Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Умаялся совсем, михрютка, – сквозь туман послышался далёкий голос хозяйки. – Стёпушка, ты положи его на Ванечкину кровать. Пусть спит.

– Не-не-не, – пробормотал я, силясь разлепить тяжёлые веки и подняться. – Ехать надо. Там ребята ждут.

– Ничего, без тебя управимся, – откуда-то издалека прогудел голос хозяина, и я окончательно провалился в сон.

Проснулся от шума и гомона. Сквозь жёлтенькие шторки в маленькую комнатушку с кроватью, письменным столом и полками, полными книг, пробивался дневной свет. Скинув овчинный полушубок, служивший мне одеялом, хмурый со сна вышел в зал. Там собралась вся наша концертная бригада. Даже Чапай о чём-то весело перешучивался с хозяином. Мужику в Бийск надо было, а он не поехал из-за нас. Попадёт теперь.

– О, Митяй проснулся! – радостно заорал Федька. – Ну ты горазд спать! Мы уже час как тут галдим.

– Дима! – облегчённо воскликнула тётка.

– Жуков! – воззрилась на меня фирменным, поверх очков, взглядом Тачка, но в её глазах прыгали весёлые чертенята. – Мы с тобой ещё поговорим!

– А что сразу угрожать-то, Таисия Васильевна? – насупившись, спросил я. То ли от ночного забега, то ли от того, что я собрался заболеть, голова буквально раскалывалась. А ещё мне было стыдно. Сомлел как пацан. Хотя, я же и есть пацан! – Дядька Степан, вам же в Бийск надо было?

– Ай, – махнул рукой хозяин, – напарник уехал уже. А за вами скоро автобус приедет. Наш, колхозный. До Зимихи отвезёт.

– А дядя Миша где?

– Вокруг своей колымаги кружится, где ему быть? – неодобрительно качнул головой дядька Степан.

– Хорошо, – я опустился на свободный край лавки. Несмотря на головную боль, мне было действительно хорошо. – Конец простой: пришёл тягач, и там был трос, и там был врач, и ЗИС попал куда положено ему, – пропел я себе под нос.

– Чего-чего? – раздался рядом звонкий Светкин голос.

– Ничего. Так. О своём.

– А-а-а. Ну, если о своём, – с хитрой усмешкой сверкнула в меня глазами девочка.

Спустя час за нами приехал автобус. Тепло попрощавшись со своими спасителями, мы расселись по местам и уже без приключений доехали до Зимихи.

Дом оказался совсем холодным, выстуженным. Но, несмотря на это, на душе было тепло. А печку… Печку я растоплю. Долго, что ли⁈

Понравилась книга? Поддержи автора лайком и комментом. Обратная связь – это очень важно и нужно. Приятно чувствовать, что твоя работа нужна читателю.

Глава 20

После нашего возвращения из Барнаула школа, хотя, скорее даже вся Зимиха, ещё неделю бурлила впечатлениями. Родители гордились своими чадами, принявшими участие в поездке и концерте, односельчане зазывали ребят в гости, чтобы послушать их рассказы о краевом центре, параде, демонстрации и последующем выступлении в настоящем театре.

Само путешествие всё больше обрастало фантастическими подробностями. Где сначала нам жал руку товарищ Пысин, а потом, спустя несколько дней, уже лично Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв. На самом деле даже Александр Васильевич Георгиев, заглянувший к нам за кулисы, руки никому не жал. Похвалил на словах, пообещал что-то Тачке и умотал обратно праздновать.

Наша с Василием пробежка по ночной степи тоже приобрела джеклондоновские мотивы, в которых мы, пробиваясь через пургу, сначала убегали, а потом и отбивались от стаи голодных волков. Заблудились и еле вышли к жилью. И много ещё всякого разного, о чём даже рассказывать смешно. И никакие уверения, что всё было совсем не так, односельчан не устраивали. Народу нужно было развлечение, и народ его получил.

Слава КПСС и товарищу Ленину, к середине ноября ажиотаж спал, и жизнь наконец-то вошла в своё тихое размеренное русло. Встать пораньше, подтопить печку, собраться в школу, отучиться, вернуться из школы, опять затопить печку, сделать уроки, лечь спать. Ну, ещё пожрать, да домашние дела поделать, а их в своём доме всегда хватает, даже зимой. Хорошо ещё снегопадов обильных пока не было. Так-то, как рассказывали тётка и одноклассники, тут по самую крышу дома заметает. Порой с утра приходится откапываться, пробивая в сугробах узкие коридоры.

Зато у меня появилась мечта. Далекая, кристальная, почти недостижимая. И опять, зараза, туалетная! Как-то не складывается у меня в этом времени с естественными потребностями. Как я совсем недавно радовался новому сортиру! Как гордился специально сколоченной скамеечкой с самодельным деревянным, тщательно отшлифованным моими слабыми, слегка корявыми детскими ручками стульчаком! Зря! Зачем мне этот стульчак, если при минус тридцати пяти к нему примерзает задница и не только, блин⁈

Таких тягот и лишений я даже в армии не переносил. Где ты, мой городской, тёплый, уютный, пахнущий морским бризом и лавандой туалет с рулончиком мягкой, трёхслойной, ароматизированной бумаги, со смываемой втулкой, между прочим⁈ Теперь вместо тебя деревянный скворечник, к которому надо пробиваться, кутаясь в телогрейку, как Герда к своему Каю сквозь снежные заторы и бьющие в харю суровые алтайские ветра. Ну, или, как альтернатива, железное ведро в сенцах. Теплее, быстрее, но пахучее!

И вопрос-то решаемый, в принципе. Сделать летом тёплую пристройку, выкопать нормальный септик, скважину пробурить… Нельзя! Односельчане не поймут! Окрестят буржуем и, как минимум, перестанут здороваться. Нафиг! Придётся терпеть. Глядишь, привыкну. Вон, одноклассники же никакого дискомфорта не испытывают. И я справлюсь! Я же пионер, будущий комсомолец!

Ладно, это я так, впадаю в зимнюю меланхолию. Авитаминоз и всё такое прочее. Просто Мите скучно. Даже не знаю, что со мной происходит. Совсем недавно хотел покоя и стабильности, и вот они ко мне пришли, а я недоволен. И вроде нормально всё в жизни. Учёбу подтянул – если не круглый отличник, то где-то близко. Литература и история никак не даются.

Ну не заходит мне марксистско-ленинский подход к классикам и историческим процессам. С мыслями своими крамольными я, конечно, к учителям не лезу. Но они, видать, чувствуют мой скепсис и оценки занижают. Особенно обидно, что литературу-то у меня как раз таки Зиночка и ведёт – тётя моя любимая. Смотрит на меня так укоризненно и рисует трояки!

Ну, а с историком я как сцепился на первом уроке, сдуру, начав доказывать, что декабристам на крестьян было с высокой колокольни, так дальше и не пошли отношения. В общем, как говорила молодёжь в далёком теперь двадцать первом веке: «Жизнь – боль». Но тут я сам виноват. Незачем было со своим уставом да в чужой монастырь. Раз партия считает, что декабристы разбудили Герцена, а тот, в свою очередь, перебудил из Лондона всех остальных, то кто я такой, чтобы это оспаривать?

Чай, в Кремле не глупые люди сидят! Один Никита Сергеевич чего стоит! Вернее, не один. Их там много. Вон как карту лихо перекроили. И да, оказывается, Крым-то не Хрущёв Украине передал. Там все отметились. А подписал, так и вовсе, товарищ Ворошилов. Но как-то вот потом Климент Ефремович в сторону отскочил, а на бедного Никиту Сергеевича всех собак повесили. Жопой с ушами обозвали.

Оно может быть и справедливо, а с другой стороны, я ещё в том не очень светлом будущем успел в хрущобе пожить. Тепло, сухо, комфортно. А что тесно, так то вы, ребятки, зажрались. Тут же всё познаётся в сравнении. После холодного барака, где пять человек на три квадратных метра и все удобства – ямка на улице в земле, огороженная забором – трёшка в пятиэтажке сравнима с элиткой на Патриках. В общем, как бы смешно и банально это ни звучало – не всё, блин, здесь однозначно.

Эка, меня понесло. Это старшина Пахоменко в глубине души проснулся и брюзжит. А всё потому, что нельзя ему читать советские газеты. Ни до обеда, ни после, ни во время. Вообще, никогда! Сразу заводиться начинает с вечным своим: «Чугун плавится, зерно убирается, а страну просрали, шестидесятники, мать вашу!». Можно подумать, это я её просрал или Федька Вяткин, а может, Лёха Волохов? Так что заткнись, товарищ старшина. А хочешь что-то изменить, учи вон историю средних веков под редакцией товарища Косминского и «Слово о полку Игореве» с точки зрения классовой теории.

Потому как, сидя в Зимихе, нихрена ты не изменишь. Даже если Мишу Меченого с Борькой-синим шлёпнешь в патоку. Найти бы их ещё. Но сначала опять же таки школу закончить надо. Пока меня в одиночку даже в райцентр не отпускают. Тоже выверты советской педагогики. В райцентр – нельзя, а на охоту с дед Толиной «берданкой» – завсегда пожалуйста.

Кстати, сходить что ли завтра после школы на охоту? Вятка говорил, что видал с батей у Комариного зайцев.

– Ты куда, Мить? – тётка подняла голову от вечных тетрадок.

– До Макаровых сгоняю, – буркнул я, – ружьё у деда возьму. На охоту завтра пойду.

– Холодно, – она зябко повела плечами, взглянув на расписанное узорами оконное стекло. – Да и как же уроки?

– После школы. У Потапыча отпрошусь с трудов. А что холодно – ничего, – усмехнулся я. – Зато не промокну.

Проверено – по степи лучше в мороз ходить. Снег тогда промерзает и становится твёрдым и ровным, как асфальт. А вот в оттепель по рыхлой каше не находишься. Устанешь как собака и промокнешь. Так и заболеть недолго. А болеть я не люблю.

– Нельзя с уроков без причины отпрашиваться, – строжится тётка.

– Теть Зин, нормально всё. Сделаю я для школы свою швабру. Мне вот интересно, вы куда их деваете после нас в таком количестве?

– В каком таком? – улыбнулась Зинаида. – Там нормальных от силы две-три. Остальные через неделю разваливаются.

– Так делаем-то из чего, – пожал я плечами, – сучок на сучке, – и это не было оправданием, это было констатацией факта. Да и не нужны были, по большому счёту, никому ни наши швабры, ни наши совки, ни снегоуборочные лопаты. Труды были, чтобы научить нас держать в руках инструмент, при этом не покалечиться самому и не покалечить окружающих. Полезный навык, кстати. Серёге Пахоменко в прошлой жизни сильно пригодился.

Так я тётке и пояснил:

– Криворукие вон пусть учатся. А нас с Вяткой Потапыч бы и сам отпустил, да Тачка ругаться будет.

– Не Тачка, а Таисия Васильевна! И не Потапыч, а Виктор Потапович! Разбаловала я тебя!

– Это правильно, – на совершенно серьёзных щах кивнул я, – меня надо баловать. Я хороший и, вообще, лапочка!

– Договоришься у меня, лампочка! Накажу! Дома будешь сидеть до самого Нового года!

– И останешься без зайчатины, – пожал я плечами. – Так что? Мне раздеваться?

– Иди уже, охотник! – улыбнулась Зиночка. Не может она на меня сердиться. А я этим пользуюсь. Но в меру. Грань знаю и через неё не переступаю, потому как родственницу люблю и уважаю. Она у меня чудесная!

* * *

В школе всё шло своим чередом. Разве что Зинаида смотрит без обычной укоризны. Ну а как иначе? Учусь же! Потому как и тётку расстраивать не хочу, и самому надо. Мне ещё в институт после армии поступать.

С армией, конечно, мои загоны, но, как ни крути, мужчина должен отслужить. Чтобы, когда наступят трудные для Родины времена, а они наступят – уверен, вне зависимости от того, удастся мне изменить ход истории или нет, – знать, с какой стороны за оружие браться.

Так что грызу гранит науки, ломая зубы глупости и лени. Во как завернул! Митя может! Передо мной потеет и тихонечко матерится себе под нос Вятка. Федя у нас в этом деле виртуоз. Все сорок пять минут может бухтеть различной сложности конструкциями и ни разу не повториться. Мастерюга! Уважаю!

А вот алгебра ему не даётся, впрочем как и геометрия. И если уж по чесноку, и остальные предметы, кроме трудов и физкультуры. Ещё, пожалуй, литературы. Но там другая причина. Та, что сидит на первой парте и задумчиво, как в песне, поскрипывает пёрышком. Ну, вы поняли – Наташка Егорова. Красивая – зараза! И умная.

Актрисой хочет стать. Станет, если не передумает. Она упёртая. Так что, друг мой Федя, не светит тебе ничего здесь. Не для тебя ягодка растёт.

– Жуков, опять в облаках витаешь⁈ Решай давай. Не успеешь до звонка, пару получишь.

– Да я решил уже, Салтанат Абдуловна. Сейчас проверю только.

– Не торопись только. Внимательней.

Взгляд математички потеплел. И да, она у нас казашка. У нас в посёлке, вообще, кого только нет. Казахи, узбеки, украинцы, корейцы, алтайцы… Даже китаец один есть – Миша Иванов. Ага, вот прямо так – китаец и Миша, да ещё и Иванов! Так-то он Ван Мин какой-то там, или ещё как, я сильно не запоминал, но в паспорте на русский манер записан. И жена у него русская. Вернее, белоруска откуда-то из Гродно. Короче, полный интернационал.

– Вяткин! Хватит губами шлёпать. Твои наговоры не помогут решить задачи.

Федя втянул голову в плечи и промолчал. Но материться перестал. Ненадолго – проверено. Сейчас забудется и опять начнёт бубнить.

– Копылов, а ты решил в школе до самой старости остаться? Смотри, отчислят. В спецшколу пойдёшь. Тебя, Шелухин, это тоже касается.

– Напугала, – громко хмыкнул Копыто, но сделал вид, что пишет. Наш местный юный бандюган что-то попритих в последнее время. Слышал, у него кто-то из родственников, то ли брат, то ли отец – не вникал, из зоны вернулся. Может, решили младшенького на путь истинный наставить. Хотя вряд ли. Не тот контингент. Тут скорее наоборот.

Школьную тишину разорвал звонок, и класс тут же наполнился шумом и гамом.

– Вятка, – я ткнул в спину Фёдора, – решил?

– Да… – он хотел сказать одно, но, поймав строгий взгляд своей безответной любви, насупился и просто кивнул.

– Я у Потапыча хочу отпроситься. На Комаринное сходить, зайцев пострелять. Пойдёшь?

– Не, Митяй, – расстроенно мотнул головой Федька, – я с отцом в Барышниково после школы. Дед просил с крыши снег поскидать да двор почистить. Вон, Гуся бери с собой.

– Гусь со Степкой тоже не могут, – не очень расстроился я, – один схожу.

– На кабана не нарвись, – предостерег Вятка.

– У меня жеканы есть на такой случай. Снарядил вчера. Так что пусть он меня боится.

– Рисковый ты, Митяй. Контуженный, одним словом, – в словах друга не было осуждения. Скорее восхищение и сожаление, что охота для него сегодня обломилась.

– Да что там рискового? – махнул я рукой. – Да и не полезу я в камыши.

– Смотри. Ещё кто знает, куда идёшь?

– Деда Толя, – кивнул я. – Дядя Яша тоже знает. Как раз вчера у Макаровых встретились.

– Ну, тогда нормально, – кивнул Вятка. – А что Ювашеву от Макаровых надо было?

– Откуда я знаю? – я удивлённо посмотрел на друга. – Они мне не докладывают.

– Безобразие! – возмутился Федька. – Разберись!

– Обязательно, – серьёзно кивнул я. – Ладно, я к Потапычу, пока лишнего народа не набежало. Меньше знают – крепче спят.

– Эт точно! – согласился Вятка.

Отпроситься у трудовика проблем не составило. Запросив в шутку взятку в виде тушки зайца, Потапыч махнул рукой и коротко распорядился:

– Вали! Таисии Васильевне не попадись только. Поймает, скажу – сбежал с уроков.

– Обижаете, Виктор Потапович. Не поймает.

– Всё, давай отсюда, – трудовик нахмурился, – а то вон ваш седьмой уже ломится как лоси по тайге.

– Спасибо, – крикнул я, уже убегая.

Собраться много времени не заняло. Всё было приготовлено ещё с вечера. Переоделся только потеплее, взял дедовскую «фроловку», лыжи, и спустя пятнадцать минут я уже удалялся, скользя по слежавшемуся, облизанному ветром насту, в сторону Бурлы. Сегодня мне на ту сторону. И ещё километров пять до Комариного озера.

До реки добрался быстро. Попетлял среди камышей и выбрался на берег в том месте, где Гусь напугал своими причиндалами девчонок. Бурла давно уже встала и хорошо промёрзла, так что на тот берег перешёл без проблем. Русло реки было исхожено и изъезжено селянами. Но чем дальше я удалялся от села, тем меньше становилось человеческих следов и больше звериных.

Наст держал крепко, слежавшийся, спрессованный степными ветрами снег хрустел под широкими лыжами, как песок. С одной стороны – это хорошо. Идти легко и приятно. А с другой – на этой ледяной корке не видно свежих следов. Только старые, промёрзшие, оставленные ещё тогда, когда эта твёрдая, как бетонная плита, поверхность была мягкой и пушистой, как перина.

И кто тут у нас напетлял? Конечно же, заяц! Длинные чёрточки задних лап и короткие передних. Прям азбука Морзе, а не след. А здесь он замер. Слишком близко друг к другу передние и задние лапки. А потом его что-то напугало. Вон как снег разбросал, отпрыгивая в сторону и улепётывая от опасности. Если пройти по ним дальше, можно будет вернуться к этому же месту. Любит ушастый петли крутить, запутывая охотника. Но я так делать не буду. Поищу лёжку.

А вот ровные строчки лисьих следов. Смотри-ка, всё тут истоптала! Специально искать её не буду, но доведётся встретить – не отпущу. Повадилась в село шастать. Ищет чем поживиться. Не надо нам такого. Того и гляди доберётся до курей или покусает кого. В общем, дед Толя просил не жалеть плутовку. Значит, не буду.

Морозец крепчал, поднялся ветерок, выбивающий из глаз слёзы. Подкачала погодка. А утром казалось, что распогодилось. Эх! Не будет сегодня охоты. Ляжет заяц в лёжку и не поднимется, пока на него не наступишь. Ладно, дойду до озера, посмотрю, что там да как, и буду возвращаться. Не повезло – бывает. В выходные повторю поход, если погода окончательно не испортится. К чему, собственно, и идёт.

Метрах в ста мелькнула рыжая тень. Мелькнула и тут же скрылась из глаз, нырнув в какой-то овражек. Это только так кажется, что степь ровная, как стол. На самом деле она испещрена овражками, руслами ручейков, холмиками. Блин, даже ружьё вскинуть не успел! Твоё счастье, морда хитрая!

Вот уже впереди замаячил заросший камышом и рогозом берег Комариного. Мне туда не надо. Мне надо чуть правее. Там овражки и густые заросли миндаля, не того, что орехи, а кустарника такого. Если где и спрятались ушастые, так это там.

Но до оврагов я не дошёл.

Словно распрямившаяся пружина, косой рванул из-под жухлого кустика! Выкинул задние лапы, разбрасывая снежную крупу, и на бешеной скорости припустил в сторону озера, мелькая белым пушистым хвостом. Только в этот раз я был готов. Вскидываю «фроловку». Ружьё будто само наводится на цель. Ствол ведёт за мчащимся зайцем, чуть опережая его на корпус…

– Врёшь, не уйдёшь! – прошипел я с весёлым задором.

Выстрел! И ушастый покатился кубарем, крапя снег кровью. Сердце азартно колотилось в груди! Есть! Пальцы привычно перезарядили ружьё. Там, где чернела полоса зарослей, издав заполошное: «кек-кек-кек», взмыла стайка птиц и, пролетев несколько метров, снова нырнула в кусты.

Куропатки! Это я удачно зашёл! Но… Нет! На выходных. И ветер крепчает, и темнеть скоро начнёт. А куропаток даже если подстрелю, в чём я, собственно, не сомневаюсь, ещё искать надо будет по этим кушарам. А это не быстро. Так что пусть живут пока. Но запомню местечко и вернусь.

К зайцу подходил осторожно. Слышал, что эти, внешне милые пушистые ушастики, прикидывались мёртвыми, а потом, влупив когтистыми, мощными, как у боксёра, задними лапами охотника, давали дёру. Вроде как кого-то так заяц даже убил. Но это не точно. Слышал где-то. В этой жизни или в прошлой – не помню. Думаю, просто охотничья байка. Однако бережёного Бог бережёт.

Заяц был – мертвее не бывает. Хороший такой. Здоровенный. Килограмм на пять-шесть, пожалуй. И нам с Зиной будет что поесть, и стариков Макаровых угостить останется. А трудовик подождет до следующего раза. Я сюда ещё вернусь. Жирное местечко мне Федя подсказал, от души.

Ещё бы на косулю теперь сгонять. Лукич как-то рассказывал, что на участке шестой бригады их много зимой. Обещал взять с собой, как соберётся пострелять. Но обещанного, как известно, три года ждут. Может, и успею ещё до армии с агрономом на охоту сходить, вернее, съездить.

К Бурле подходил уже в сумерках. Ветер не прекращался, но и сильней не становился. Авось не завьюжит. Только вряд ли. Видно же, что погода портится.

Стоило нырнуть в камыши, как дуть стало меньше. Густые заросли сдерживали особо сильные порывы. Зато шумели, как штормовое море. Из-за этого шума я едва на них не напоролся. В последний момент сквозь шуршащее шипение и костяной перестук замёрзших стеблей услышал человеческие голоса. И они мне не понравились. Резкие, тревожные, со знакомыми приблатнёнными интонациями:

– Слышь, Копыто, ты уверен, что здесь не найдут?

– Не ссы, Кукрыникс, братан сказал тихо тут.

Я осторожно, чтобы не привлечь внимание, отступил в камыши, стараясь как можно меньше задевать стебли. Только бы не заметили! Чуйка просто воет, что ничем хорошим для меня эта встреча не закончится. Копыто! Копылов что ли? Но голос точно не Витькин. Может, брательник его, из зоны вернувшийся. И что он тут делает с приятелем на ночь глядя, да в такую погоду?

Отойдя от тропинки, я осторожно опустился на снег, медленно сняв с плеча «фроловку». Стрелять не буду, но припугну если что. А не поймут, так рука не дрогнет. А там будь как будет. Лучше живым на зоне, чем мёртвым в степи.

Неизвестные ломились сквозь заросли, как лоси. Сразу видно, тихо ходить не умеют.

– Кукрыникс, мать твою, ты что, тихо не можешь ходить⁈ – озвучивая мои мысли, послышался злой голос Витькиного брательника.

– Да я тихо…

– … ! – в ответ раздался приглушённый мат. – Всё, здесь жди, дальше я сам.

– Как сам⁈ А я⁈

– Головка от…! Сказал, жди! – зло выругался Копыто. И наступила тишина. – Всё, уходим, – услышал я минут через пятнадцать.

– Слышь, Копыто, а ты меня случаем кинуть не решил? – послышалось в ответ яростное шипение.

– Дурак ты, Кукрыникс, хотел бы кинуть, ещё там положил бы. Не гони. Всё, уходим. Не дай Бог запалит кто.

– Ты же говорил, что тут тихо.

– Говорил. Но мало ли…

Послышался удаляющийся треск ломаемых стеблей. Я пролежал ещё минут двадцать, если не больше, боясь подняться. Мало ли. А вдруг эти затаились, чтобы посмотреть, не было ли свидетелей. Но нет. Тишина. И темнеет всё сильней.

Протоптанную неизвестными просеку нашёл не сразу. Но спасибо этому Кукрыниксу, ходить он и правда не умеет. Наследил. Хоть и не сильно. Если ночью заметёт, следов завтра не останется. Неужели на то расчёт?

По пробитой тропке дошёл до места, где Копыто оставил напарника. Он тут стоял, ждал, ломал стебли, крошил их. От нечего делать или от нервов – кто же его знает. А вот дальше стало сложней. Темно уже. Пришлось лезть в сидор за спичками. В тусклом свете пляшущего от ветра язычка пламени еле как разглядел, куда пошёл Копыто. Этот ходить умеет, следов почти не оставил. Но я всё равно нашёл их схоронку. Достал из коробка ещё несколько спичек, чиркнул и тихо выругался.

Чтобы убедиться в своих подозрениях, смахнул рукой наваленные на находку ветки. Так и есть! Твою же бога душу мать! Интересно, это я такой «счастливчик» или расплата за вторую жизнь для меня такая⁈

В окружении пучков стеблей, под принесённой сюда когда-то Бурлой корягой, засыпанная травой, лежала брезентовая сумка с металлическими застежками, на которой огромными буквами было пропечатано: «Госбанк СССР № 64/2». Но самое хреновое даже не это. А то, что сумка была густо заляпана чьей-то кровью…