Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"
Автор книги: Цитианка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)
– Анна…
Я замираю, но не оборачиваюсь. Слишком много внутри – если встречу его взгляд, всё выльется наружу. А он продолжает, так тихо, как будто спрашивает даже не меня, а самого себя:
– Ты всё ещё боишься меня?
И этот вопрос разрезает воздух мягко, как лезвие по ткани – без крови, но с ощущением, что рана уже открыта.
– Бояться… – слово вылетает, прежде чем я успеваю его обдумать. Я поворачиваюсь, не спеша – как будто любое резкое движение здесь может сломать хрупкое равновесие, нарушить ту зыбкую паузу между страхом и доверием. Глаза Аластора – из темноты, из золы, в них свет ещё держится, но уже не отражает закат, а собирает воедино всю ту усталость, которую я в нём вижу.
– Я боюсь, что однажды перестану бояться, – выдыхаю, тихо, почти шепчу, – что смирюсь со всем, что вы делаете. Что начну принимать каждое ваше решение, просто потому что так проще дышать рядом с вами. Потому что страшнее всего – не ваша сила. А то, как быстро человек может привыкнуть к ней.
Вижу, как в его лице что-то едва заметно меняется. Тень – не боли, не обиды, а, может быть, надежды? Или я только хочу это увидеть.
– Я не хочу привыкать к вам как к последней истине, – продолжаю уже увереннее. – Я всё ещё боюсь ваших решений. И своей слабости – согласиться с ними, если вдруг однажды окажется, что другого выхода нет. Но прямо сейчас… прямо сейчас я боюсь не вас. Я боюсь, что буду недостаточно упряма, чтобы сказать «нет», когда это понадобится.
Он долго молчит, и я чувствую на себе этот взгляд – не как приговор, а как вес, который вдруг становится легче. Между нами не исчезает напряжение, оно просто становится другим: теперь это не страх, а понимание, осторожная, несовершенная связь двух людей, каждый из которых страшится – и всё равно остаётся. Я ухожу в коридор, не оборачиваясь, с тяжёлой, но впервые не безнадёжной тишиной внутри.
Глава 17
– Анна, ты просто обязана пойти на бал Искры!
Голос Янгуса разносится по саду, и я поднимаю на него глаза, медленно, с усталой обречённостью. Он стоит передо мной в образцовой позе человека, которого только что выгнали из собственного театра за чрезмерную драматичность: ладони сложены, губы поджаты, глаза блестят от энтузиазма и предстоящего безумия. Ну конечно.
Бал Искры? От Янгуса это звучит как предложение принять участие в неизвестном эксперименте с обещанием побочных эффектов. Но я всё-таки откладываю дневник Мастера в сторону и складываю руки на столе.
– Что ещё за бал Искры?
Янгус расправляет плечи, словно только этого вопроса ждал.
– Бал Искры – это когда все чтят Искру, – с пафосом объясняет он, не моргая. – Все стражи сбрасывают свою форму и облачаются в лучшие наряды, даже авриал Аластор надевает свой самый суровый костюм. Все танцуют, восхищаются чудесами Искры, пьют до рассвета – и, если повезёт, возвращаются домой с честью, а не с позором.
Я застываю, приподнимаю бровь. Тепло смеха внутри сменяется чем-то острым, почти злым:
– Бал во время чумы? Вы, правда, собираетесь наряжаться и веселиться, пока половина города заперта в ЗИС?
Он, кажется, на секунду теряет свою обычную браваду. Взгляд становится чуть серьёзнее, а губы сжимаются. Тот редкий случай, когда даже Янгус не может отшутиться:
– Да… ну, не совсем вовремя, – разводит он руками, опуская плечи. – Но это традиция, Анна. Каждый год, в один и тот же день. Не отменяли даже в прошлые смутные времена. Если отказаться сейчас, все решат, что Искра умирает окончательно. А если провести бал – может, хоть кто-то поверит, что ещё есть шанс.
Смотрю на него, пытаясь представить этот странный ритуал упрямого праздника в мире, где всё рушится. Внутри вспыхивает что-то похожее на горечь – и, вопреки всему, искорка уважения. На грани безумия держаться за жизнь – вот она, настоящая традиция Инсоленса.
– И что ты хочешь от меня? – спрашиваю, хотя уже догадываюсь, к чему всё идёт, – слишком уж выразительно у него блестят глаза и слишком отчаянно он старается подвести меня к ответу, словно вся сцена уже прописана где-то у него в голове.
– Я хочу, чтобы ты стала моей партнёршей, – выпаливает он, ни капли не смущаясь, и тут же опускается на скамью напротив.
– Твоей партнёршей?
– Ну да, – кивает он, а разноцветные глаза пляшут от восторга. – Ты умная, красивая, а главное – у тебя нет этих жеманных замашек, которые меня раздражают в прочих дамах. Я ведь не кого попало приглашаю, а?
– Льстец, – я фыркаю, скрещивая руки на груди. – Играешь на моей гордости?
– Точно, – весело соглашается Янгус, откинувшись на спинку скамьи. – Плюс считаю, что тебе не помешает чуть повеселиться. Ты слишком серьёзная, Анна. А кто, если не я, вытащит тебя из этих твоих переводов и тревог?
Я невольно смеюсь, почти с облегчением – этот парень умеет выдёргивать меня из хандры своей бесцеремонной, яркой уверенностью.
– А если я откажусь? – прищуриваюсь, делая вид, что сопротивляюсь его чарующей наглости.
Он прикладывает руку к груди, как будто обращается к невидимой публике.
– Тогда придётся мне одному идти на бал, и всю ночь я буду самым красивым, но одиноким человеком там… Твоя совесть выдержит эту трагедию?
Его искренне-театральная скорбь вызывает у меня новый приступ смеха. Кажется, я сдаюсь. Янгус умеет насмешить так, что хочется расслабиться.
– И что же я должна буду делать, если соглашусь? – вздыхаю, подыгрывая ему.
– Прежде всего – блистать, – важно говорит он, подаваясь вперёд, словно раскрывает мне военную стратегию. – Но не переживай, я возьму всю нагрузку по эпатажу на себя. Тебе остаётся только время от времени хмыкать в нужных местах, загадочно молчать при встрече с особо раздражающими персонажами… и, возможно, спасти меня от одной-двух светских катастроф. Ну, или наоборот – создать их. По вдохновению.
Я качаю головой, прикрывая лицо рукой.
– Это звучит как начало вечера, после которого кто-нибудь лишится звания, а кто-то – рассудка.
– Именно! – оживляется он. – Бал Искры, Анна. Там всё происходит на грани. Чувства, интриги, Искра, танцы – всё. А значит, мы с тобой подходим туда идеально. Потому что тоже – на грани.
Он улыбается так открыто, так по-человечески светло, что на секунду хочется верить: всё и правда может быть просто. Или хотя бы не смертельно.
– Хорошо. Но только если ты пообещаешь научить меня танцам.
– Сделка! Завтра с утра начнём тренировки. Ты будешь сиять, Анна!
– И без сюрпризов, – предупреждаю, щуря глаза.
– Уж точно, – кивает он с широкой улыбкой, на которой ясно написано: «что-нибудь я всё равно придумаю». Потом, бормоча про «этот бал будет незабываемым», выскакивает из беседки, оставляя меня в одиночестве.
Возвращаюсь к своим бумагам. Конечно, работать после такого выступления Янгуса уже нелегко: в голове всё ещё звучит его энтузиазм. Но я собираюсь взять себя в руки, ведь переводы не ждут.
Как только кладу руку на дневник, внезапно слышу шорох в кустах. Мгновенно напрягаюсь, стараясь понять, не новый ли «гость» заявился.
– Кто там? – бормочу, ощупывая взглядом тёмные ветви.
И… из-за куста выпрыгивает небольшое пушистое существо. Я вздрагиваю, непроизвольно отодвигаясь. Зверёк совсем крошечный, с круглыми ушами, мех золотисто-серого оттенка. Он замирает на миг, пучит на меня огромные глаза, а потом бодро, будто мой стол – его законная территория, прыгает прямо в беседку.
– Эй, – говорю я чуть громче, выставив руку, чтобы прогнать. – Мне и без тебя хватает волнений…
Но зверька это не смущает. Он ловко вскакивает на стол, рядом с моими переводами и дневником Мастера. Сердце у меня ухает, я в панике хватаю бумаги, чтоб он их не испортил.
– Нет-нет! Это важные записи! Не лапай!
А он, как ни в чём не бывало, садится прямо на освободившееся место, глядит на меня своими круглыми глазами. Будто говорит: «Привет, теперь я здесь хозяин».
– Ох… – вырывается у меня, я бессильно вздыхаю. – Сначала Янгус со своим балом, теперь ты…
Пушистый визитёр умудряется слегка придвинуться ко мне, как будто ждёт, что я его поглажу или угощу чем-то. Безнадёжно смотрю на него, взвешивая: прогонять – всё равно обратно вернётся, кажется, этот зверёк очень упрям…
– Ладно, – вздыхаю, осторожно коснувшись его ушка. – Оставайся. Но бумаги не трогай, ага?
Существо моргает, будто соглашается. Я не сдерживаю лёгкой улыбки: уж как минимум, оно наверняка лучше, чем внезапные взрывы или хаотические явления. Может, этот пушистый незнакомец – ещё один элемент этого странного, но завораживающего мира.
Отложив дневник Мастера в сторону, поглаживаю зверька свободной рукой. Он прижимается к моей ладони, и в этот момент думаю: Возможно, мне и правда нужно небольшое отвлечение от всей этой сумятицы. Хотя вот выгонять его и вправду жалко, такой очаровашка…
Его мех – будто пушистое облако, щекочет мне пальцы, и я чувствую, как в груди становится чуть теплее. Сердечко у него стучит быстро, нервно, но как-то… спокойно. Как у тех, кто уже дома. И почему-то – да, конечно – я думаю о Марсике.
Мой упрямый, вечно недовольный кот. Серо-голубой, как утреннее небо, с глазами цвета весенней травы. Он всегда смотрел так, будто всё знает лучше меня. То ложился рядом, урча так тихо, будто шептал: «Ты справишься». То садился на клавиатуру, нагло, как только коты умеют – и тогда я смеялась сквозь раздражение.
– Ты мне его напоминаешь. Тот же взгляд. Мол, я тут по делу. А ты просто… не мешай.
Он двигается, вытягивается и лениво трётся лбом о моё запястье. Будто соглашается. Мои губы дрожат. Я моргаю чаще, чем нужно. Сердце вдруг ноет от воспоминаний.
– Надежда Петровна, – шепчу, глядя куда-то сквозь листву. – Я надеюсь, вы нашли ключи. Что вы его забрали к себе. Что он… что он не скучает…
Как странно. Я здесь. В беседке. Среди чужих растений и звуков. А часть меня – там. На старом диване. В квартире с облупленным подоконником. Где кот ждёт у двери, потому что слышит шаги.
Зверёк – или Альтик, как я внезапно решаю его назвать, хотя сама не уверена почему – потирается щекой о мои пальцы. Имя вылетает будто само. Лёгкое, пушистое. Но в нём что-то цепляется.
– Альтик, – повторяю я и тихо хмыкаю. – Почти как Аластор. Только милее.
Впрочем, похожесть тут весьма относительная. Просто смешно, что «Ал-» – и снова кто-то важный. Надеюсь, этот хотя бы не умеет приказывать.
– Всё, ты теперь Альтик. Смирись. Это имя обязывает к приличному поведению. Без лазанья по дневникам. Без разрушений. И никаких уколов когтями – договорились?
Зверёк устраивается на столе, притворяясь абсолютной невинностью. Мех нагревается от солнца. Он спит, наверное. Или делает вид. А я… я впервые за долгое время просто сижу. Просто дышу. Просто… не думаю. Но ненадолго. В этом мире ничего не длится долго. Даже тишина.
Я машинально смотрю в сторону тропинки – и кровь застывает. Он идёт. Аластор. Прямо ко мне. Его походка, как всегда, точная до миллиметра, будто каждый шаг просчитан заранее. Плечи расправлены, спина прямая, выражение лица – будто только что сошёл со страниц учебника по дисциплине. Рядом – капитан Рейн. Сдержанный, тяжёлый, как тень. Чуть позади, но ощущение, будто оба они идут с одной целью. Ко мне.
– Нет, ну а почему бы и нет, – шепчу себе, чувствуя, как исчезает всё то, что я только что выдохнула. – Сегодня же день неожиданного визита. Один за другим. Сначала Янгус, потом пушистый непрошеный гость, теперь вот… авриал собственной персоной.
Бросаю взгляд вниз – Альтик, конечно, даже не думает шевелиться. Его, похоже, вообще не волнует, что сюда идёт существо, способное расплавить взглядом не только камень, но и человеческое спокойствие. И где, спрашивается, мои союзники?
Я почти слышу, как мысленно рычу: «Что вам всем от меня надо?!»
Спрятать Альтика? Поздно. Убежать? Глупо. Притвориться частью пейзажа? Это уже ближе к реальности. Но я делаю то, что делает любой загнанный в угол человек – усаживаю зверька себе на колени, ниже стола, и шепчу с нажимом:
– Сиди. Тихо. Это не просьба.
Он чуть шевелится, словно вздыхает, и устраивается удобнее. Надеюсь, что он понимает, как много от этого зависит.
Я делаю глубокий вдох, выпрямляюсь, и – вот он. Аластор входит в беседку. Не спеша. Его взгляд скользит по столу, дневнику, затем на меня. Этот взгляд – как прикосновение холодного металла к коже. Вроде бы ничего страшного, но тело реагирует без разрешения: дыхание сбивается, внутри сжимается что-то слишком хрупкое. Капитан останавливается позади, и я чувствую, как его молчание становится частью этой сцены. Он наблюдает, как хищник наблюдает за другим – кто первым нападёт?
Я прячу руки под стол, ладони сжимаются – прикрываю Альтика от лишних глаз, хотя сама понимаю, что если он решит вылезти, никакая прятка не спасёт.
– Как проходит работа? – спрашивает Аластор, и его голос… Господи, он звучит как всегда. Ровно. Холодно. Чётко. Будто я – это контрольная точка в отчёте, а не человек с пушистым контрабандистом на коленях и пульсом где-то за пределами нормы.
Я сглатываю, стараясь выглядеть спокойной, но язык будто прилип к небу. Надо ответить. Как обычно. Как будто ничего не происходит.
– Работа… идёт. Но… слишком много недомолвок в записях Мастера. Это занимает больше времени, чем я рассчитывала.
Фраза звучит нормально. Но внутри – дрожь. И в этот момент Альтик, конечно же, решает почесаться. Прямо у меня под ладонью. Он уже явно не доволен тем, что его прижали к бёдрам, как тайное оружие. Я осторожно прижимаю его локтем, не глядя вниз.
Аластор кивает. Но взгляд не уходит. Не отрывается. Как будто сканирует. Считывает. Каждый нерв, каждый вдох.
– Нам нужно больше информации, – говорит он медленно, чуть тише. Словно каждое слово он вырезает на воздухе. – Пожалуйста, продолжай работу.
«Пожалуйста», да? Даже от этого слова мурашки. Оно у него не как вежливость. Оно как приказ, завернутый в бархат.
Я киваю. Слишком быстро. Слишком резко. Альтик в ответ резко дёргается, и я ощущаю, как его лапка скользит по внутренней стороне бедра. Боже. Ещё чуть-чуть – и он вылезет.
Молчание становится непереносимым. Он всё ещё смотрит. Не двигается. Просто стоит и… давит. Даже воздух стал плотнее. Я сижу, будто в прозрачной ловушке, и могу только гадать – почувствовал ли он, что у меня под столом?
И тут вдруг – чих. Громкий, искренний, как рвущаяся нота. Я вздрагиваю, чуть не выронив Альтика. Сердце ухает в горло. Капитан Рейн. Стоит позади, лицо серое, как осенняя гроза, а рука уже у носа.
– Что-то не так, капитан? – Аластор поворачивается к нему. Лёгкий поворот головы, но голос по-прежнему льдиной.
– Простите, авриал. Это… аллергия.
Аллергия? Я моргаю, не понимая, куда деть глаза: на Аластора смотреть опасно, на дневник – невозможно, на Альтика – только выдаст. Просто смотрю в сторону, как будто меня это не касается.
– Аллергия? – повторяет Аластор, его голос становится чуть суше, с оттенком недоверия, как будто он не до конца верит в такие человеческие слабости.
– На мелких животных, – виновато бурчит Рейн. – Особенно на пушистых.
Великолепно. Просто идеальный момент. Меня бросает в жар – от стыда, страха и внутреннего дикого смеха. Альтик замер, будто выдохся от волнения. Не двигается, не дышит, как каменная фигурка удачи, только пульс у меня в ушах отдаёт барабанным боем.
«Не шевелись. Не дыши. Не живи, если хочешь, только, пожалуйста, не выдавайся», – мысленно уговариваю его. Он, конечно, усмехается своей пушистой мордой, только для меня, только сейчас. Подлая, лохматая сволочь.
– Животных? – повторяет Аластор.
Он оборачивается, смотрит прямо на меня – слишком долго, слишком пристально, словно всматривается не только в мои глаза, но и сквозь меня. Щурится, взгляд скользит по плечам, по рукам, по зажатым пальцам на коленях.
Чувствую, как вспотела спина, как едва заметно дрожат руки. Он всё видит. Всё.
– Анна, – говорит он, ровно, почти ласково. Но под этим голосом – сталь. – Что ты прячешь?
Вот он – этот момент.
Я замираю, дыхание перехватывает. Может, солгать? Сыграть наивность, сделать вид, что просто держу руки на коленях? Перекинуть всё в шутку, как будто ничего не происходит?
Но он не даёт мне ни малейшего пространства для манёвра. Стоит рядом – не двигается, не повышает голоса, но я чувствую, как воздух вокруг сжимается, густеет, как перед грозой.А за спиной – капитан Рейн, и его резкий, нервный чих теперь кажется почти предвестником катастрофы.
Альтик извивается всё активнее, под пальцами вибрирует живой комок тревоги и… азарта? Я понимаю: ещё секунда – и он не выдержит.
– Нет! – шепчу в никуда, но уже слишком поздно.
Зверёк с удивительной лёгкостью, с какой-то издевательской грацией, выскальзывает из моих рук, прыгает на стол, делает два стремительных скачка, будто специально демонстрируя независимость, и замирает ровно посередине – между мной и всей этой грозовой тишиной.
В беседке наступает абсолютная, нелепая тишина.
Потом – короткий, сдавленный вскрик капитана:
– Это ещё что такое?!
Лицо Рейна искажается смесью ужаса и откровенной брезгливости. Он пятится назад, прижимает платок к носу, как будто перед ним – не пушистый талисман, а чумная крыса.
– Я… у меня… я не могу… – бормочет капитан, задыхаясь от собственного кошмара.
Я мельком вижу, как у него действительно покраснели глаза. И нос. О, прекрасно. Теперь я не просто нарушительница режима, а убийца капитанов.
Аластор… не шевелится. Даже не моргает. Только взгляд – серебристый, ледяной, без капли тепла – медленно, с почти хирургической точностью, смещается с Альтика… на меня.
– Никаких животных, – повторяет он тихо. – Я думал, ты сказала, что их здесь нет.
Я мгновенно бледнею. Внутри всё сжимается, горло перехватывает судорогой. Альтик, пушистый предатель, устраивается на столе так, будто ему по статусу положено здесь сидеть. И да, он определённо улыбается своей крошечной звериной ухмылкой. Ему весело. Ему удобно. Он выиграл.
– Это… он просто… прибежал, – выдавливаю я, и мой голос сейчас жалобнее, чем даже эта сцена заслуживает. – Я не успела его…
Рейн снова чихает – громко, с таким надрывом, что в кабинете звенит воздух.
– Ты держишь флинтера? – гнусавит он сквозь нос, вытирает его рукавом, отступает, будто я вытащила на стол ядовитого скорпиона.
Я моргаю. Флинтера? Смотрю на Альтика: круглая мордочка, уши, лапки, эти хитро блестящие глаза. Я прячу у себя на территории Коллегии… запрещённого зверя? Превосходно. Просто идеально.
Аластор не произносит ни слова, но его взгляд говорит куда больше любого обвинения. Чувствую, как щёки начинают гореть – жарко, позорно, до самой глубины позвоночника. Хочется исчезнуть, испариться, стать прозрачной частью деревянной скамейки.
– Альтик… – выдыхаю почти шёпотом, будто взывать к совести этого пушистого предателя – хоть какая-то надежда.
– Аль… тик? – голос авриала чуть меняется. В нём едва различимое, но опасное: не раздражение, а лёгкое, очень лёгкое удивление.
Ну вот, теперь и он это заметил. Прекрасно.
Я едва не сползаю со скамейки. Горло стягивает – будто кто-то затянул лямку на рюкзаке слишком туго. Натягиваю на лицо улыбку, похожую на лейкопластырь на открытой ране – только хуже, потому что ни рану, ни неловкость не скроешь.
– Ну… да… он просто… пушистый и милый, а вы… – Я сбиваюсь, потому что в этот момент Аластор смотрит на меня так, что воздух между нами становится ледяным и плотным, будто можно резать его ножом. Я глупо бормочу, совсем по-детски:
– Я подумала, это будет забавно.
– Забавно? – повторяет он ровно, так, что у меня внутри, кажется, срабатывает сигнал тревоги на всех уровнях.
Глаза его прищурены – не в гневе, а по-охотничьи внимательно. Спокойствие в голосе – до тошноты уравновешенное, будто вся эта сцена его развлекает по-своему:
– Может быть, ты хочешь пояснить, что именно в этом зверьке напоминает тебе обо мне?
Попалась. Как мышка в ловушке.
Я пытаюсь рассмеяться – получается слишком быстро, слишком натянуто, как оборванная нота. Пальцы на коленях вцепляются друг в друга, будто в спасательный круг.
– Эм… ну… Видите ли… я не то чтобы… я не специально…
Скажи хоть что-нибудь, Анна. Ты же детектив. Ты умеешь выпутываться. Тебе бы сейчас хладнокровие Виктора, саркастичную усмешку Мойры и терпеливое спокойствие Элиота – всё сразу. Но у тебя есть только ты. И пушистый саботажник, нагло устроившийся на столе.
– Он… независимый. Уверенный. Держится с достоинством. Делает, что хочет.
Пауза. Звук собственного голоса мне кажется абсурдным, как будто я описываю не флинтера, а, прости господи, самого Аластора.
– Как вы, – шепчу почти неслышно, и сразу ненавижу себя за эту глупость.
Независимый и уверенный – серьёзно, Анна? Это лучший твой репертуар? Щёки горят так, что кажется – сейчас расплавится воздух вокруг. Я готова провалиться под стол, чтобы не слышать ни себя, ни их, ни особенно, его.
Но… он почти улыбается. Совсем чуть-чуть – уголок губ дрогнул, как будто его пробило на секунду нечто слишком человеческое для авриала. Или он и правда услышал в моём признании что-то большее, чем просто неловкость.
Ты это видела, Анна. Не выдумала.
– Независимый, – повторяет он, словно пробует слово на вкус, и смотрит на Альтика, который в ответ тянется во всю длину, демонстрируя всю свою наглую уверенность. – И уверенный в себе.
Пальцы стискивают ткань платья на коленях, будто это может вернуть мне контроль. Он переводит взгляд на меня – и этот взгляд, глубокий, серебристый, странно спокойный, делает меня не человеком, а шифром. Текстом. Загадкой, которую он читает не глазами, а чем-то другим. В этот момент свет лампы скользит по его скулам – резкий контур, и вдруг кажется, что он не угрожает, а будто бы разглядывает во мне что-то своё.
– Забавно, – говорит он наконец, спокойно, чуть склоняя голову, как будто этот эпизод действительно его позабавил. – Надеюсь, он не окажется таким же… опасным.
В паузе, которая тянется после его фразы, я ловлю себя на том, что впервые за день не знаю, стоит ли улыбаться или затаиться. На губах всё ещё ощущение его почти-улыбки, а в груди – ожидание, будто стою у края незнакомой сцены и не знаю, когда начнутся аплодисменты, а когда раздастся выстрел.
Капитан Рейн чихает так, что дрожит стол, и этот звук, резкий, непрошеный, будто возвращает всех на землю.
Аластор, не отводя от меня взгляда, медленно произносит:
– Ты нарушила правила, и не должна была прятать флинтера от меня.
Я опускаю взгляд. Альтик тут же запрыгивает ко мне на колени, устраивается, словно весь этот разговор – не более чем надоедливый ветер. Его шерсть – теплая, мордочка утыкается в мою ладонь. Машинально глажу его, словно пытаюсь заодно убаюкать собственную тревогу.
– Я… – выдыхаю. Так хочется разрядить обстановку – шуткой, ухмылкой, хотя бы неловким комментарием. Но сейчас не тот момент. По лицу Аластора видно: сейчас – не игра.
– Я не хотела, чтобы вы… разозлились. Он просто пришёл. Сам. А я… не смогла ему отказать.
– Я заметил.
Он смотрит на нас долго. Слишком долго. Как судья. Как тот, кто определяет: это – закон, а это – проступок. Секунды растягиваются. Дыхание у меня сбивается, грудь стягивает ремнями страха. Не знаю, чего боюсь больше – его приказа избавиться от Альтика или того молчания, где он… думает. Где, может быть, примеряет мою слабость на себя.
И вдруг, к моему изумлению, не следует ни приговора, ни строгого жеста Рейну – «убрать немедленно». Аластор задерживает взгляд на Альтике чуть дольше, чем нужно. Лицо по-прежнему строгое, но в этом молчании появляется тонкая трещина – паутинка на стекле, колебание в броне непоколебимого.
– Он не причинил вреда, – говорит наконец, ровно, без смягчения. – И… кажется, уже выбрал, где его место.
Я моргаю. Пару секунд не могу поверить, что слышу это. Горло стягивает кольцом.
– То есть… он может остаться?
Аластор кивает коротко – чётко, как подписывает приказ.
– Пока он не будет мешать работе и не нарушит безопасность Коллегии.
«Пока», – эхом отзывается в голове. И в этом слове больше, чем просто допуск. В нём пространство для дыхания. Разрешение быть – пусть временно, пусть с условием. Я сжимаю ладонями тёплое, пушистое тельце, и по спине пробегает дрожь облегчения, такая сладкая, что почти хочется рассмеяться. Альтик беззастенчиво кладёт голову мне на руку, совершенно убеждённый в своей невинности и таланте дипломата: всё это, кажется, его тщательно продуманная стратегия, воплощённая до последнего жеста.
– Благодарю, – выдыхаю тише, чем собиралась, чувствуя, как голос звучит почти нерешительно.
И всё же, прежде чем успеваю себя одёрнуть, добавляю:
– Он хороший. Хоть и упрямый.
Глаза Аластора на секунду смягчаются. Почти незаметно, почти случайно, как если бы он позволил себе забыть – всего на миг – про свою роль. Но я вижу это.
– Опасное сочетание, Анна. Быть хорошим и упрямым.
И прежде чем я успеваю что-то ответить – оправдаться, согласиться, просто улыбнуться – он поворачивается, уходит, оставляя за собой лишь тонкий след холодного воздуха, вперемешку с ароматом дождя и металла. Капитан Рейн, всё ещё утирая нос платком, спешит за ним, даже не оглядываясь.
Я остаюсь в беседке – с дневником, разбросанными листами и пушистым контрабандистом, уютно устроившимся у меня на коленях. Сердце стучит быстро, тревожно, но в этом биении есть что-то новое: чувство, будто я не только избежала наказания, но и одержала крошечную, личную победу.
– Ну что, Альтик, – шепчу, едва касаясь его тёплого бока. – Кажется, ты только что выиграл своё место в этой странной, опасной и чертовски непредсказуемой Коллегии.
Он медленно, важно моргает, утыкается лбом в мой локоть, и мне почему-то кажется – он всегда был уверен, что всё закончится именно так.
***
Аластор
Когда мы с Рейном отходим достаточно далеко, чтобы запах древесины и сладковато-пряного шеварного чая наконец растворился в воздухе, я замечаю, что его дыхание всё ещё сбивается. Платок он держит у лица с упрямством стража, которому больше не на что надеяться. Но сейчас – это не столько защита от аллергии, сколько щит от происходящего. Или от меня.
– Аластор, – говорит он с тем тоном, который обычно появляется в его голосе перед сообщением о катастрофе. Неофициальный, неслужебный – слишком личный, чтобы я мог проигнорировать.
– Я не могу поверить, что ты это допустил.
И, как подтверждение, чихает. Дважды. Резко, со злостью, будто каждое движение подчёркивает нелепость всей этой сцены. Я не оборачиваюсь, но вижу боковым зрением, как он поспешно вытирает глаза. Его вечная аллергия. Напоминание о том, что он остаётся человеком среди всех этих решений, где человечности почти не осталось.
– Ты же знаешь, что флинтеры – существа, которые… – Он снова чихает.
– …вызывают у тебя аллергию, – заканчиваю спокойно, слишком спокойно.
Он раздражённо отмахивается рукой – жест не против зверька, а против всей темы. Будто пытается отогнать не аллерген, а мои решения, которые он не хочет принимать.
– Не только это, – бросает он чуть громче, голос дрожит. – Они непредсказуемы. Упрямы. Их невозможно контролировать. Ты действительно собираешься позволить ей оставить его?
Я останавливаюсь. Не потому, что сомневаюсь в своём решении – просто хочу подобрать такие слова, чтобы он понял меня правильно. Чтобы Маркус услышал не колебание, а определённость. Не слабость, а выбор.
– Флинтер не представляет опасности, – говорю ровно, глядя перед собой. – Если Анна уверена, что может о нём позаботиться, я не вижу смысла вмешиваться.
Рейн качает головой, в лице упрямство и тревога. Его глаза – не из тех, что смотрят с упрёком. Скорее с внутренним напряжением, как будто то, что я сейчас говорю, не укладывается в прежнюю систему мира.
– Прости, ты сам себя сейчас слышишь? Аластор Сильверан, авриал, который всегда ставил дисциплину выше любой слабости – и вдруг говорит: «флинтер не опасен»? Не узнаю тебя, командор.
Я разворачиваюсь к нему. Медленно. Спокойно. Не скрывая намерения в голосе.
– Маркус, – произношу его имя, вкладывая в него всё, что могло бы остаться между нами за пределами протоколов: уважение, память, опыт, который разделили. – Анна здесь по моей просьбе.
«Просьба» – это не просто слово. Оно весит больше, чем любой приказ, который я когда-либо отдавал.
– Её работа – ключ к тому, что держит всю Коллегию на грани. Если ей нужен этот… зверёк, чтобы немного отвлечься или почувствовать себя комфортнее, я не собираюсь отбирать у неё это.
Маркус не отводит взгляда. Я вижу: он ищет во мне слабину, не потому что желает её, а потому что боится, что сам мир держится теперь на вещах слишком хрупких – и я одна из них. Я держу этот взгляд. Не отпускаю.
– Ты становишься мягче, – произносит он наконец, почти шёпотом. И в его голосе нет ни укора, ни осуждения. Только удивление. – Это… необычно для тебя.
– Это называется адаптацией, – спокойно отвечаю. – Иногда, чтобы удержать цель, нужно учитывать не только правила, но и тех, кто рядом.
Я слышу свой голос, ровный, почти бесстрастный, и в первый момент сам себе верю. Да, адаптация, гибкость – красивое слово, подходящее под всё, что сложно объяснить иначе.
Но вот Маркус смотрит, не мигая, будто пытается заглянуть глубже, прямо туда, где скрыта правда. А я вдруг ловлю себя на мысли – а действительно ли это так? Я меняюсь потому, что стал мудрее, или просто потому, что не могу позволить себе потерять её? Это про командование – или про Анну?
Слишком просто оправдать всё необходимостью. Слишком удобно назвать слабость новой тактикой. Я что сейчас защищаю – порядок или себя?
Неужели я только что солгал Маркусу… и себе?
Ненадолго задерживаю взгляд на его лице – в нём нет укора, только тихое, почти дружеское недоумение. Может быть, если бы он спросил, зачем мне этот флинтер, я бы не нашёл ответа. Или бы солгал ещё раз.
– Если ты действительно так считаешь… Я удивлён, – произносит он чуть сдержаннее. – Но если этот флинтер сожрёт что-нибудь важное… или если Анна заведёт ещё кого-то – не говори, что я тебя не предупреждал.
– Предупреждение принято, – отвечаю, не сбавляя шага.
Иду дальше – в темноте коридоров, где каждое моё решение теперь отзывается не только эхом власти, но и живым, почти забытым ощущением привязанности. Не долга. Не стратегии. Не системы, в которой каждое звено должно быть функциональным и предсказуемым. А чего-то иного – живого, неуправляемого, тревожно-важного.
Впервые за долгое время чувствую, как дрогнула грань. Не рухнула. Но треснула.И теперь я не уверен, что смогу снова её залатать. И – что пугает сильнее всего – я даже не знаю, хочу ли.
