Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"

Автор книги: Цитианка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

Только внутри разрешаю себе одну короткую мысль, колющую, как шип: если он позовёт меня сейчас – я всё равно не остановлюсь.

Люди расступаются передо мной с тем выражением на лицах, которое возникает у прохожих при виде чего-то неправдоподобного: как будто я – не человек, а трещина в их аккуратной, предсказуемой картине дня. За спиной – нарастающий шёпот, шум, будто лёгкий дождь по стеклу, и я вдруг понимаю, что сейчас сама становлюсь не только героиней собственной драмы, но и поводом для новых слухов на весь Этерис. Неважно. Горькая решимость внутри разгорается всё ярче, и я почти с наслаждением цепляюсь за этот вкус: раз я ушла, уйду до конца.

Вдруг замечаю, как люди впереди меня начинают замедлять шаг. Женщина с корзиной овощей оступается, пытаясь не встретиться со мной взглядом, парень в тёмном сюртуке резко жмётся к стене, будто отступает от сквозняка. Старик, что только что неспешно пересекал мостовую, останавливается совсем, пятится, будто перед лицом неведомой угрозы.

Это не из-за меня. Для них я – обычная. Пустая. Значит…

Это он. Он идёт за мной, как чёртова тень, от которой не спрятаться ни на свету, ни в толпе.

Не оборачиваюсь. Не позволяю себе ни малейшего движения назад – только упрямое, нарочито спокойное движение вперёд, будто балансирую по острию. Если дрогну – он увидит, он решит, что может снова меня остановить.

– Анна, не играй с огнём.

Я не замедляю шаг, не оборачиваюсь. Голос внутри звучит нарочито весело, но пальцы подрагивают от напряжения.

Не отвечаю – держу ритм, будто каждый шаг вперёд – это ещё один слой между мной и ним, между моей свободой и его притяжением, между страхом и злостью, которые перемешиваются внутри, скребутся по рёбрам. Улица уводит всё дальше от площади, но его присутствие – плотное, вязкое, не исчезает, а только густеет за спиной. Он не спешит. Я знаю: Аластор не из тех, кто будет бросаться в погоню. Он будет ждать, наблюдать, играть на нервах, оставлять пространство для манёвра, но не для настоящей свободы.

Слышу его шаги. Спокойные, выверенные, они не приближаются – просто существуют где-то рядом, как тень, которая не уходит даже при ярком свете. Не оборачиваюсь. Ни за что. Даже если внутри всё дрожит, даже если губы сжаты в такую тонкую линию, что болят челюсти.

Мостовая впереди расширяется, уводит меня в сторону уличного рынка – туда, где гул голосов и запахов становится глухой стеной, где я могла бы раствориться среди чужих лиц, спрятаться в потоке, сделать вид, что всё это – просто недоразумение, случайный сбой в системе. Я почти уже ухожу в толпу, делаю шаг вбок… и тут чувствую, как его рука резко ложится мне на плечо.

– Довольно, Анна.

Вскидываю руку, отталкиваю его запястье, резким движением освобождаюсь, плечи горят в том месте, где только что лежала его ладонь.

– Довольно? – повторяю я, голос срывается, в груди глухо и горячо, всё раздражение и страх вываливаются наружу сразу, – Это вам решать, когда мне хватит?

Не успеваю сделать и двух шагов, как он перехватывает меня – резко, жестко, без лишних слов. Его пальцы обхватывают моё запястье, горячо и крепко, так что кожа тут же вспыхивает болью. Он не даёт ни секунды на протест, не спрашивает, не предупреждает – просто тянет на себя, сквозь поток людей, мимо ошарашенных лиц, через острый запах рынка.

Я спотыкаюсь, ловлю равновесие, пытаюсь вырваться – мышцы в руке напрягаются, но бесполезно. Дышу прерывисто, глотаю воздух, чувствую, как злость и унижение смешиваются с паникой: он не страж, не командир, не авриал – сейчас он просто человек, который решил, что имеет право.

– Отпустите! – кричу и голос звучит хрипло, грубо, не похоже на меня.

Ударяю его свободной рукой в плечо. Под пальцами – сталь, неподвижная, как вся эта его проклятая броня.

– Хватит устраивать спектакль, – говорит ровно, почти устало.

– Спектакль? – Я захлёбываюсь возмущением, голос срывается, едва не дрожит. – Это вы тут играете роль хозяина моей жизни!

Он продолжает тащить меня через толпу, не сбавляя хода. Я срываюсь на крик, обращаясь к людям вокруг – к тем, кто только что отводил глаза, кто теперь замирает, не решаясь вмешаться:

– Помогите! Он не имеет права!

Люди пятятся, лица – маски страха, равнодушия, растерянности, кто-то отворачивается, кто-то делает вид, что не слышит, пара человек отходит в сторону, будто я заразна.

– Анна, прекрати.

Я сбиваюсь дыханием, сердце барабанит в груди, пальцы сводит судорогой. Мой протест повисает в воздухе, тонет в шуме улицы. Он всё ещё тащит меня – к дому? к Коллегии? к тому месту, где исчезают мои собственные решения?

– Помогите! – голос срывается, я бросаюсь к людям, к тем, кто видит, кто-то должен видеть. – Это… это незаконно! Почему вы не помогаете?!

В этот момент он резко останавливается. Так резко, что я чуть не врезаюсь в его спину, ноги предательски подламываются. Он разворачивается, крепко держит меня за руку, смотрит прямо в глаза – в его взгляде то самое давление, под которым нельзя не дрожать.

– Ты хочешь, чтобы они вмешались? – голос его тихий, но в нём такая тишина, в которой нет воздуха. – Хочешь, чтобы кто-то из них бросил вызов… мне? Ты готова взять на себя ответственность за то, что может случиться с каждым, кто попробует?

Смотрю ему в глаза – не отрываюсь, хоть внутри всё сжимается в ледяной ком, а ладонь под его пальцами становится холодной и чужой. Горло перехватывает, голос цепляется за край злости, за упрямство, за остатки того, что ещё моё.

Выдыхаю, невольно сжимаю губы. От злости хочется закричать, но страх за этих людей пересиливает. Чужие судьбы не должны стать платой за мою свободу. Медленно, не глядя ему в глаза, качаю головой. Внутри всё стонет – как легко он расставляет границы. Как просто подминает чужую волю своим долгом.

– Нет, – выдавливаю сквозь зубы. Голос тихий, чуть глухой. От бессилия хочется укусить его за руку, но я только стискиваю челюсти сильнее.

– Тогда перестань кричать и следуй за мной.

– Но вы… вы не можете так… нельзя…

– Могу, – перебивает без тени сомнения, – Ты мне нужна Анна и если мне нужно тащить тебя за руку, чтобы ты это поняла, я сделаю это.

Глотаю комок в горле, упираюсь взглядом в блики на его плаще.

– Почему? Почему я так важна? Почему вы не можете просто оставить меня в покое?

– Потому что только ты можешь закончить то, что начала. И я не позволю тебе сбежать от этого.

Сердце колотится так, что в ушах шумит, а он разворачивается и ведёт меня вперёд уже твёрдой, уверенной походкой. Я спотыкаюсь, едва поспевая за ним; запястье болит, но я не могу остановиться. Шаги становятся быстрее – я уже теряю счёт времени, и вот наконец мы подходим к тяжёлым дверям какого-то высокого здания из серого камня. В нём есть что-то давящее, в архитектуре чувствуется строгость, а над входом сияет эмблема Искры, оплетённая изящными линиями.

«Зал Искового Сдерживания», – читаю на табличке, и меня пробирает дурное предчувствие.

– Что это… – пытаюсь спросить, но голос звучит сдавленно, а он даже не замедляется. Резко толкает тяжёлую дверь. Мы входим – и пространство будто замыкается за спиной. Воздух не просто тёплый – он густой, словно обволакивает изнутри, липнет к коже, к волосам, к мыслям. Тяжело дышать. Не от духоты – от присутствия чего-то, что не видно, но чувствуется.

Перед нами вырастает стойка – высокая, из тёмного дерева, отполированного до зеркального блеска. На тёмном фоне руки женщины выглядят почти прозрачными, когда она перебирает бумаги. Лет сорока, может, чуть старше; волосы светлые, затянуты в аккуратный узел, форма безукоризненно строгая, на груди медная эмблема – знак, напоминающий солнце с рассыпающимися лучами. Всё выглядит официально, даже уютно, если бы не выражение её лица.

Она поднимает голову – и будто застывает, как будто увидела не человека, а явление. Не просто гостя, а кого-то, кого здесь боятся даже вспоминать вслух.

– Авриал… – выдыхает она. Голос её чуть срывается, слово звучит не как приветствие, а как сигнал тревоги. В глазах появляется странная смесь: страх, узнавание, что-то ещё. Через мгновение взгляд обрывается, скользит ко мне, изучающе, ошарашенно. Не враждебно – скорее с тем недоумённым вопросом, с каким смотрят на чужого ребёнка, вдруг оказавшегося в опасной зоне: что ты здесь делаешь? Тебе не сюда.

Аластор не удостаивает её взглядом. Голос его звучит, как всегда, ровно и бесстрастно – будто приказывает воздуху:

– Доступ в третий коридор. Откройте.

Женщина медлит. Мгновение, но я это чувствую всем телом – маленькая задержка, дрожь пальцев на столешнице. Она не осмеливается спорить, но внутри этой паузы – всё: страх, неуверенность, попытка понять, куда мы идём.

– Вы… уверены… – начинает она, но Аластор медленно поворачивает к ней голову. Без злости, без угрозы – просто смотрит. Достаточно. Мир вокруг будто становится ещё тише.

– Конечно, – выдыхает она, взгляд уходит в бумаги, словно ей легче притвориться частью инвентаря, чем смотреть в его глаза. Кончиком пальца она касается небольшой панели сбоку: под ногами тихо вздыхает и шипит механизм, где-то глубже в здании мягко вспыхивает свет.

Чувствую это напряжение, как ток, проходящий сквозь всех нас. Даже оркестр за стенами кажется менее реальным, чем эта короткая сцена – на фоне которой становится ясно: здесь никто не привык спорить с Аластором, а чужаки вроде меня вызывают вопросы, на которые никто не решится получить ответ.

Аластор ведёт меня дальше, даже не оглядываясь. Я слышу за спиной долгий выдох женщины – такой долгий, будто она сдерживала дыхание всё то время, что мы стояли у стойки. Я тоже хочу выдохнуть, но воздух здесь вязкий, липнет к коже, будто пропитан настоем трав и антисептиков.

Я смотрю на его спину. Его рука всё ещё на моём запястье. Уже не тянет – просто держит, как будто не дошёл до границы, где может отпустить. Или – где я сама могу уйти.

– Куда вы меня ведёте?

Аластор не отвечает, просто ведёт дальше, к ещё одной паре дверей из матового, плотного стекла, которое светится мягко – изнутри, будто в этом свете что-то дышит, что-то ждет. Вижу, как он касается ладонью поверхности – и в стекле вспыхивают линии, расходятся кругами, складываются в пульсирующие узоры. В воздухе возникает тихий, тягучий шипящий звук, и створки плавно раздвигаются в стороны.

Делаю шаг, и внутри меня всё сжимается: за дверями открывается огромный зал, в котором мягкий, но холодный свет окрашивает всё в нежные, почти болезненные оттенки голубого. Прямо в центре – странные капсулы, будто соты, прозрачные ячейки, в которых лежат люди. Или… нет, не просто люди – силестины.

Меня тут же накрывает тяжелая, мутная волна ужаса. Кто-то лежит совершенно неподвижно, будто заморожен во сне без сновидений; кто-то содрогается в судорогах, и их кожа вспыхивает то ли светом, то ли язвами Искры – не управляемой, а дикой, разрушающей.

– Что это…

– Это место, куда приводят силестин, чья Искра вышла из-под контроля. Тех, кто страдает от собственной силы.

Я едва не спотыкаюсь, отшатываясь назад, когда очередной сгусток дикого огня Искры пронзает капсулу, оставляя на её стенках обугленный след. Холодный страх прокатывается по позвоночнику, и я машинально обхватываю себя руками, будто хочу защититься от этого зрелища. Слышу, как у меня срывается дыхание: горло сжимается, сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышат даже стенки этого мрачного зала.

Аластор – рядом, заслоняет путь к двери. Высокий, прямой, кажется, не человек – глыба, не подвластная ни тревоге, ни страху. Лицо по-прежнему непроницаемо спокойное, только глаза следят за каждым моим движением.

– Смотри.

Его пальцы ложатся мне на плечо; хватка не жёсткая, но сильная. Тепло ладони на моей коже кажется холодным отрешением. Я вздрагиваю, но он не даёт мне отвернуться.

– Смотри, – повторяет ещё тише, с почти болезненной настойчивостью. – Ты хотела знать, что стоит за твоим выбором?

Снова поднимаю взгляд на эти капсулы. Рядом прямо за прозрачной стенкой стоит девушка. Силестинка. Совсем юная, с медовой кожей и коротко остриженными, почти мальчишескими волосами. На лице – ни боли, ни ужаса, только тяжёлая усталость. Сначала она просто стоит – руки опущены, плечи поникли. Мне кажется, она даже дышит иначе: медленно, будто боится потревожить что-то внутри себя. Хочу отвернуться, но не могу – взгляд прикован к ней, к тому, как трещит слабый свет вокруг, к тому, как отражается моё лицо в стекле. Кажется, если бы не эта прозрачная преграда, я могла бы дотянуться до её руки.

И вдруг – будто внутри неё что-то ломается. Тело сжимается, как от сильной судороги, и жёлтая Искра – резко, болезненно – проносится по её венам, по шее, по кистям. Я вижу, как мышцы на лице вздрагивают, скулы резко проступают под кожей. Её ладони судорожно цепляются за воздух – бессильно, беспомощно. На мгновение она заваливается на бок, сползает по стенке капсулы, а Искра пляшет внутри неё, вырывается из-под контроля, словно пламя в запертом сосуде.

Рвусь вперёд, сердце уже не выдерживает – бросаюсь к капсуле, не чувствуя ни своих ног, ни воздуха в лёгких, ни страха, только какое-то острое, нестерпимое желание вытащить её из этого проклятого стеклянного плена.

– Почему? Почему никто ей не помогает?! Она же… она же ещё жива! Почему вы просто смотрите?!

В этот момент я понимаю, что рука Аластора с силой хватает меня за плечо, резко, почти больно – и мне приходится остановиться. Пытаюсь вырваться, вжимаясь ладонями в холодную поверхность капсулы, чувствую её дрожь, слабую, как шёпот. Сквозь стекло мне кажется – я ощущаю её жар и ужас, и у меня внутри всё сжимается от беспомощности.

– Отпустите! – выкрикиваю я, голос срывается. – Пожалуйста! Она же кричит! Ей больно! Почему… Почему никто не помогает ей?!

Мне становится физически плохо от этого вопиющего равнодушия вокруг – от тишины, от взгляда людей за стеклом, от невозможности хотя бы прикоснуться к ней.

– Нет способа. Нет лекарства. Это Искряная чума. – Аластор смотрит прямо на меня, не отводя взгляда. – Они не контролируют свою Искру. И умирают… в муках.

Слышу эти слова, но не могу поверить, что всё так просто – что это конец, что всё, что можно сделать, это просто… смотреть, как кто-то горит заживо в своей собственной силе.

– Мы пытались, – продолжает он глухо, медленно. – Мы перепробовали всё, Анна. Всё. Единственное, что можем – изолировать больных. Не чтобы им стало легче… – он отводит взгляд, на долю секунды, – а чтобы их Искра не погубила других.

Он сжимает пальцы сильнее, чтобы я не бросилась вперёд снова, но мне хочется царапать стекло, разбивать его, вытащить эту девочку – пусть даже не руками, а криком, взглядом, молитвой, чем угодно. Потому что это невыносимо – просто стоять и быть ещё одним зрителем в этом аду.

– Именно поэтому, я так хочу, чтобы ты перевела дневник Мастера. Он был когда это началось. Он сталкивался с этой болезнью, изучал её. В книге… может быть ответ. Может быть способ остановить всё это.

Сердце у меня переворачивается. Столько боли, столько страха в одном месте. Каждый из этих силестин – не просто обречённый пациент, а чей-то сын, дочь, любимый человек. И все они умирают у меня на глазах.

Стою, не отрывая ладони от стекла, а сердце, кажется, вжимается в диафрагму так, что я почти теряю голос. Девочка за капсулой больше не двигается – только глаза, мутные, застывшие, тянутся куда-то в пустоту, и мне вдруг кажется, что я чувствую её взгляд даже сквозь все эти стены, барьеры, все эти невозможные границы.

Оборачиваюсь к Аластору. В горле пересыхает – не знаю, это злость или что-то другое, тёплое и ядовитое одновременно.

– Почему вы… почему вы не сказали мне об этом раньше? Почему не объяснили, что это… всё ради этого?

Слова звучат упрёком, а внутри прорывается почти детский отчаянный вопрос: почему меня держали в неведении, будто я лишняя, лишённая права знать?

Он смотрит на меня. Долго. Так, что я не выдерживаю этого взгляда и отвожу глаза на пол – пыльный, со следами чьих-то ботинок, будто всё это – просто мимоходом, случайно.

– Из-за этого, Анна. Из-за того, что вижу сейчас в тебе. Никто не заслуживает такой ответственности. Никто. А ты… – он замолкает, будто выискивает нужное слово, – ты чужая здесь. Ты не выбирала этот мир. Не выбирала, что на тебя всё это свалится.

Резко вскидываю голову – этот ответ не утешает, не объясняет, а только сильнее стягивает всё вокруг какой-то недоступной логикой. Я чужая в этом мире, но почему именно я должна стать кем-то, кто разгадывает их загадки ценой собственной жизни? Почему именно мне – выбирать между чужой болью и своим страхом?

– Я не могу позволить тебе уйти, – говорит он уже тише, но твёрдо, – и не хочу задерживать тебя силой. Не хочу. Но если придётся… сделаю это.

В его голосе нет угрозы. Только констатация. Только тяжёлое, неотвратимое «если». А я стою напротив – маленькая, упрямая, с этой болью, которую теперь уже не скрыть ни за словами, ни за молчанием. Смотрю на тех, кого принесли сюда. Кто, возможно, кричал, плакал, звал близких. А теперь лежит в стеклянной тюрьме, где Искра стала не даром, а приговором.

Я не хочу. Господи, как я не хочу всего этого. Мне бы убежать – назад, домой, в свой мир, где нет такой ответственности, где нет ни этой боли, ни этой чужой войны. Я никому не обещала быть героем. Я обещала себе только одно: выжить. Вернуться. Найти путь назад.

Но если не я – то кто?

Сжимаю руки в кулаки, ногти больно впиваются в ладони. Сердце всё ещё сбивается с ритма, дыхание царапает горло. Я не герой, никогда не была. Просто человек, который оказался не там, где хотел, – и, может быть, именно таким и надо быть, чтобы что-то сдвинулось в этом застывшем, больном мире.

– Хорошо, – говорю я негромко, осознанно делая голос ровнее. – Я останусь. Но… не ради вас. Ради них.

Аластор едва заметно кивает, и на лице его мгновенно исчезают все остатки эмоций – будто он надевает обратно ту самую броню, где нет места жалости и сомнениям. Чувствую, как вокруг становится холоднее, а он возвращается в свой привычный, невозмутимый режим.

– Это всё, что мне нужно, – отвечает так, будто ставит точку. Но в его голосе звучит что-то тяжёлое, слишком глухое – почти вздох, словно он хотел сказать больше, но решил не позволять себе даже этого.

У меня подкашиваются ноги; я отклоняюсь назад, стараясь собрать разбегающиеся мысли. В голове мелькает: «Сейчас он снова потащит меня». Но вместо этого он мягче, чем раньше, берёт меня за запястье, увлекая прочь из зала. Прикосновение жёсткое, но не грубое – скорее осторожное, как если бы он понимал, что я сейчас на грани.

Я не сопротивляюсь. Ноги идут сами, шаг за шагом выносят меня в коридор, но вся душа будто остаётся там, среди стеклянных гробов. Перед тем, как двери за нами захлопываются, я всё-таки оборачиваюсь – и вижу вспышки Искры в телах силестин, судороги, короткие световые взрывы. Это зрелище прокатывается волной страха и острой, пронзительной жалости.

Я иду вперёд, с трудом унимая дрожь в коленях, а он – рядом, ни слова, ни взгляда. Но рука на моём запястье говорит без слов: не отпустит, если я решу бежать. Только теперь я чувствую – не могу и не хочу. Во мне уже вскипает новый, другой заряд: не бунта – решимости. Я обязана узнать правду до конца, раз оказалась в этом аду Искры. Раз уж сказала: «останусь ради них», значит – останусь.

Мы уходим прочь, и каждый мой шаг гулко отзывается в висках. Я не пленница, но и не свободна. Боль силестин словно вплелась в моё сердце, а рядом идёт авриал, который готов, если понадобится, запереть меня навсегда ради своей миссии.

В какой-то момент я спотыкаюсь, и он слегка удерживает меня за локоть, не давая упасть. В тишине слышен лишь шум моих неровных вдохов да отголоски собственных мыслей: Я останусь… не ради тебя, Аластор. Ради них.

И мы идём дальше, не сказав друг другу ни слова.

Глава 10

Прячусь в беседке за южным крылом Коллегии, где серый камень стен переходит в кружевную тень виноградной лозы. Надо мной лениво покачиваются фонари‑сферы, но их голубоватый свет едва различим при свете заходящего солнца. В стороне, на столе, стоит кружка с шеваром. Элиот принёс его «на случай, если захочу собраться с силами или хотя бы согреться», а я только кивнула и спряталась сюда. Он что-то говорил, по‑моему, спрашивал, хочу ли я поговорить с ним о том что произошло. Я ответила: «Потом». И он понял, что «потом» – это значит «не сейчас, может быть завтра, а возможно – никогда».

Шевар остыл, поверхность схватилась тусклой плёнкой. Он пахнет клюквой и хвоей, но я даже кружку не подвинула. Пусть лежит как немой свидетель того, что кто-то здесь обо мне всё ещё заботится.

Дневник Мастера распахнут на столе. Чувствую, как ветер осторожно шуршит страницами, а слабый свет сфер, выхватывает из полумрака одни лишь мои скрюченные пальцы да мерцающие буквы на листе. В руке у меня зажат карандаш, но я не пишу. Просто уставилась на эти странные символы, а внутри крутится сто одна мысль одновременно.

В этой тени, где солнечные блики скользят по камню, мне особенно остро хочется спрятаться и исчезнуть, как будто я смогу раствориться в запахе бумаги и прелых листьев, стать частью этой чужой, но такой уютной тишины. Я прикусываю губу, грею ладонями лоб – будто пытаюсь собрать разбегающиеся мысли в кулак. Лицо щиплет от ветра, хочется закрыть глаза и забыть себя, но дневник Мастера будто светится в полумраке, шуршит страницами, нашёптывает: «Смотри, читай, ищи…»

Когда-то – даже не так давно, кажется, что всего несколько часов назад – у меня была простая, пусть и хрупкая вера: если я достаточно быстро разгадаю этот лабиринт слов, если пойму схему, найду инструкции, формулы, – я вернусь домой. Вот так просто: перевод, дверь, выбор. Я уйду, оставлю Инсоленс его собственным чудовищам, чужим трагедиям, оставлю даже Аластора – пусть он будет для кого-то просто авриалом с каменным лицом и чистой совестью.

Но теперь этот воздух другой. Дневник Мастера, с его загадками, схемами и тревожными выкладками – уже не карта домой, а верёвка на шее. Не я держу ключ – меня держит этот мир.

Аластор не отпустит. Он сам это сказал, глядя мне в глаза своим бесцветным взглядом, где вместо сожаления – только обязательство и безжалостный долг.

Я теперь его часть. Его… как там это называется в романе?

Его переменная, инструмент, заложница, проклятая надежда на ответ.

Перед глазами стоит лицо той девушки в капсуле, и я сама себя за это проклинаю: могла бы быть холоднее, могла бы просто смотреть – как он. Просто фиксировать, анализировать, не вдыхать чужую боль, не позволять ей цепляться за меня.

Но нет, вот же идиотка, сентиментальная дурочка – мне же всё было ясно: чужой мир, чужая война, чужие страдания. Всё логично. Но я не умею ничего не чувствовать. Не умею. Как бы он ни смотрел, как бы ни вёл себя этот чёртов авриал – у меня под кожей до сих пор ноет тот крик, с которым девушка билась в своей клетке, тот крик, который, кажется, никто не услышал.

И я понимаю, что теперь не смогу просто взять и уйти – даже если найду способ. Потому что теперь я… втянута. Я уже не только хочу домой. Я хочу спасти их, помочь, оправдать их надежду – и свою слабость тоже, как ни смешно.

Карандаш скользит по краю страницы – не пишу, просто веду линию, злюсь на себя, на Аластора, на этот мир, где любой выбор оказывается не выбором, а ловушкой. Где даже забота – шевар на столе, слипшаяся пенка, терпкий запах хвои – кажется роскошью для тех, кто ещё дышит.

И тут вдруг ловлю себя на мысли: а что, если никогда не будет пути обратно? Что, если единственная дорога теперь – сквозь этот дневник, через болезни, Искры, страдания? Что, если я останусь навсегда – не человеком, не переводчицей, а частью чьей-то невозможной надежды?

Заложница.

Может, не мира. Может, своей собственной совести.

Солнце уже почти скрылось за крышами, оставив в саду только зыбкий янтарный отблеск на камне. Ветер перелистывает страницу дневника, и буквы дрожат в голубоватом свете сфер. Я смотрю на них, как на маленькие упрямые костры – может, они и правда укажут дорогу. Только не туда, куда я думала.

Глубоко вздыхаю.

Снова смотрю на кружку с остывшим шеваром. Пытаюсь улыбнуться самой себе: ну что, Анна, добро пожаловать в реальность. Ты не герой. Ты – участник. Ты – та, кто не может просто уйти, потому что уже знает слишком много.

Делаю глоток – и вкус резкий, хвойный, как горькая правда, которую не выбросить обратно.

Ладно. Чёрт с ним, с этим дневником. Переведу его – до последней строчки, до последней убогой формулы, до последнего невнятного рисунка, а потом уйду. Пусть даже в никуда. Пусть без дороги и без права на возвращение – всё равно уйду, даже если единственное, что меня будет ждать за воротами Коллегии, – это пустой город, вымершая улица, невозможная чужая тишина. Неважно. Главное – чтобы в этот раз это было моё решение.

Стискиваю карандаш крепче, ощущаю, как в пальцах пульсирует та самая решимость, от которой всегда становилось легче дышать. Сердце всё ещё отбивает рваный ритм, но в этой волне вдруг появляется упрямая энергия – я злюсь, но эта злость как топливо. Я не буду плакать и не стану просить ни о пощаде, ни о понимании. Не хочу быть для них ни героем, ни переменной. Просто закончу дело.

Наклоняюсь над дневником. Страницы пахнут старыми чернилами и запылённой библиотекой, шершавые, как кожа, покрытая шрамами. Слова скачут, складываются в незнакомые цепочки, но теперь я ловлю их жёстко, не отпуская, не давая себе провалиться в жалость. Мастер писал с ошибками, запутанно, порой словно сам не понимал, что за зверя он пытается поймать. Но я не хуже него – я тоже запуталась, я тоже сражаюсь с тьмой. В этот момент между нами будто есть тайный сговор: ты пишешь – я перевожу. Ты страдал – я выживу.

Пусть я не знаю, куда иду. Пусть ни один человек в этом мире не ждёт меня по ту сторону этой истории. Упрямо выдыхаю, ловлю взгляд на бледной пенке в кружке, а потом снова возвращаюсь к буквам. Перевожу. Перевожу. Перевожу. Каждый абзац – как шаг вперёд, к свободе, к неизвестности, к себе.

***

Аластор

Стою у окна в своём кабинете, не отрывая взгляда от беседки. Там, среди кружевной тени виноградной лозы и тусклого вечернего света, сидит Анна, склонившись над дневником Мастера. Удивительно, как быстро это стало привычкой – наблюдать за ней откуда-то издали, из полумрака кабинета. И я – словно подглядываю за чем-то, что не имел права увидеть. За работой мысли, за этой странной её решимостью – за тем, как она, совсем чужая, становится частью того, что должен был бы нести я.

Поймать себя на том, что жду этот силуэт на фоне светящегося окна, – всё равно что признаться в слабости, которой не должно быть. Для меня. Для авриала, которого называют хранителем, для человека, который должен выбирать – всегда между тем, что возможно, и тем, что необходимо. Еще недавно я бы посмеялся над такой привычкой: взглядом вырезать из мрака едва видимую фигуру, прислушиваться к шелесту страниц, ждать, когда мелькнёт тень её ладони на белом листе. Но сегодня я не смеюсь.

Анна в беседке кажется не просто чужой, не просто пришлой – она чужая даже самой себе. Это видно по тому, как держит ручку: пальцы сжимают чуть крепче, чем нужно, будто боится, что мысль ускользнёт, если ослабить хватку. По тому, как склонила голову – неуверенно, но упрямо, не как те, кто привык повелевать истиной, а как тот, кто привык прятать свою боль глубоко под кожей, чтобы никто не заметил.

Меня тревожит, как много я в ней узнаю себя, – и тут же отворачиваюсь от этого сходства. Смешно. Человек, который всю жизнь учился не быть похожим ни на кого, теперь ищет себя в каждом её движении. Это опасно. Это… слабость. А я не могу позволить себе слабость. Не сейчас, когда чума ползёт по улицам, когда мои стражи спят в броне, не снимая оружия даже ночью, когда каждый день – ставка не только их жизней, но и самого мира. Инсоленс дрожит на грани. Я должен быть для него тем, кто не дрожит.

Снова смотрю на неё, и – вот нелепо – ощущаю облегчение, что она всё ещё там, на месте, что книга открыта, что её плечи напряжены так, как всегда в моменты внутреннего спора. Она бьётся с текстом, с тенью Мастера, с этим невозможным языком, в котором, возможно, спрятан ответ на то, что убивает моих людей. Я пообещал себе, что не позволю ей нести этот груз в одиночку. И каждый раз, когда ловлю себя на том, что мысленно спрашиваю: «Не устала ли ты, Анна?», – злюсь. На неё, на себя, на этот город, на Искру, на то, что до сих пор не могу назвать по-настоящему своим долгом: заботу о ней.

Долг. Привычное, старое слово, привычный якорь. Я должен был показать ей чуму – всю, без прикрас, без защиты, без попыток смягчить этот ужас. Я знал, что это разобьёт её. Но я должен был – иначе она бы так и осталась по эту сторону двери, смотрела бы на нас, на меня, на всех этих людей, как на тех, кто держит её в неволе без причины. Лучше ненависть за правду, чем благодарность за ложь. Пусть злится, пусть даже возненавидит – главное, чтобы осталась.

Стою, грею ладони о холодный подоконник, чувствую тяжесть брони на плечах, будто даже воздух стал плотнее. Усталость не такая, как после боя. Другая. Она стекает в кости, затекает в мысли, приковывает к окну, к её хрупкой фигурке на фоне огня уходящего светила. В её взгляде – столько упрямства, что, кажется, и я бы не выдержал такой необходимости. Я привык ломать себя сам, она – ломает меня одним только присутствием.

Наблюдаю за ней – привычка или нечто большее? Убеждаю себя: всё из-за долга. Но, наверное, если быть честным, всё из-за того, что она оказалась слишком живой в этом мире, где все давно научились притворяться мёртвыми, чтобы не чувствовать боли. Я бы хотел, чтобы она осталась прежней – чужой. Но уже не знаю, возможно ли это. Уже не уверен, что сам не жду от неё большего, чем она может вынести.

Стук в дверь срывает тишину – короткий, требовательный. Я знаю этот ритм, он не меняется годами.

– Входи, – бросаю, не оборачиваясь.

Дверь открывается, и в кабинет заходит Маркус Рейн. Друг. Единственный, кто имеет право заходить сюда без предупреждения. Маркус всегда появляется тогда, когда между ударами сердца проскакивает тень войны – или неотложности. Вижу в его походке ту собранность, которая означает: новости плохие.

– Аластор, – кивает он, не сбавляя шага, – Лайры атаковали возле северного леса. Один страж тяжело ранен, второй погиб. Отряд уже отправлен, но они не справляются, – его голос звучит сдержанно, но я знаю, что значит эта интонация: тревога и готовность к худшему. – Лайры действуют слишком слаженно. Если так дальше пойдёт, потребуется твоё вмешательство.