячего воздуха, безграничный простор да звенящая тишина неба.

Встряхнув перьями, орёл важно, по-хозяйски осмотрел свои бескрайние владения. Горизонт уже начал подрагивать, собираясь в плотное марево, обещавшее немилосердный полуденный зной. Не найдя повода для беспокойства, повелитель неба издал отрывистый клёкот, потонувший в пахнущем полынью, густом воздухе, насупился, втянул голову в плечи и, прикрыв янтарные глаза, погрузился в медитацию.

Древняя, как сама Земля, степь вздохнула сухим, обжигающе горячим ветром, погнав по иссохшей земле лохматые, колючие шары перекати-поля. Они неслись, подпрыгивая на невидимых кочках, словно стайка испуганных степных духов. Закачала серебристыми ветками раскидистая джида – единственное дерево на многие версты вокруг.

Это движение вызвало настоящий переполох у стаи серых ворон, жадно обклёвывающих бурые, несозревшие, но уже сладковатые ягоды. Птицы загомонили, захлопали крыльями, устроив громкую суетливую перебранку. Вождь приоткрыл один глаз, надменно, с нескрываемым презрением взглянул на крикливых соседок и повернулся к ним спиной.

Всё здесь шло заведённым порядком, как шло сотни, тысячи лет. Все те же солнце, ветер, редкая трава да мелкий колючий кустарник, цеплявшийся за жизнь на этой прокалённой земле. Степь не знала спешки. Спешка была ей чужда, как чужд неподвижному седому камню торопливый бег весеннего ручья.

Но покой этот длился недолго. Где-то на горизонте, там, где дрожащее небо сливалось с бурой землёй, возникло чёрное облачко. Оно поднималось в пронзительно чистое, глубокое голубое небо, истончаясь и растворяясь в нем.

Потом появился звук. Далекий, глухой, нарастающий с каждой секундой. Звук наливался силой, обретал механическую, безжалостную размеренность, и вот уже воздух задрожал в такт тяжёлому металлическому перестуку.

Вороны сорвались с джиды разом и серыми рваными тряпками заметались над степью, горланя так, будто наступил конец света. Орёл нехотя расправил крылья и с оскорбленным видом снялся с останца. В несколько сильных взмахов он поднялся над степью, поймал горячий восходящий поток и принялся нарезать широкие, неторопливые круги, свысока глядя на грохочущую чёрную змею, стремительно ползущую по сверкающим металлом рельсам, рассекающим степь надвое.

Окутавшись дымом и паром, пришелец с огромной, потускневшей от пыли красной звездой впереди заскрежетал тормозами. Состав содрогнулся, лязгнул сцепками, постепенно замедляя ход, пока окончательно не остановился посреди безлюдной степи.

Дверь одного из вагонов открылась с резким металлическим лязгом. Из тёмного, пахнущего углем, махоркой и едой провала тамбура на сухую, потрескавшуюся землю ловко выпрыгнул худощавый паренек лет тринадцати. Юный пассажир тут же подал руку и помог вылезти из вагона женщине лет двадцати пяти в голубом, слегка измятом после долгого пути крепдешиновом платье и светлой косынке. Вежливо, но весьма настойчиво оттерев её от вагона плечом, юноша принял у проводника два фибровых, видавших виды чемодана со стёртыми металлическими уголками и старый, пестрящий заплатками, выгоревший на солнце солдатский вещмешок.

В дверной проём высунулся улыбающийся молодой человек с щеголеватыми усиками щёточкой. Он добродушно попрощался с вышедшими, пожелал удачи и взмахнул свёрнутым жёлтым флажком. Паровоз запыхтел, огласил степь мощным ревом, отвечая прощально машущей машинистам женщине, и, лязгнув железом, медленно покатился вперёд. Постепенно набирая ход, он продолжил путь к далёкому горизонту.

Два человека с вещами остались посреди безлюдной степи. Звенящая тишина мгновенно сомкнулась вокруг них, как только стих перестук колёс. Только стрекот кузнечиков заполнял образовавшуюся пустоту.

* * *

– Ну, вот, мы и дома, – счастливо глубоким певучим голосом протянула Зинаида, обводя взглядом бескрайние просторы, в которых пока не было ни намёка на жильё.

– Д-д-да? – я скептически вскинул бровь и оглядел безлюдную, выжженную солнцем степь, где глазу не за что зацепиться. – А где д-д-дом-то, т-теть Зин? Одни колючки, д-д-да вороны, вон, горланят, как п-п-потерпевшие.

– Да тут чуть-чуть осталось, – отмахнулась Зинаида, ничуть не смутившись моим скепсисом. – Сейчас на просёлок выйдем. Там обязательно кто-нибудь в Зимиху ехать будет. Подберут нас, вот увидишь.

– А если не п-п-подберут? – упрямо насупился я, оценивая вес чемоданов. Так-то ничего страшного – дотащим. Но больно уж солнышко припекает.

– А если не подберут, ножками дойдём, – усмехнулась тетка, но тут же её лицо изменилось. Она заботливо, с виноватым видом посмотрела на меня. – Ты дойдёшь? Как себя чувствуешь? Голова не болит, не кружится? А то, знаешь что, лучше посиди тут в теньке, вещи посторожи. Я быстро до поселка добегу, это недалеко, а там найду машину или подводу какую, и вернусь за тобой.

– Нормально все, т-теть Зин, – недовольно скривился я. Осточертела уже эта чрезмерная опека. – Я же говорил. Д-д-давно уже всё п-прошло.

– Прошло ему, – покачала головой женщина, с щемящей нежностью глядя на упрямца. – Заикаешься, вон. Сипишь, до сих пор, как старый дед.

– Временно же, – я нервно дернул плечом. Заикание раздражало, как ночной комар. А ведь впереди школа. Митяй уже паникует. Было бы из-за чего дергаться. Будут дразнить? И пусть себе. Дело́в-то куча. Самым активным дать по лицу, остальные сами успокоятся. Только объясни всё это мальчике внутри меня. – Д-д-доктор же ясно сказал – нервное это. П-п-пройдёт со временем. А горло так и вовсе не болит уже п-п-почти.

– Горе ты моё луковое, – взгляд женщины затуманили внезапные слёзы. Рука ласково легла на макушку парня, а затем резким, шутливым движением натянула ему кепку на самый нос, чтобы он не увидел предательскую влагу в её глазах.

Хорошая она. Славная. Возиться со мной, как мамка родная. Думал, бояться меня начнет после происшествия в поезде. А как же! Контуженный племянник кинулся с ножом на взрослого! В двадцать первом веке уже потащили бы к психологу, а то и к психиатру. Набежала бы куча бездельников из опеки, полиции, юстиции и еще бесы их знают откуда. А тут хоть бы хны. Начальник отдела реально переживал, что пришлось забрать у меня финку, потому как она об отце память. Зинаида поговорила только, пока в Омске в вокзальном ресторане сидели о том, что резать людей не хорошо и больше эта тема не поднималась. И всё! Никаких стрессов у деточки, никаких депрессий! И мне это нравится! Я уже и забыл, что так можно!

– П-пойдём что ли? Чего стоять-то, – я закинул вещмешок на плечо, в руки взял чемодан. Тот что потяжелей.

– Куда схватил тяжесть такую⁈ – тут же взвилась Зинаида, вытирая глаза тыльной стороной ладони, и бросилась отнимать чемодан. – Отдай сейчас же!

– П-пойдём, теть Зин, – увернулся я от ее загребущих ручек. – Устану – отдам.

И, не дожидаясь дальнейших споров, потащился, загребая растоптанными ботинками степную пыль, к виднеющейся вдали полосе каких-т жухлых фантастического вида корявости кустов.

– Куда⁈ – со смехом и лёгкой паникой остановила его женщина. – Нам в другую сторону! – она махнула рукой за железную дорогу.

Там, как раз, разрезая степное марево бликами отражающегося от хрома бамперов и стекол солнца, и оставляя за собой густой шлейф желтоватой пыли, подпрыгивала на невидимых отсюда ухабах песочного цвета «Победа».

– Эй! Эгэ-гей! – тут же закричала Зинаида, бросив свой чемодан, и запрыгала, размахивая обеими руками, словно потерпевший кораблекрушение матрос, увидевший на горизонте белые паруса.

Водитель, заметив людей, резко ударил по тормозам. Машина клюнула носом, пошла юзом, подняв ещё больше пыли, и замерла. Спустя мгновение, мотор натужно зарычал, и «Победа» снова тронулась. Съехав с накатанной дороги, она повернула и, переваливаясь на неровностях, прямо по жёсткой сухой траве направилась к нам.

– Это же Лукич! – забыв про недавние слёзы, широко, искренне и радостно улыбнулась Зинаида, узнав человека за рулём. Лицо её засветилось счастьем от встречи с земляком. – Агроном наш! Повезло-то как, Митька! До самого дома теперь доедем.

«Победа» замерла с той стороны путей. Открылась водительская дверца, и на белый свет выбрался кряжистый мужик за пятьдесят с обветренным, словно дублёная кожа, лицом и седыми, прокуренными до желтизны усами.

– Здравствуйте, Зинаида Михайловна! Приехали! – прогудел он густым баском и расплылся в добродушной улыбке, – а это Ваш племянник? – он с лукавой искоркой посмотрел на меня.

– Здравствуйте, Тихон Лукич, – радостно отозвалась тетка, – приехали. А это Митя. Дмитрий. Митя, это Тихон Лукич, наш агроном и просто замечательный человек! – в голосе Зинаиды было столько тепла, будто она встретила очень близкого, горячо любимого родственника.

– Ну, будь здрав, Дмитрий, – агроном протянул мне огромную заскорузлую ладонь с потрескавшимися пальцами.

– Здравствуйте, Т-т-тихон Лукич, – моя ладонь буквально утонула в огромной лапище.

– Зинаида Михайловна, – агроном галантно выхватил у тетки чемодан и подойдя к «Победе» открыл переднюю дверцу, – пр-р-рошу, – «р» у него получилась мощная, раскатистая, как канонада или майский гром. Закинув чемодан в довольно вместительный багажник, наполовину забитый какими-то железками и, мешками. К первому чемодану последовал второй и мой вещмешок. – Давай, Митька, ныряй назад. Там у меня, правда, пшеница, ну да ничего – поместишься. Ты худенький. Откармливать тебя надо, – он добродушно усмехнулся в усы и распахнул салон.

В нос ударило запахом бензина, кожи, солнца и пыли. Половину дивана занимал огромный сноп пшеницы, уложенный на расстеленную рогожку. На полу лежал такой же сноп, но немного другого цвета, и колосья были не похожи. Более рыхлые и усатые.

– Видал, – агроном гордо кивнул мне на колосья, – каков урожай уродился. От це рожь, – он указал на пол, – а це пшеничка.

– Знатный, – кивнул я, абсолютно не имея представления так это или нет. Но раз агроном так гордится, то наверняка, как минимум, неплохой

Что это он на суржик перешёл? Вроде только что нормально говорил. Потом я узнал, что здесь все так говорят, на дикой смеси хорошего русского, татарского, легкого суржика и алтайского говорка с его смешными «каво» и «бздунишей». Слишком много разного народа тут перемешалось за последние триста лет.

Здесь соседствовали немного разухабистые гостеприимные татарские деревеньки, аккуратные, чистенькие, прилизанные немецкие поселения, и дремотные, замкнутые, погруженные в себя и свой быт кержацкие[i] села. В конце сороковых появилось много ингушей и чеченцев, высланных с Кавказа. Эти всегда держались на особицу, стараясь не смешиваться с местными. Даже с единоверцами татарами. А после 1954-го, когда Хрущев объявил программу освоения целины, в здешние места хлынул поток украинцев, которых и до того в Сибири и на Алтае было не мало.

Но это я забегаю вперед. А пока мы неторопливо, переваливаясь и подпрыгивая на ухабах, пылили по голой, унылой, как лунный пейзаж степи. Агроном увлеченно расспрашивал Зинаиду о поездке, сочувственно цокал языком, когда она рассказывала, о том, как ухаживала за мной в больнице и бегала по инстанциям с бумажками. И восхищенно мотал головой после рассказа о задержании бандита. Минут через двадцать, миновав небольшой пригорок, мы увидели длинную, явно искусственно засаженную лесополосу, и бескрайние теряющиеся за горизонтом поля.

– Смотри, Митяй, какие поля! – вдруг обернулся ко мне Тихон Лукич, его глаза сверкали гордостью. – Это только одни участок. У нас совхоз один из крупнейших в крае! И лучшие урожаи тоже у нас!

Я изобразил на лице восторг. И промолчал. Ну а что мне говорить? Я тут человек новый. Причем не только в этих местах, но и в этом времени.

– У вас на Смоленщине, поди, таких нет? – не унимался Лукич.

– Нет, – согласился я. – Леса б-больше.

– У нас тоже лесов хватает. Но то на востоке. В Сорокинском, да Тальменском районах, – просветил меня Лукич.

Поселок появился, сразу, как только закончились поля. Сначала из-за колосьев показались пирамиды крыш, а потом и сами дома. Широкая грунтовая укатанная до твёрдости бетона улица, по которой ветер лениво гонял мелкую, как мука, пыль ровной стрелой вела вдоль деревянных, окрашенных чаще в синий или зеленый цвет заборов, за которыми виднелись добротные дома с украшенными ромбиками и квадратами ставнями.

Людей почти не было видно. Только на стадионе у проплывшей за окном новенькой одноэтажной деревянной школы пацаны гоняли мяч, а чуть в стороне от них прыгали в классики девочки. Сразу за школой «Победа» свернула в узкий зеленый проулок и, проехав три ограды, остановилась у выцветшего покосившегося забора, с заросшими бурьяном воротами и узенькой калиткой с прибитым к ней жестяным почтовым ящиком.

– Прибыли, Зинаида Михайловна! – прогудел он, выключая двигатель.

Я выбрался из душного, пропахшего бензином и разогретой кожей сидений салона, разминая затёкшие ноги. На меня тут же обрушился хор кузнечиков, разносящийся в прозрачном, пахнущем навозом и полынью воздухе. Придержав тяжёлую дверцу и, по привычке из прошлой далёкой жизни, подав изумлённой моей галантностью тётке руку, я повернулся к вышедшему из машины вслед за нами агроному.

– Спасибо б-б-большое, Тихон Лукич, – старательно, борясь с проклятой запинкой, выговорил я, глядя ему прямо в глаза. Митькина застенчивость боролась во мне с привычками взрослого мужика. Плюнув на робость, я протянул мужчине руку, и агроном, чуть удивившись, осторожно, но уважительно сжал мою узкую мальчишескую ладонь.

– Спасибо, Тихон Лукич, – вторила мне Зинаида, – выручили нас.

– А чего ж не довезти-то, если по пути? – крякнул Лукич, доставая наши вещи. – Люди мы свои, советские. Обживайся, парень. Выздоравливай, – в его взгляде мелькнуло и тут же пропало суровое сочувствие, – и обращайтесь, если что. Слышь, Зинаида?

– Спасибо, Тихон Лукич, – еще раз поблагодарила тетка.

Я тоже благодарно кивнул.

– Давай, помогу в дом занести? – предложил агроном, видя как я подхватываю чемоданы…

– Н-не надо, – мотнул я головой. Было неудобно напрягать такими мелочами этого хорошего и, наверняка, очень занятого человека. – Сам справлюсь.

– Ну, бывай, Митяй! – он тепло улыбнулся, хлопнул меня по плечу и сел за руль. «Победа», взревев мотором, сдала назад, и выехав на центральную улицу, исчезла из виду.

– Доехали, – с облегчением выдохнула Зинаида и, откинув ржавый крючок, распахнула калитку.

Наконец, можно спокойно оглядеться по сторонам.

В своей прошлой жизни я был городским до мозга костей. Родился в панельной девятиэтажке, вырос среди асфальта, стекла и бетона. Все мои познания о деревне ограничивались просмотром сериала «Участок», который мы как-то смотрели с Ленкой. Реальность, распахнувшаяся передо мной сейчас, не имела с этими картинками ничего общего.

Я медленно обвел взглядом переулок. Одинаковые как близнецы заборы, за которыми белели свежей побелкой дома с такими же одинаковыми голубыми ставнями. Крыши, где-то крытые по-старинке горбылём, где-то шифером, указывали закопчёнными печными трубами в безоблачное небо. Дворы добротные, обжитые поколениями, в каждом баня, сарай, аккуратные рядки грядок и цветы. У каждого сарая высились аккуратные поленницы дров.

Кое-где на улице у самого забора валялись ещё не колотые берёзовые чушки, ожидающие крепкой мужской руки. На штакетнике, будто музейные экспонаты, висели тяжелые, закопчённые до антрацитового блеска чугунки и ухваты.

Самый запущенный, заросший сорняками двор оказался у тетки. Сразу видно – мужчины у родственницы нет.

Забора не видно из-за бурьяна. Покосившийся деревянный туалет с хлопающей от ветра серой дверью. Несколько заросших сорняками грядок, на которых среди густой лебеды угадывались зонтики укропа. Сарай, судя по обвалившейся печурке и сваленным в углу мискам, старому дырявому чайнику и нескольким, помнящим ещё Ермака, котелкам, бывший некогда летней кухней.

– Митя? Ты чего замер? – окликнула меня Зинаида, – Устал? Ничего, сейчас домой зайдём, я тебя молочком холодным напою с хлебушком. Отдохнёшь. Только к тётке Лене сбегаю. У неё самое вкусное молоко. Я всегда беру.

Я перевел взгляд на её сияющее, счастливое лицо, на котором не было и тени той тоски, что раздирала сейчас меня. Для неё это был дом. Родной, любимый. А для меня… Я сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие терпким воздухом с ароматом полыни, дыма и старого куриного помёта. И, медленно выдохнув, не в силах сдержать рвущуюся наружу горькую иронию, тихо, едва слышно, одними губами, чтобы не расстраивать тётку, пробормотал сам себе под нос, охарактеризовав новую для себя реальность:

– Д-д-да уж… Это не Рио-д-д-де-Жанейро…

[i] Здесь имеются в виду села, заселенные старообрядцами.

Глава 6

Домишко у тёти Зины оказался небольшим, но на удивление уютным. Маленькая верандочка, застеклённая мелкими квадратиками, насквозь продувалась сквозняками. Внутри едва помещался узкий стол, накрытый старой клеёнкой – пыльной, выцветшей от времени, с краями, завернувшимися в трубочку.

На столе – старенькая электроплитка с открытой спиралью, пузатый алюминиевый чайник со следами жёсткой накипи у носика, тяжёлая чугунная сковорода, помнившая, наверное, ещё довоенные времена, и небольшая, белая эмалированная кастрюлька с отбитым краем крышки и трогательными голубенькими цветочками на боку. У стола – пара расшатанных деревянных табуреток.

У дальней стены приютилась металлическая койка с тускло сияющими хромом тяжёлыми шариками на окрашенных в унылый больнично-зелёный цвет железных спинках. Под потемневшим от времени деревянным потолком, высохшие до состояния прутьев пучки каких-то лечебных трав, источавших горьковатый аромат. Среди них вольготно разместился огромный мохнатый паук, раскинувший свою геометрически выверенную сеть.

Я осторожно, бочком, прошмыгнул мимо этого восьмилапого квартиранта. Ещё не хватало, чтобы эта мохнатая тварь свалилась мне за шиворот. Паук, впрочем, отнёсся к моему вторжению с полным равнодушием, лишь слегка пробежался к центру, проверяя, не претендую ли я на завернутых в коконы здоровенных мух. Я не претендовал. И хозяин паутины, успокоившись, вернулся на насиженное место.

Маленькие, тёмные, пропахшие мышами сенцы. Прибитая прямо к бревенчатой стене необструганная доска с криво наколоченными длинными гвоздями, с успехом заменявшая вешалку. На ней сиротливо висели выцветший плащ песочного цвета, тёмно-синее демисезонное пальто с торчащим из правого кармана сухим жёлтым пучком пижмы и чёрный, почти новый ватник.

Вдоль стены притулилась сколоченная из толстого горбыля низкая скамья, под которой валялась обувь: две пары калош, кирзовые сапоги, старые, потерявшие форму ботинки со стоптанными задниками. В самом конце этого строя скромно стояли подшитые серые валенки, ожидавшие зимних холодов. И только симпатичные бежевые туфельки на невысоком каблучке пылились, аккуратно поставленные чуть в стороне. Рядом с ними лежала покрытая слоем пыли мышеловка, с высохшим, обкусанным грызунами кусочком древнего, как Вселенная, сыра.

В небольшом тёмном закутке, куда почти не доставал свет из узкого оконца, притаился массивный сундук, обитый потемневшими от времени железными лентами, похоже, попавший сюда прямиком из сказок Роу. Рядом с ним едва приметная в темноте лестница на чердак. Я мысленно сделал зарубку: обязательно заглянуть наверх. В таких вот чердачных недрах порой хранятся настоящие сокровища – старые письма, фотографии, подшивки газет, а то и вовсе что-нибудь неожиданное, вроде спрятанного ещё в Гражданскую оружия или сныканных на чёрный день царских червонцев. Хотя, если честно, вряд ли. Скорее всего, там просто многолетняя пыль, мышиные гнёзда и высохшие трупики ос.

Низкая, обитая потёртым дерматином дверь из сеней вела в небольшую комнату, которую в таких домах принято с гордостью называть залом. Сразу у входа справа кирпичная печка с обвалившейся кое-где штукатуркой и закопчёнными мазками над чугунными дверцами. На крашенном коричневой краской полу длинная полосатая домотканая половица.

Посреди комнаты крепкий обеденный стол, накрытый чистой, но уже не новой скатертью. Две длинные, отполированные до блеска множеством штанов лавки по бокам. Еще одна широкая, заставленная тазиками и ковшиками у печки. Возле стены пристроился небольшой, продавленный посередине диванчик с откидными подлокотниками в виде тугих круглых валиков.

Напротив него допотопного вида, тяжеловесный, помнивший, наверное, ещё благословенно правление императора Александра Третьего, крашенный в несколько слоёв масляной краской синий буфет. За его мутноватыми стёклами тускло поблёскивали гранёные рюмочки и стаканы, выстроенные в идеальном порядке. На притулившемся к буфету комоде белоснежная накрахмаленная салфетка с вывязанными крючком рюшечками, а на ней друг за другом расставлены семь тяжёлых мраморных слоников.

Из зала ещё одна дверь, на этот раз с двумя узкими створками, вела в маленькую спальню. И опять железная койка с панцирной сеткой и неизменными никелированными шариками – сестра-близнец той, что стояла на веранде. Взбитые, уложенные пирамидкой подушки, заботливо накрытые прозрачным куском кружевного тюля. Пёстрое лоскутное одеяло. На пол брошен круглый пёстрый коврик, связанный вручную из обрезков старых тряпичных ленточек.

Похожий на круглый чемоданчик проигрыватель. Письменный стол с «ленинской» зелёной лампой и вазой, в которой торчал усохший до неузнаваемости букетик чего-то. Рядом стопка растрёпанных тетрадей. Всё остальное пространство практически полностью заставлено книжными полками.

Ну, хоть чтивом на ближайшее время я обделён не буду, и то хлеб. Хотя, если присмотреться внимательнее, какое это чтиво? Единственное, что заслуживало внимания, – пластинки и подшивки журналов «Роман-газета». Остальное – знакомые до зубной боли, читанные-перечитанные ещё в той, прошлой жизни классики. Несколько полок специализированной педагогической литературы: Макаренко, Ушинский, какие-то методички, стопки потёртых школьных учебников. Вот они как раз будут весьма кстати.

Лицо чуть не свело судорогой – мне же ещё в школу придётся идти!……!!! В седьмой,… класс!!!……!!! Хорошо, хоть не в первый!

Зинаида перегнулась через стол, ловко откинула шпингалет и распахнула настежь окно. В затхлость застоявшегося без хозяев жилья мощной волной ворвался свежий, терпкий степной воздух. Сквозняк тут же заиграл белыми занавесками с аккуратной ручной вышивкой.

– Митя, – она ласково посмотрела на меня, – ты пока в зале располагайся. Отдыхай. Подушку, – она задумалась и, сорвав с пирамиды накидку, подхватила одну из подушек, – вот, бери. Потом уже придумаем что-нибудь. На диване, поди, неудобно тебе будет. С веранды кровать переставим, – тут же нашла она решение.

– Не надо, – мотнул я головой. – Д-дивана хватит. П-п-потом в-видно будет.

– Хорошо, – мягко улыбнулась она, шагнула ко мне и привычно взлохматила мои и так торчащие в разные стороны космы. – Всё. Располагайся, а я к соседке заскочу. Узнаю, как тут дела без меня шли. Насчёт молочка договорюсь. Да и в магазин сбегаю. Дома шаром покати, ни крошки хлеба нет, – она подхватила с комода какую-то авоську и решительно рванула на выход.

– П-постой. Я с т-тобой.

– Да я сама быстро обернусь. Отдыхай. Умаялся с дороги-то, – попыталась она меня остановить, уже стоя в дверях.

– Нормально, – махнул я рукой, бросив подушку на диван. – Надо с соседями п-познакомиться, д-да вообще, где тут магазин г-глянуть. Мне ж т-теперь туда ходить.

– Ну, пойдём, коль так, – и снова женская, пахнущая мылом рука оказалась у меня в волосах. Да что ж ты творишь-то⁈ Я же так облысею нафиг! – Мужичок ты мой…

Оточки! А что это за неожиданная глубокая грусть в голосе? Похоже, достало тебя, Зинаида, одиночество. Только вот решительно непонятно мне, почему так сложилось? Женщина видная, красивая, образованная. Хозяйка, правда… Ну так, а для кого особо стараться, если одна живёшь? Ладно, разберёмся с этим вопросом.

И мужчину тебе найдём. Обязательно найдём! Нормального, надёжного! Абы каких нам тут даром не надо. Мне в этом доме ещё целую пятилетку жить. Пока в армию не заберут или не поступлю куда-нибудь. Над этим, кстати, тоже уже сейчас крепко думать надо, время летит быстро.

– Минуту, – остановил я тётку и бросился к покосившемуся скворечнику, пробивая себе путь сквозь разросшуюся полынь и поднимая клубы пыльцы. Золотистая взвесь повисла в воздухе, защекотав ноздри.

– Будь здоров! – весело отозвалась от калитки Зинаида.

– Ага, спасиб! – будешь тут здоровым. Как бы аллергию себе не заработать в таких зарослях. Был у меня в прошлой жизни одноклассник Витька. Каждое лето, на цветение тополей и потом полыни, ходил с красной опухшей мордой, слезящимися глазами и соплями по колено. Почитай с июня и по конец сентября. И никакие уколы не помогали.

Дёрнул на себя покосившуюся дверь. Нижняя петля тут же вывалилась, вырвав вместе с загнутыми гвоздями изрядный кусок сгнившего дерева. В нос шибануло такими миазмами, что впору было давать команду: «Газы!» – и натягивать резиновый намордник. Доски под ногами угрожающе заиграли. Мамочка моя – женщина! Да тут каждый поход по естественной надобности сопряжён с риском для жизни!

Завтра же поставлю новый туалет! На пупе извернусь, а сделаю! Доски бы только найти. Вроде видел на крыше сарая что-то похожее. Если не хватит – вон, Лукич помощь предлагал. К нему обращусь. Подскажет, поди, где тут одинокой училке можно стройматериал раздобыть. Деньги от продажи дома остались. Нечего их на книжке хранить, как она собирается. На свадьбу мне, типа. Тут до свадьбы еще дожить надо, не утопнув в нужнике.

Ополоснул руки из прибитого рядышком к стойке забора оловянного рукомойника. Мыла не было. Вернее, когда-то оно было. Вон даже мыльница есть. Да только дожди и солнце превратили его в непонятную бесформенную крошащуюся массу.

Пастораль, ёшкин-матрёшкин! Суровый крестьянский быт.

– Готов!

И опять тёткина ладонь у меня в вихрах. Ох, утону я в этом нерастраченном материнстве.

Наш переулок, оказывается, имел название. Улица Казахстанская. О, как! С него мы вышли на центральную улицу, носящую гордое имя, ну кто бы мог подумать, Ленина! Школа осталась слева, а мы с Зинаидой свернули направо. Я на мгновение замедлил шаг, разглядывая школу – одноэтажное здание с высокими окнами выделялось желтизной свежего дерева.

Улица казалась вымершей. Все на работе. Только на поляне за школой все так же гоняли мяч пацаны и скакали девчонки. Зато у магазина оказалось довольно людно.

– Здравствуйте, – вежливо и чинно раскланялась тётка с местными колоритными дедами и бабками, с энтузиазмом обсуждавшими местные и мировые новости. Эта почтенная публика плотно расположилась на прогретой солнцем завалинке у длинного деревянного барака с двумя входами, к каждому из которых вело высокое крылечко. Над одной дверью висела выцветшая вывеска «Продукты», над второй красовалась более длинная надпись «Промтовары. Кулундинское райпо».

– Здравствуй, здравствуй, Зинаида Михайловна, – громко, с хрипотцой отозвался один из дедов, восседавший в центре композиции. В его беззубых дёснах гуляла замусоленная вонючая папироса, а на затылке блином сидела замызганная, потерявшая первоначальный цвет кепка-восьмиклинка. Ему тут же нестройно, но радостно вторил остальной старческий хор. – Привезла, значит, племяша-то?

– Привезла, Анатолий Палыч. Вот – Дмитрий, – она официально представила меня общественности, легонько подтолкнув в спину к старикам, которые тут же принялись разглядывать мою скромную персону с таким жадным интересом, словно я был диковинной мартышкой в зоопарке.

Зинаида быстрой, заученной скороговоркой перечислила мне по именам и отчествам всех собравшихся здесь пенсионеров и пенсионерок. Естественно, с первого раза я не запомнил ни одного лица и ни одного имени.

– Здрасьте, – хмуро буркнул я, невольно смущаясь и ёжась под этими пристальными, рентгеновскими взглядами представителей местных средств массовой информации. Потому как я был более чем уверен: стоит только нам с тёткой скрыться с глаз, как наши кости будут немедленно и тщательно препарированы, перемыты, а далеко идущие выводы разнесены по всей округе в течение ближайшего часа.

Да уж. От людей на деревне не спрятаться… Куда мы с тобой попали, Митяй⁈ Хотя, с другой стороны, тебе-то что переживать? Тебе к такому не привыкать. Твоя родная Колодня не намного больше этой дыры будет.

– Митяй, значица, – хитро прищурившись и выпустив облачко дыма, оглядел меня с ног до головы местный авторитет на завалинке. – Добре. А я вот Анатолий Палыч. Но ты меня запросто дед Толя зови. И в гости давай заходи, не стесняйся. Мой дом вона, гляди, – он ткнул кривым, узловатым, артритным пальцем в стоявший неподалёку добротный, крепкий дом с роскошным цветником за аккуратным, свежевыкрашенным штакетником.

И нахрена, спрашивается, я ему сдался? Может, извращенец какой старый? Но дед тут же одним махом развеял мои мрачные подозрения, вынесенные из мутного будущего, чётко и ясно обозначив ответ на мой не заданный вопрос.

– Расскажешь нам с бабкой, как на Смоленщине люди живут нонича.

Да у него же банальный информационный голод! По радио тут с утра до ночи трындят в основном одно да потому, в этом я ещё лёжа в больнице успел убедиться. Удои, надои, гектары, пуды, съезды и пленумы… Телевидения здесь ещё в помине нет. И не очень-то скоро появится. Нормальное, по крайней мере. Да оно и в моём-то родном детстве, если честно, так себе было – два с половиной канала, где смотреть нечего. «В гостях у сказки» – событие общесоюзного масштаба.

– Спасибо, д-дед Т-толь. Зайду как-нибудь.

Именно в этот самый момент тихую сельскую идиллию разорвал грохот. В недрах продуктового магазина что-то тяжело с шумом рухнуло, зазвенело стекло, и следом раздался истошный, визгливый бабий крик:

– Светка, сучка ты драная! Я тебе, тварина, сколько раз человеческим языком говорила, Лёньке моёму водку больше не продавать!

– Чё эт не продавать⁈ – тут же в ответ раздался густой, басовитый, насквозь прокуренный, но, несомненно, женский голос, полный возмущения. – Тут государственный магазин, не частная лавка! Буду я ещё ваших алкоголиков сортировать – кому давать, кому не давать! Сами за своими мужиками следите, чтоб не жрали, как свиньи!