Текст книги "Митяй (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Проспект Ленина уже был перекрыт для транспорта, в том числе и общественного. Благо шагать было недалеко. Улицы уже были забиты людьми всех возрастов. Взрослые, молодёжь, дети. С разноцветными шариками, флажками, транспарантами с портретами Ленина, Маркса, Энгельса, Хрущёва и прочих партийных деятелей. Незнакомые люди улыбались, здоровались друг с другом, перешучивались на ходу.

Молодой папаша тащил за собой санки с насупленным, укутанным в цигейковую шубку малышом, важно сжимающим красный флажок. Рядом заливисто хохотала над шутками попутчиков румяная мамочка, то и дело с гордостью и нежностью поглядывающая на мужа и сына. Ей было чем гордиться. Такого серьёзного румяного бутуза родила. Да и муж не забулдыга – орденоносец! Под расстёгнутым, несмотря на морозное утро, напоказ пальто, на синем пиджаке алел орден Трудового Красного Знамени.

Да и у нас настроение было на высоте, несмотря на усталость. Всё-таки укатал нас вчера товарищ Ляшенцев своей культурной программой. Как по мне – спектакль был лишним. Да и экскурсия, если честно. Грохочут станки, крутятся нитки, мечутся ткачихи. Интересно, но ничего не понятно. Приставленная к нам усталая женщина пыталась что-то рассказывать, но слышно её было откровенно плохо. Но ребятам понравилось! Впечатлений было выше крыши! Это Серёга Пахоменко, как тот кот Баюн, всё видел и от этого слегка приборзел. А для ребят из алтайской глубинки даже просто прогуляться по улицам города – уже событие.

Комсомольский вожак привёл нас на какую-то улицу, примыкающую к проспекту Ленина, и перепоручил счастливой девушке – комсоргу технического училища № 12. Именно с ними нам предстоит пройти по Октябрьской площади в праздничной колонне. Тачка с Зиночкой, пересчитав нас по головам, построили у стеночки жилого дома и орлицами следили, чтобы энергичные и возбуждённые школьники никуда не разбрелись. Ищи их потом в этой человеческой праздничной сутолоке.

Из громкоговорителя неслось: «Смело мы в бой пойдём, за власть Советов и как один умрём в борьбе за это…». Умирать никто не собирался, вовсе, даже наоборот. Будущие инженеры и технологи кучковались по интересам. Особо колоритная компания собралась у сваренной из труб конструкции на велосипедных колёсах, обтянутой со всех сторон кумачом. На главной, лицевой части штампом, белой краской был нанесён профиль Ленина с лозунгом «Слава Великому Октябрю!». Молодые парни, перешучиваясь и хохоча, толпились у портрета вождя. То и дело один или двое ныряли внутрь конструкции и спустя несколько минут выныривали обратно, блестя глазами и подозрительно морщась. А вот и девчонки туда же спрятались.

Сделав вид, что интересуюсь конструкцией, заглянул за ткань. Ну так и есть! К раме приварен столик и небольшой ящичек, в котором стоят бутылочки беленькой и винца. На столике стаканы и нехитрая закуска. Молодцы студенты! Технически подошли к вопросу! Оборудовали телегу полным обвесом. Вот, зуб даю, чисто из форса, пьянка продолжится на ходу, прямо на площади.

– А ну-ка, шкет, брысь отсюда! – окрысился на меня один из парней.

– Да ладно, Бабкин, тебе что, жалко что ли? – успокоил его второй. – Будешь? – он хитро подмигнул мне.

Заманчиво, но…

– Нет, – мотнул я головой. – Я ж пионер – ребятам пример, – парни как-то сразу напряглись, а я мотнул головой в сторону наших, – а на всех ребят у вас не хватит.

Студенты замерли, переваривая шутку, и тут же грохнули смехом:

– Тихон, – представился предложивший мне выпить, – а это Коля Бабкин. Ты не смотри, что он злой такой. В душе он добрый. Просто его Люська с утра загоняла.

Подтверждая слова Тихона, откуда-то из-за конструкции выскочила комсоргша.

– Бабкин! – её звонкий голос заставил Николая вздрогнуть и скукситься. – Ну где тебя носит⁈ Ты транспаранты куда дел?

– Да вон они стоят, – ткнул пальцем парень в прислонённые к стене портреты вождей.

– А почему они там стоят? Раздай быстренько нашим. И предупреди: потеряют – из стипендии вычтем!

– Вот что я говорил, – подмигнул мне Тихон.

– А тебе, Баранов, шутить бы всё. Помог бы лучше Коле.

– Не-не-не, – поднял руки вверх парень, – это ваши дела – сердечные. Ты меня сюда не приплетай! Мы с Коляном в одной комнате живём. А вдруг он меня из ревности того, – Тихон сделал круглые глаза.

– Чего – того? – не поняла Люся.

– Зарэжэт! – парень скорчил страшную рожу и провёл большим пальцем себе по горлу.

– Дурак! – вспыхнула девушка и скрылась в предрассветном сумраке.

– Давай, Колек, ныряй к товарищу Ленину и иди раздавай портреты, – хлопнул товарища по плечу Баранов. – Любовь – она, как говорится, требует жертв. И этой жертвой сегодня будешь ты!

– Да ну тебя, – удручённо махнул рукой Николай и, не заглядывая к вождю, поплёлся за транспарантами.

– Всё, – грустно мотнул головой Тихон. – Спекся джигит.

– Был пацан, и нет пацана,

Без него на земле весна,

И шапки долой, и рюмки до дна,

За этого пацана…

Пропел я наевший оскомину в девяностые припев.

– О! – оживился студент. – Что за песня? Слова дашь?

– Да так, – пожал я плечами, – слышал где-то. Припев только и запомнил.

– Эх, жаль. Хорошая, наверное, песня.

– На любителя, – пожал я плечами.

В это время из репродуктора раздались фанфары, и следом над городом зазвучал гимн Советского Союза. Ещё мгновение назад шумевшая голосами улица замерла. Люди подтянулись, подпевая мощным голосам хора Александрова. Едва стихли цепляющие за душу звуки, откуда-то издалека послышались отрывистые команды. Начался парад. Эх, а отсюда ничегошеньки не видно! На лицах моих приятелей читалось такое же разочарование.

– Строимся в колонны! – послышалась команда, и стало не до переживаний об упущенной возможности увидеть парад. Сейчас мы сами пойдём по той же площади под звуки марша. И от этого замирало сердце, а в душе разливалась гордость за себя и своих одноклассников. И может быть, диктор, объявляющий сейчас о прохождении воинов Барнаульского гарнизона, объявит и нашу Зимихинскую школу.

Вот наконец послышались команды, и наша колонна, качнувшись, медленно поплыла вперёд.

– Взялись! – скомандовал Тихон, и телега с профилем Ленина покатилась по утоптанному в лёд снежку. – Не толкаем, аккуратно. Впереди люди идут. Анечка, давай рули нами, – он оскалился белозубой улыбкой в сторону замотанной в пуховый платок девчушки.

– Ох и люблю же я мужиками порулить! – отозвалась Анечка, стрельнув в Тихона глазками так, что мой новый приятель аж крякнул.

– Был пацан и нет пацана… – пропел я, шагая позади студента.

– Шкет, лучше ничего не говори, – огрызнулся парень и, воровато оглядевшись по сторонам, нырнул к вождю.

Колонна то двигалась, то останавливалась, кого-то пропуская. Из репродуктора вместе со звуками марша разносился бодрый, переполненный пафосом голос диктора:

– В первых рядах праздничного шествия идёт коллектив меланжевого комбината. Эта честь заслужена отличным трудом. Два года держит комбинат первое место в крае по итогам социалистического соревнования. Такое же место ему и в октябрьских колоннах. По итогам третьего квартала комбинату также присуждено переходящее красное знамя Совета Министров РСФСР и ВЦСПС. Его коллектив вместе с алтайскими тракторостроителями выступил инициатором социалистического соревнования за достойную встречу 42-й годовщины Октября. Инициаторы поработали на славу. План октября ими значительно превышен.

В ответ с площади разнеслось дружное раскатистое: «Ур-р-ра!» – знакомых нам по экскурсии тружениц меланжевого комбината.

– За меланжевым комбинатом идёт коллектив хлопчатобумажного комбината. Настойчивые люди работают на этом предприятии. После того как на июньском Пленуме ЦК КПСС оно было подвергнуто критике за отставание, барнаульцы сумели найти новые резервы. И вот сегодня они докладывают: ХБ по итогам социалистического соревнования в третьем квартале завоевал переходящее красное знамя совнархоза и крайсовпрофа, программа десяти месяцев выполнена ещё 15 октября. Сверх плана страна получила более трёхсот тонн пряжи и трёх миллионов метров суровья.

И снова: «Ур-р-ра!» – гремит над Барнаулом.

А нам уже виден просвет, выходящий на проспект Ленина. А спустя пятнадцать минут мы уже подходим к трибуне, с которой с застывшими улыбками нам механически машут наши старые знакомые – товарищ Пысин и товарищ Георгиев.

Тихон, перемигнувшись с приятелями, снова скрывается за кумачовым заслоном, туда же ныряет ещё парочка парней. Слышится звон посуды. И вот диктор громогласно объявляет:

– Идут ребята из технического училища № 12. Им есть чем гордиться – они занимают первое место в соревновании среди промышленных училищ края. Не случайно добились они победы: из месяца в месяц перевыполняет двенадцатое свои производственные планы, и продукция его – отличного качества.

Так это будущие рабочие, а не инженеры⁈ А я-то думал…

– Таким, как ученики двенадцатого, по плечу большие дела. И Родина верит в их силы, – диктор добавил пафоса, хотя, казалось бы, дальше некуда. Но он смог! – Комсомолки и комсомольцы, советская молодёжь! Учитесь жить и работать по-коммунистически! Вырабатывайте в себе высокие моральные качества! Будьте сознательными и неутомимыми строителями коммунизма!

– У-р-р-р-а-а-а! – гаркнул появившийся Тихон, ему на смену тут же нырнул ещё один водитель телеги.

– Вместе с учащимися двенадцатого технического училища идут ребята из Зимихинской школы совхоза имени XII съезда ВЛКСМ! – пацаны заорали: «Ура!», а девочки дико завизжали, радостно запрыгав на ходу. – Совхоз одним из первых закончил уборочную, и в этом старшим товарищам помогали школьники Зимихинской школы Василий Вяткин и Дмитрий Жуков. А пионер Дмитрий Жуков в этом году награждён почётной грамотой и подарком от министра внутренних дел Советского Союза за помощь в задержании особо опасного преступника. Равняйтесь на таких пионеров и комсомольцев, как Дмитрий Жуков и Василий Вяткин! – воодушевлённо продолжал диктор. – Учитесь у них стойкости, смелости и верности долгу! Будьте достойной сменой старшему поколению строителей коммунизма!

– У-р-ра! – опять заорали наши и бросились обнимать меня и Васю.

– Ты что ли Димка? – удивлённо спросил Тихон.

– Ага, – кивнул я, смущаясь.

– Силён, бродяга! – он протянул мне свою мозолистую, чёрную от въевшейся смазки ладонь.

– А то ж, – усмехнулся я, отвечая на рукопожатие. А самого распирало от гордости, как когда-то Серёгу Пахоменко при получении своей первой «Отваги», даже сильней.

Едва миновали площадь, нас стали подгонять, разбивая колонну на тонкие ручейки, разбредающиеся по дворам и закоулкам.

– Ну, бывай, пионер! – хлопнул меня по плечу Тихон.

– Давай! – я хлопнул его в ответ. – Анечке привет!

– Да иди ты! – уже уходя, махнул рукой парень.

А я утонул в объятиях тёти Зины.

– Димка, какой же ты у меня молодец! Если бы ты знал, как я тобой горжусь!

А вот это, пожалуй, будет покруче всяких министерских подарков!

Глава 19

– Мы – красные кавалеристы, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ,

О том, как в ночи ясные,

О том, как в дни ненастные

Мы гордо и смело в бой идём!

Во всё горло орал весёлый детский хор.

– Пурум-пум-пум! – это уже Вятка изобразил полковые трубы.

Мы возвращались домой! Глаза горели радостью и неподдельным, ничем не замутнённым счастьем, улыбки до ушей, звонкие бодрые голоса наполняли салон автобуса. Даже вечно угрюмый дядя Миша – наш водитель – крутил баранку, скаля зубы в весёлой усмешке.

А всё почему? Да потому что мы – молодцы и вообще красавчики! Конечно, если бы я сказал, что мы порвали Барнаул, произвели фурор – я бы покривил душой. Мы даже не были лучшими на праздничном концерте. Всё-таки любительской постановке не тягаться с профессиональными артистами. Но мы были не хуже, а это уже достижение для школьников из далёкого алтайского села! Правда, не обошлось и без эксцессов.

Публика, как принято говорить, приняла нас тепло. Да и смотрелись мы в своих костюмах времён Гражданской войны, наверное, уморительно и мило. Зато после спектакля многие не могли сдержать слёз. И это было для нас лучшей наградой. Вымотанные и счастливые, мы набились в комнату, выделенную нам под гримёрку-раздевалку, и растеклись лужицами, кто где смог подыскать себе местечко.

Ненадолго. Уже спустя несколько секунд помещение наполнилось возбуждённым гвалтом. Державшее напряжение отпустило, выплеснувшись эмоциями на находящихся рядом – своих же товарищей, которых также разрывало на части от восторга.

И тут из коридора послышалось грозное командное:

– Кто разрешил⁈

И оправдывающийся голос нашей Таисии Васильевны. Ребята стали переглядываться. Сидевший рядом с дверью Гусь выглянул в щёлку:

– Мужик какой-то нашу Тачку пужает, – прошептал он, сделав круглые глаза.

– Дай гляну, – я нехотя поднялся, – «пужает»!

– Ну а чо? – лучшего ответа Гусь не придумал.

Я вышел в коридор. Таисия Васильевна и тётя Зина стояли, прижавшись к покрашенной в мрачный тёмно-зелёный цвет стене, а над ними нависал суровый моложавый мужик с властным жёстким лицом. В конце коридора замер Чапай, с житейской мудростью затихарившись от строгих начальственных взглядов.

– А вы куда смотрели, Эмиль Абрамович, Нина Васильевна⁈ – он обернулся к бледным, как снег, режиссёру и маленькой женщине с испуганными глазами, мнущей в руках папку с бумагами.

– Но Иван Маркович…

– Что Иван Маркович⁈ Я сорок лет Иван Маркович! Вы понимаете, что это ЧП⁈ В Октябрьском концерте участвует не прошедший проверку и не утверждённый в крайлите номер – целая театральная постановка!

– Но Константин Георгиевич…

– Иван, ты что тут разошёлся? – в коридоре появился улыбающийся в тридцать два зуба товарищ Георгиев. Судя по румянцу, поблёскивающим глазам и лёгкому перегару, крайком уже вовсю отмечает сорок вторую годовщину Великой Октябрьской Социалистической.

– Да вот, Александр Васильевич, – мужик сразу сбавил обороты, – без ведома крайисполкома, без визы крайлита номер прошёл в программу, а это ЧП – сами понимаете.

– Ты про пионеров, что ли? – усмехнулся Георгиев, подмигнув нам. – Так это распоряжение Константина Георгиевича. Иди на него покричи.

– Но…

– Что «но», Ваня? – уже без улыбки посмотрел на мужика Александр Васильевич. – Нужны тебе бумажки, сделай их задним числом.

– Как⁈ Как, товарищ Георгиев⁈ – лицо сурового Ивана Марковича нервно дёрнулось. – Ладно, спектакль как самодеятельность пройдёт. Но тут же ещё и песни. Их же петь будут, вы же сами видели!

– Значит, хорошие песни, раз петь будут? – хитро прищурился Георгиев.

– Какая разница! Должен быть порядок! А тут непонятные песни, неизвестно, кто автор! Поймите, с меня же голову снимут!

– Как это неизвестно⁈ – сделал удивлённое лицо Второй секретарь крайкома. – Очень даже известно! Вон он стоит, к стеночке прижался. Ну-ка, герой, айда сюда, – товарищ Георгиев махнул мне рукой. Пришлось предстать, так сказать, перед лицом ответственного товарища. – Вот, знакомься, Иван. Дима Жуков, – он взлохматил мне пятернёй волосы. – Пионер, герой, отмечен ценным подарком от Министерства внутренних дел, между прочим. Вот у тебя, Ваня, сколько наград?

Да что ж это такое! Что вам моя шевелюра-то покоя не даёт! То Зинаида её трепала, теперь ещё и Александр Васильевич к ней присоединился! Нет, точно наголо побреюсь, как товарищ Котовский! Ну и что, что холодно! Зато практично, гигиенично и никто по башке своей пятернёй не елозит!

– Это не имеет никакого значения, товарищ Георгиев, – Иван Маркович насупился и почти умоляюще добавил: – Даже если песни хорошие и автор замечательный, формально они должны были пройти крайлит заранее. Да и регистрация в ВУОАП нужна.

– Ваня, – Георгиев положил руку ему на плечо, – Константин Георгиевич лично распорядился. Сделаешь бумажки задним числом – и всё. Худсовет, крайлит, что там ещё – ВУОАП этот твой – оформите всё как надо. А то, что номер уже прошёл и всем понравился, – это только в плюс. Понял?

– Понял, – покорился судьбе и партийному аппарату в лице Второго секретаря Иван Маркович. – Только с ВУОАП не смогу, – и быстро пояснил, заметив, как нахмурил брови Георгиев: – Это в Москву надо бумаги отправлять. В Управление по охране авторских прав. Только сразу скажу – откажут там. Мальчик не состоит ни в Союзе писателей, ни в Союзе композиторов. Скажут – самодеятельность. А то и вовсе…

Что скрывается за этим «вовсе», поняли все присутствующие, кроме, пожалуй, учителей. Но им простительно, они с этой клоакой под красивым названием «культурная жизнь страны» сталкиваются, только слушая передачи в радиоприёмнике. А вот я помню по прошлой жизни Серёги Пахоменко. Ну а Иван Маркович с Александром Васильевичем и притаившиеся тут же режиссёр и серая мышка с папкой в руках по долгу службы должны иметь такое понимание. И то, что хорошие вещи могут прямо в ВУОАП сменить авторство, ни для кого не секрет. Правда, не мне ворчать об этом. Я тут сам в роли Альхена из «Двенадцати стульев».

– Ладно, я сам этим займусь, – задумчиво кивнул Георгиев.

– Да не надо, Александр Васильевич, – скромно попытался возразить я.

– Надо, Дима, – улыбнулся секретарь крайкома и снова запустил пятерню мне в волосы.

Ну, надо так надо. Что я, дурак, что ли, от халявных денег отказываться, если они, конечно, будут. Одной регистрации мало, надо ещё, чтобы эти песни исполнялись. А вот тут загвоздка. Кто будет петь произведения никому не известного сельского школьника?

Послышался скрежещущий металлический лязг, и автобус резко заглох. Дядя Миша выдал заковыристую словесную конструкцию. Автобус клюнул носом, выдернув меня из дремотных воспоминаний. Я больно шваркнулся лбом об поручень переднего сиденья и зашипел, едва сдержавшись, чтобы не повториться за шофёром.

– Товарищ водитель, вы детей везёте, за лексиконом следите! – послышался строгий голос Таисии Васильевны.

– Извините, – буркнул дядя Миша.

– Что случилось, Мишаня? – подал голос Василий Иваныч. Концерты остались позади, и он уже разговелся, непонятно где раздобыв в праздничном краевом центре бутылку беленькой, к которой втихушку и прикладывался, наивно полагая, что никто этого не замечает.

– Да х… хуже некуда. Коробку заклинило, похоже, – дядя Миша в сердцах хлопнул ладонью по огромному, обшитому дерматином кожуху двигателя, который выпирал прямо в салон, справа от водителя. – Слыхал, как хрустнуло? А я говорил… – что именно говорил дядя Миша, так и осталось для всех секретом, но, думаю, ничего хорошего.

Он со вздохом поднялся, натянул потёртую телогрейку, сунул в зубы папиросу, прикурил. Прихватил из-под сиденья фонарик, монтировку и грязную брезентовую сумку, распахнув дверь, шагнул в морозную алтайскую ночь. Минут двадцать мы сидели в напряжённой тишине. Снаружи подвывал ветер, а снизу, из-под днища автобуса, доносились глухие удары железа о железо и едва слышный сдавленный, но очень выразительный мат. Морозный воздух начал медленно, но верно пробираться в салон.

Наконец дверь со скрипом отворилась. Дядя Миша ввалился обратно – продрогший, с припорошенной снегом спиной и перемазанный в мазуте. Тяжело дыша, он со звоном бросил монтировку в ящик и принялся ожесточённо вытирать окоченевшие, сбитые в кровь пальцы грязной ветошью.

– Намертво встало, – буркнул он.

– Михаил, починить можно? – с тревогой и надеждой спросила Таисия Васильевна.

– На коленке-то? – горько усмехнулся дядя Миша и потянулся за ещё одной папиросой. – Тут пол-агрегата разбирать надо. Без тягача и рембазы ловить нечего. Приехали! Конечная! – он в сердцах чиркнул спичкой и закурил. Тут ещё нет повальной борьбы с курильщиками, и на табачный дым, поплывший по набитому детьми салону, никто не обратил ни малейшего внимания.

– И что же делать? – растерялась наша обычно сдержанная и уверенная в себе Тачка. Её можно понять – застрять морозной ночью посреди алтайской степи с полным автобусом детей – так себе история.

– Попутку ждать, – он кинул взгляд в боковое зеркало, отражавшее ночную тьму, – или идти за трактором. Здесь до Прославихи километров семнадцать. Сейчас докурю и пойду.

– Нельзя вам идти, – неожиданно для всех вмешался Вася Вяткин. – Пойдёт попутка, кто за руль сядет, случись на буксире ехать? Я пойду.

– Нет! – тут же отозвалась директриса. – Я запрещаю!

– Таисия Васильевна, – улыбнулся Васька, – да что будет-то? Тут и идти-то всего ничего.

Ну да – восемнадцать километров – совсем маленько по продуваемой всеми ветрами холодной алтайской степи. А Васька настаивал:

– Не сидеть же здесь, не ждать у моря погоды. А может, до утра вообще никто не поедет? Вымерзнем. А у нас тут мелкие.

Рентгеновский взгляд из-под очков на Вяткина, и, тяжело вздохнув, Таисия Васильевна кивает:

– Давай, Василий. Только, очень прошу, осторожно.

– Всё нормально будет, Таисия Васильевна. Не переживайте. Я мигом.

Блин! Какой мигом⁈ Полтора десятка километров по ночной степи! Интересно, а волки тут есть?

А Бутенко у нас – молодец! Не побоялась на себя ответственность взять за непростое решение. Хотя ей не позавидуешь. Оставаться всем здесь и ждать попутку – тоже не вариант. Отправлять водителя – а вдруг действительно машина пойдёт. Да и оставаться без единственного мужика… С Чапая-то толку никакого, а дети есть дети. И угораздило нас в ночь поехать! Хотелось быстрее домой! Впрочем, тут и днём машину можно часами ждать, и то не факт, что появится.

– Дядя Миша, открой! – сверкнул зубами в темноте Васька. Водитель скривился, словно у него разболелся зуб, и дёрнул рычажок, впустив в салон ледяной воздух. Васька, на секунду обернувшись, нырнул в темноту. Нет, ребята, так нельзя!

Подхватив шапку, я рванул за нашим свистуном.

– Дима! – послышался встревоженный голос тётки.

– Жуков, куда⁈ – строгий окрик директрисы.

– Нельзя одному идти! Мало ли что! Я с ним! – бросил я, выскакивая в уже закрывающуюся дверь.

– Жуков, вернись! – попыталась меня остановить Таисия Васильевна. Только я уже припустил за Вяткиным, сделав вид, что не слышу. Тоже мне придумали – пацана в одиночку отправлять!

– Васька, стой! – крикнул я вслед удаляющейся спине.

Парень остановился и обернулся:

– Митяй⁈ Ты каво? – ох уж это алтайское «каво».

– С тобой пойду. Вдвоём веселей.

Он с сомнением посмотрел на меня:

– А потянешь? Не устанешь? Я так-то бегом хотел.

– Ничего, – упрямо мотнул я башкой, – как-нибудь.

– Ну, погнали тогда, – усмехнулся Вяткин и размеренной рысью рванул по дороге.

То, что я погорячился, я понял уже через пару километров. Всё-таки недавняя контузия даёт о себе знать. Я хоть и занимался в последнее время весьма активно, за Василием еле поспевал.

– Ты как, нормально? – бросил он на меня обеспокоенный взгляд.

– Норм, – сипя, выдохнул я. – Отдышусь только. Давай пешком немного.

– Зря пошёл. Я без тебя быстрей бы управился.

– Скользко, – буркнул я, внутренне признавая его правоту. – Случись что, пролежишь тут до утра. Замёрзнешь.

– Ну, тоже верно, – согласился Васька.

– Я ж не думал, что ты попрёшь, как тот лось на гоне, – решил слегка оправдаться я.

– Ну, так. Я же спортсмен, – пожал плечами Вяткин, – бег, лыжи. Третье место по району, – гордо заявил он. – Я вообще думал, ты раньше сдохнешь.

– Не дождёшься! Я всё думаю, что это ты так летишь. А ты спортсмен, оказывается!

– Я думал – ты знаешь! – удивлённо уставился на меня Василий.

– Откуда? Я же не зимихинский. Только летом приехал к тётке.

– Точно! – хлопнул себя по лбу Васька. – Ты же контуженный! – и смущённо добавил: – Без обид, малой⁈

– Нормально, – махнул я рукой. – Что, погнали дальше?

– Отдышался?

– Есть маленько.

– Тогда погнали. Задыхаться начнёшь, скажи, – заботливо попросил Василий. Надо же! Возится со мной тут, как старший брат.

– Скажу. Побежали, – и я первым перешёл на равномерную рысь.

Вяткин пристроился рядом, то и дело поглядывая на меня. Но, увидев, что темп я держу, успокоился. Так мы и бежали, иногда переходя на шаг и переговариваясь. Я постепенно вошёл в ритм и уже не задыхался так, как на первых километрах. Правда, ноги всё сильней и сильней наливались свинцом, а в висках всё чаще и чаще колотились болезненные молоточки.

– Слышь, Васьк. А волки тут водятся?

– Волки-то? А как же, – усмехнулся он, – водятся, конечно. – Но, видимо, решив меня сильно не пугать, добавил: – Не ссы, Митяй, мало их тут. Дед рассказывал, раньше много было. Бывало, даже на обозы нападали. Но то давно было. Ещё до революции. А в последнее время повывели всех. Да и где им тут жить? Поля кругом.

– Что-то не вижу я тут полей, – буркнул я.

– Чудак-человек, осень же, – как неразумному, пояснил Васька. И, вглядевшись вперёд, облегчённо выдал: – Кажись, дошли, Митяй. Добавим?

– Давай, – кивнул я. – Если что, не жди. Догоню в посёлке.

– Не-е, – мотнул головой Васька, – вместе шли, вместе и придём.

– Как скажешь.

Прославиха встретила нас заполошным собачьим лаем. Началось всё с визгливого барбоса, высунувшего морду из-под самого крайнего забора и от души, заливисто обрехавшего нас. Его почин подхватил басовитый хриплый соседский волкодав. А спустя пару минут лаем заходилось всё село. Василий бежал по улице, мечась как заяц и заглядывая в ограды.

Наконец у глухого, добротного забора он остановился и что есть силы затарабанил в калитку. Я встал рядом, опёршись руками о колени и загнанно дыша. Рот наполнился привкусом калёного железа, поднимающимся откуда-то из-под языка.

Пёс во дворе изошёлся на хрип, обрывая цепь. Заглянув за забор, я понял, почему Васька выбрал именно этот двор. Прямо у ворот, прижавшись рубленной мордой к коровнику, стоял бортовой ГАЗ-93.

В доме что-то загрохотало, зажёгся свет, а спустя минуту скрипнула дверь:

– Кого там черти принесли? – послышался сиплый спросонья, недовольный голос.

– Здравствуйте, это ваша машина? – вежливо поинтересовался Василий, получив в ответ не очень вежливое:

– Я тебе щас уши оборву, хулиганьё! Чей будешь⁈ Завтра всё батьке обскажу, что ты людям спать не даёшь!

– Не местные мы, – я едва не подавился смехом, вспомнилось: «Люди добрые, мы сами не местные», – зимихинские. Из Барнаула ехали, да автобус сломался.

– И чо? Я-то тут при чём? – в голосе разбуженного мужика послышалась тоска. Он уже понял, что поспать ему уже не удастся.

– Дети там, дяденька. До утра замёрзнут.

Послышалось тихое нецензурное бормотание и злой, раздражённый окрик:

– Туман, заткнись!

Пёс ещё несколько раз гавкнул и замолчал, утробно ворча. Но тут снова послышался грохот упавшего пустого ведра, и пёсель снова зашёлся лаем. Ну, а сельские кабысдохи и не умолкали. На крыльце зажглась тусклая лампочка.

– Ну, я кому сказал! – строгий голос послышался ближе, потом раздалось звяканье цепи, стук, шаги, и калитка открылась.

Перед нами предстал помятый со сна лохматый мужик лет пятидесяти, с недовольным круглым лицом, небольшим брюшком, обтянутым синей майкой-алкашкой, поверх которой на плечи была накинута воняющая даже на расстоянии табаком, бензином и маслом фуфайка. Кривые волосатые ноги, перевитые синими варикозными венами, торчали из семейных трусов. Завершали образ старые дырявые галоши.

– А ну-ка, заходите! – скомандовал дядька и, не дожидаясь, когда мы послушаемся, направился к дому. – Крючок на калитке накинь, кто там из вас последним пойдёт.

Последнимшёл я. Косясь на прикрытую хлипкой фанеркой, подпёртой дрючком, будку, я быстренько запер калитку и рванул к дому. Ну-ка его нафиг! Геройски пробежать семнадцать километров, чтобы быть ухваченным за задницу злобным цепным барбосом, не вяжется с моими представлениями об успешном завершении миссии спасения.

Мужик завёл нас на веранду и уселся на табуретку, притулившуюся к заваленному всяким автомобильным хламом столу. Я узнал разобранный карбюратор, втягивающее реле стартера и крышку трамблёра. Остальное было накрыто тряпицей.

– Падайте, – он махнул рукой на стоявшую у стены скамью. – Рассказывайте, каво у вас там приключилось?

– Да автобус сломался, – как старший, бодро затараторил Василий, – мы из Барнаула с концерта возвращались. А тут раз, что-то заскрежетало – и всё. Встали. Дядя Миша – шофёр – говорит, коробка. На дороге не починиться. Ну и вот. Мы и пошли, значит, за помощью.

– А этот ваш дядя Миша что нешёл? – недобро прищурился хозяин дома.

– Да мы сами не пустили. Вдруг какая попутка. Тогда они бы нас догнали.

Мужчина помолчал, разглядывая нас:

– Где встали-то?

– Да километров семнадцать отсюда, – Васька махнул рукой в сторону, откуда мы пришли.

– И что, всю дорогу пешком?

– Ну да, – пожал плечами Василий. – Где пешком, где бегом.

– Ясно, – протянул мужик и рявкнул: – Валентина, чайник поставь! – Поднявшись, он посмотрел на нас: – В дом айдате. Чаю попьёте, согреетесь.

– Там нас ребята ждут, – робея, промямлил Василий, теряясь под строгим взглядом.

– Подождут, – отрезал дядька и добавил: – Оденусь, машину прогрею и поедем.

В комнате уже суетилась невзрачная женщина с растрёпанными волосами в накинутой на цветастую ночнушку вязаной безрукавке:

– Что случилось, Стёпа? – Она посмотрела на мужа огромными испуганными глазами.

– Нормально всё. Автобус с детьми на дороге сломался. Вот ребята за помощью прибежали. Надо съездить, притащить.

– Так тебе же в рейс утром! – ахнула она.

– В рейс, значит в рейс! – отрезал мужик. – Надо – поеду. Не мельтеши.

Женщина поджала губы и бросила на нас неодобрительный взгляд.

– И не зыркай так, – дядька Степан усмехнулся, глядя на жену, – мальцы тут ни при чём. Они и так вон ночью по степи сколько пробежали. – Вы на неё не обращайте внимания, – он повернулся к нам, – она у меня добрая. Просто за меня переживает. Мне в рейс с утра. В Бийск. Вон даже лошадку свою дома сегодня оставил. Повезло вам.

– Да мы понимаем. Спасибо вам, – стесняясь, буркнул Васька.

– За стол садитесь, давайте, – уже без неприязни позвала нас хозяйка и поставила на стол исходящие паром чашки. – И польта скидайте.

Мы сняли верхнюю одежду и повесили её на вешалку. Обхватив озябшими руками горячую чашку, я понял, насколько я замёрз. На бегу оно как-то не чувствовалось, наоборот даже – жарко было. А вот сейчас с мороза да в тепло – прямо накрыло. Щёки щипало, по рукам пробегали щекотные мурашки.

– Мёд вот, – женщина поставила перед нами берестяной туесок, – в двадцать первом веке такие в сувенирных лавках продавали, а здесь – вон – в обиходе, вместо вазочки. – В чай, милое дело. Сразу простуду прогонит.

Стесняться не стал. Под неодобрительные Васькины взгляды щедро сыпанул себе в чашку три ложки пахучего, густого, тёмного медку. Травяная сладость приятно связала рот. От удовольствия прикрыл глаза и… не смог их открыть. Такое ощущение, что откуда-то сверху меня приложило по голове тяжёлым, полным пуха мешком. Голова закружилась, сквозь тяжёлую дрёму я почувствовал, что клюю носом, едва не засунув его в горячий чай.