Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"
Автор книги: Цитианка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)
Глава 12
Магистрат
В круглом зале Магистрата, где стены отделаны тёмным, почти чернильным камнем, собирается совет. Свет ламп, обычно яркий и устойчивый, сегодня мерцает тускло, будто сам отражает те тревоги, о которых все думают, но не решаются сказать вслух.
Магистр Лорелин сидит во главе длинного стола. Её тонкие пальцы едва заметно дрожат, но лицо остаётся строгим, непроницаемым. Всё, что происходит последние недели, выбивается за пределы привычного порядка Инсоленса. Сейчас она должна озвучить решение. Дать направление.
– Мы не можем больше игнорировать происходящее, – её голос разносится по залу. – Сначала странное поведение лайр. Теперь землетрясение. – Она делает паузу, позволяя словам осесть, проникнуть в сознание каждого. – Природа подаёт знаки – мы обязаны на них реагировать.
По залу проносится глухой ропот. Кто-то откашливается, кто-то тихо шевелит бумагами, словно это поможет сдержать растущее напряжение. На лицах – не паника, нет. Привычка к власти даёт им выносливость. Но в глазах мелькает то, что никто не хочет произносить вслух: система даёт трещину.
– И это не всё, магистр Лорелин, – медленно произносит Летус, высокий и худощавый советник. Он тяжело вздыхает, опуская взгляд на бумаги перед собой. – Число заболевших Искряной чумой растёт. Скоро это станет эпидемией. Мы можем потерять контроль.
– Сколько случаев на этот момент? – спрашивает Лорелин. Уже зная: ответ не принесёт ничего хорошего.
– Более пятидесяти новых случаев за последние две недели. И это только те, кто признался в симптомах, – Летус переводит взгляд на остальных членов совета. В его голосе звучит не усталость, а уже тревога. Несколько советников встречают его взгляд скептически, но молчат. – Уверен, многие скрывают своё состояние. Боятся репрессий.
– Но как такое возможно? – спрашивает Эледра, одна из младших советников. Тонкие пальцы нервно перебирают серебряный кулон у горла – она всегда держится за него в минуты тревоги. – Мы считали, что Искряная чума уничтожена… Что-то должно было изменить баланс. Что-то вызвало её возвращение.
Лорелин поднимает руку. Простой жест, но в нём – безапелляционная сила.
– Неважно, как это стало возможным – важно, что нам делать сейчас. Мы не можем позволить болезни распространиться. Любая вспышка среди силестин опасна. Но Искряная чума… это катастрофа. Меры нужны немедленно.
В зале повисает тяжёлое молчание. Оно не просто давит. Оно предвещает: любое решение повлечёт последствия. Возможно, страшнее самой болезни.
Летус качает головой.
– Нужно найти источник. А он глубже, чем мы думаем. Лайры, землетрясения… теперь болезнь. Всё это симптомы. Но что стоит за ними?
Магистр медленно выпрямляется в кресле. Взгляд пересекает зал. Останавливается на Кайрусе. Тот сидит чуть в стороне. Спокоен. Лицо безмятежно, словно происходящее его не касается. Холодные черты неподвижны. Ни тревоги, ни даже тени беспокойства. Тонкие пальцы касаются рукояти трости – лёгкое, почти задумчивое движение придаёт его облику элегантную строгость.
– Кайрус. Как обстоят дела в шахтах Артаала? – голос Лорелин звучит осторожно. Но под маской спокойствия слышится требовательность.
Кайрус медленно поднимает глаза. В уголках губ – лёгкая, почти неуловимая улыбка.
– В шахтах всё под контролем, магистр. Работы идут в обычном режиме. Система безопасности функционирует как положено. Нарушений не зафиксировано.
Он чуть разводит руками – жест открытый, уверенный, словно приглашает каждого лично убедиться в его словах.
Летус слегка подаётся вперёд, глядя на бумаги перед собой.
– Тогда как объяснить рост цен на андамарины? – спрашивает он. Голос не резкий, скорее деловой. – Спрос увеличился? Или произошли изменения в добыче?
По залу пробегает лёгкое движение. Несколько советников переглядываются, но никто не вмешивается.
Кайрус поднимает глаза, взгляд спокоен.
– Цены меняются постоянно. Возможно, это связано с колебаниями рынка. Или с тем, что андамарины начинают воспринимать как стратегический ресурс, – он чуть склоняет голову. – Покупатели осознают их настоящую ценность.
Летус кивает, задумчиво скрещивая руки.
– Понимаю. В любом случае, за переменами лучше следить.
Лорелин не отвечает сразу. Её глаза скользят по лицам совета, фиксируя едва уловимые изменения в выражениях: кто-то напряжён, кто-то вглядывается в Кайруса, словно пытается прочесть, что скрыто за безупречной вежливостью. Но Кайрус, как всегда, идеален. Ни складки на мантии, ни вздёрнутой брови – его ровность пугает больше, чем тревога.
– Важно, – наконец повторяет она. – Я прошу, чтобы вы, Кайрус, представили подробный отчёт о состоянии шахт и экспорте андамаринов к следующему заседанию.
– Разумеется, – с лёгким кивком отвечает он. – Я ценю ваше внимание к деталям, магистр.
Лорелин делает пометку, пальцы дрожат почти незаметно. Взгляд её скользит по залу.
– Что с Коллегией?
– Ущерб минимален, – отвечает женщина с короткими седыми волосами. Её голос твёрд, манера речи – как у закалённого командира. Это Раяна, куратор внутренней безопасности. – Один из фонарей повреждён, несколько стен треснули, но основные системы защиты сработали. Авриал держал всё под контролем. Эвакуация прошла по протоколу. Паники не было.
– Конечно, – негромко, с подтекстом, вставляет советник Сейлмар, человек с обострённым чувством порядка и неприязнью к любым отклонениям от устава. Он поправляет стеклянную цепочку на груди и смотрит на Лорелин. – Только вот меня волнуют не протоколы. Мне небезразлично, что это уже второй случай, когда пустым позволено переступить порог Коллегии.
В зале возникает еле слышный ропот. Не возмущение – осторожное, цепкое внимание. Все знают, о ком он говорит.
– Мы все помним, – продолжает он, – как авриал Аластор Сильверан настоял на присутствии капитана Рейна, несмотря на его статус. Понимаем: исключение, проверенное временем. Но теперь… теперь там есть ещё одна девушка. Кажется, её зовут Анна Волевская.
Он умело делает акцент на имени – почти на выдохе, чтобы оно зазвучало как ошибка, как угроза, как нечто, требующее объяснений.
– Она зарегистрирована как пустая, прибывшая из Кадора. Находится в здании Коллегии уже почти два месяца.
Снова пауза. Уже не просто выжидающая – тяжёлая. Слова как будто обнажают то, что не должно было всплыть на поверхность.
– Она живёт на территории Коллегии, передвигается без охраны, участвует в… операциях.
Лорелин медленно переводит взгляд с Раяны на Сейлмара. Её лицо спокойно, но пальцы снова чуть дрожат – напряжение даёт о себе знать.
– Анна Волевская была назначена личным переводчиком при авриале Аласторе, – холодно говорит Раяна. – На основании решения, одобренного магистром. Сроком до окончания работы с дневником Мастера.
– Решение было принято вне Совета, – не уступает Сейлмар. – Мы не проверяли её.
– Не проверяли, потому что это не ваша юрисдикция, – отрезает Раяна, не повышая голоса, но в её тоне – сталь, за которой не видно ни эмоций, ни желания уступить. – Коллегия имеет автономное право назначения специалистов, если того требует авриал.
Сейлмар сдержанно улыбается.
– Ах, автономия. Та самая, которая раз за разом приводит к… неожиданным последствиям.
Он откидывается на спинку кресла. Жест плавный, выверенный, как у опытного игрока, делающего ход с намерением затянуть партию.
– Не думаю, что кто-то из нас хочет ставить под сомнение решения авриала, – продолжает он, иронически подчеркивая авриала, – но всё же мы вправе задать вопрос: кто она такая? Почему она здесь? И почему до сих пор не прошла ни одного подтверждённого теста на чувствительность к Искре?
Снова тишина. В ней – уже не просто настороженность, а набухающая необходимость ответа.
Лорелин опускает руку на стол, ладонью вниз, словно пытается удержать не только бумаги, но и весь хрупкий баланс зала. Голос её остаётся ровным, но тембр меняется – как будто за плечами уже нет колебаний, только холодная необходимость:
– Я доверяю авриалу и всё, что касается дневника Великого Мастера, относится к категории абсолютного приоритета. Анна Волевская владеет забытым языком. Она – ключ к тексту, с которым никто другой не справился. И пока этот ключ открывает нужные двери, он остаётся под нашей защитой.
Она поднимает глаза. Тишина в зале становится ещё плотнее, почти вязкой. Даже Кайрус, до этого безмятежный, чуть склоняет голову, будто прислушивается – к словам или к тому, что стоит за ними.
– Но если замок изменится, – продолжает Лорелин, – мы пересмотрим положение дел.
Пауза. Короткая, как отточенный удар.
– Заседание окончено.
Стул скрипит, когда она встаёт. Длинная тень от кресла вытягивается по чёрному камню, и в этот миг кажется, что не только лампы гаснут – уходит нечто большее. Надежда, например. Или иллюзия контроля.
Глава 13
Рефекторий почти пуст. Утро – ещё слишком раннее для разговоров, слишком позднее для сна. Воздух тёплый, насыщенный запахом поджаренного зерна, пекарского дрожжевого теста и чего-то хвойно-пряного. От шевара, конечно. Мойра – коварная, упрямая соблазнительница – таки добилась своего. Я тяну кружку к лицу, вдыхаю пар и чувствую, как внутри становится теплее не от температуры, а от самого факта: у меня теперь есть любимый напиток в другом мире. Что ж. Привязанность через ритуал. Прямо как у людей.
Левой рукой держу кружку. Правая медленно, почти машинально, выводит на салфетке цифру: «54». Пятьдесят четыре.
Чёртова цифра. Пятьдесят четыре дня с того момента, как я упала в картину. Пятьдесят четыре утра – не там, где просыпалась раньше. Пятьдесят четыре попытки сказать себе: это временно, я справлюсь, скоро найду выход. И вот я сижу в стеклянном рефектории посреди другого мира, с горячей кружкой шевара в руках и цифрой на салфетке, как будто это всё ещё может что-то изменить.
Не может. Пока что – нет.
Я всё ещё здесь.
И всё ещё не знаю, как вернуться домой.
Слово домой уже звучит… странно. Как будто оно перестало быть местом и стало ощущением, которое я начинаю забывать. Там – остались Виктор, моя квартира, кофе, звон трамвая, запах дождя на асфальте, всё это – обрывками, как через мутное стекло. А здесь – свежая выпечка, шевар, зелёные витражи, и Мойра, которая дерзит всем, кто не проснулся к семи.
И я. Между.
В ушах – гулкий шум зала. Кто-то смеётся, кто-то спорит. В дальнем конце рефектория Элиот разговаривает с Лиан, их голоса – как два света в общей серой воде. Я их не слушаю. Просто знаю, что они там.
Пятьдесят четыре дня назад я держала в руке совсем другой карандаш. В блокноте, где были списки подозреваемых, заметки по делу Ольги.
Ольга.Вдох – короткий, грудной. Пальцы крепче сжимают карандаш.
Я не знаю, где ты.
Голос Аластора звучит в памяти – глухо, как звук закрытой двери:
«Мы ищем её. Но… есть вероятность, что она… не осталась».
«Не осталась». Прямая речь авриала. Без прилагательных. Без пафоса. Слово, в котором сдержан весь ужас.
Не осталась – потому что, возможно, лайры. Потому что, если ты одна, без подготовки, без Искры, ты – корм. Расходный материал этого мира. Пустая оболочка для чужих зубов. Чувствую, как холод скользит по позвоночнику, и делаю ещё один глоток шевара – чтобы не дать этому холоду расползтись.
А потом – он.
Виктор. Моё «до».
Иногда его образ прорывается внезапно, как выпавшая из стопки фотография. Вот он сидит в офисе… нет, не в офисе – там, в галерее, в той проклятой мастерской, над этой проклятой картиной. Моей личной дырой в реальность.
Сейчас это просто холст. Схлопнувшийся портал, не ведущий никуда. Он касается его пальцами, изучает текстуру, словно пытается прочесть послание сквозь ткань полотна, если только достаточно сосредоточится. Он ведь невероятно упрямый. Он не сдастся. Правда?
А Григорий… Островский… этот идеальный, обтекаемый лжец с голосом, пропитанным бархатом и скрытым ядом – он вообще понимал, что творит? Где он взял эту картину? Чёрный рынок, тёмные комнаты, закрытые аукционы с тихими шепотками? Или это семейная реликвия, полученная вместе с фамильным проклятием? В центре всего этого снова я, и холст, ставший дверью, что больше никогда не откроется.
Пальцы слегка дрожат, кружка тихо звякает о край стола. Иногда мне кажется, что я вовсе не провалилась в картину, а просто неудачно оступилась, рухнув на бетонный пол московской галереи. И теперь я там, в какой-нибудь тихой стерильной палате, подключённая к аппаратам, видящая всё это странным затянувшимся сном. Такое бывает в кино. Не в реальной жизни, но кино – да, вполне возможно, с эффектным пробуждением за пять минут до титров.
– Виктор, – тихо шепчу в пустоту, не открывая глаз и почти не двигая губами, обращаясь к цифре на салфетке как к живому существу. – Если ты не ищешь меня, я очень на тебя обижусь.
Потому что я бы искала. Всегда. Даже если бы мир превратился в тонкую пластинку, окружённую абсолютным ничем.
Аккуратно кладу салфетку рядом с дневником Мастера и откидываюсь на стул. Наверное, выгляжу как законченная отшельница в своём углу, но мне нужна эта тишина. Повседневная суета рефектория – звон тарелок, тихий гул голосов, хлопки дверей – кажется издевательски далёкой и спокойной на фоне моей внутренней бури.
Тот самый дневник передо мной уже давно перестал быть просто книгой, он стал зеркалом, отражающим все ужасы и загадки этого мира. Взгляд спотыкается о знакомые строки, которые я перечитываю, будто они могут дать мне ответ:
«Явление, которое мы называем искажением Искры, становится всё более частым…»
Пальцы машинально поглаживают край страницы там, где Мастер описывает грядущее, а я в этих словах слышу отчаянное предупреждение:
«Искра сама по себе изменилась… Наши тела становятся неспособными удерживать её… Или же причина кроется в мире вокруг нас…»
Звучит до жути созвучно с событиями, свидетелем которых я сама стала. Землетрясения, лайры, странные болезни – неужели всё это звенья одной цепи? Я не могу отделаться от этого ощущения. Беру листок и начинаю делать заметки:
Искра становится нестабильной.
Тела носителей теряют связь с Искрой.
Возможное изменение структуры мира.
Разрозненные мысли и записи перед глазами формируют своеобразную мозаику, где одна деталь цепляет другую. Землетрясение, искажение Искры, чужие строчки Мастера, предупреждающие о грядущих переменах… Уж больно это похоже на части одного ужасающего сценария.
– А вдруг всё связано? – спрашиваю себя и машинально записываю:
Деградация Искры и природные катаклизмы: связь?
На мгновение карандаш застывает в руке. С какой стати мне в это ввязываться? Я не силестин, не страж, у меня нет Искры. Как я могу хоть что-то понять про энергию, которую никогда не ощущала?
Но… может, именно из-за этого у меня взгляд со стороны.
– Нет-нет, – стараюсь успокоиться. – Эти записи важны Инсоленсу, но не мне. Мой дом – совсем в другой реальности. Я просто должна завершить перевод и… всё.
Но упрямые слова Мастера продолжат звучать в голове:
«Если Искра будет продолжать искажаться, последствия станут необратимыми…»
Прикусываю губу и закрываю дневник со стуком, словно стараюсь запереть его пророчества внутри. Вот только я не уверена, что это лишь проблемы «местных». Я видела, как землетрясение едва не разрушило всё вокруг, и понимаю: если этот мир рушится, пока я здесь, меня он тоже зацепит.
Смотрю на витражи в глубине рефектория. Лучи закатного солнца пробиваются сквозь цветные стёкла, расплескивая на полу смутные тени – красивые, но зыбкие, как мои догадки. Если мир меняется, то что остаётся мне? Какая моя роль? – эта мысль стесняет дыхание.
Звуки рефектория – тихий, ленивый смех, перешёптывания и тонкий звон чашек – постепенно становятся лишь фоновой помехой, незначительным шорохом на краю сознания. Я не замечаю, как кто-то приближается к моему столу, пока знакомый, до обидного жизнерадостный голос не выбивает меня из мыслей:
– Анна, если ты пытаешься выглядеть ещё более трагично и одиноко, у меня плохие новости: это уже невозможно.
Поднимаю глаза и упираюсь взглядом в чуть взлохмаченные чёрные волосы, лукавую ухмылку и неизменный вызов в глазах. Мойра. Конечно же. Похоже, она специально тренирует свою способность появляться в самый неподходящий момент.
– Я не одинока, я мыслю, – сухо бросаю в ответ, но Мойра, даже не спрашивая разрешения, уже усаживается напротив. Она кладёт локти на стол и внимательно смотрит на меня.
– Да? А я-то подумала, что ты сражаешься с какими-то особенно жуткими демонами, – её взгляд коротко касается дневника, лежащего передо мной. – Что тебя так терзает сегодня?
Хмурюсь, стараясь выглядеть максимально скучно и неинтересно.
– Просто перевод, ничего серьёзного, – произношу осторожно, с ноткой безразличия, надеясь, что на этом разговор исчерпает себя.
– Ах, ну да, – театрально протягивает Мойра, не скрывая сарказма. – «Просто перевод». Как же. Ты, дорогая Анна, катастрофически недооцениваешь мою проницательность. У тебя в глазах написано, что это не просто перевод. Это тайна. Драма. Что-то из категории «не спрашивай меня, но пожалуйста, спроси ещё».
Невольно улыбаюсь – сдержанно, но улыбка всё же вырывается наружу, разбивая маску напряжения.
– Знаешь, ты напоминаешь мне одного человека, – говорю, надеясь сменить тему. – Он тоже не способен спокойно пройти мимо тех, кто выглядит несчастным.
– Позволь угадать, – ухмыляется она. – Это наш дорогой Элиот? Прирождённый спаситель всех слабых и обездоленных, предпочитающих страдать в гордом одиночестве?
Не могу сдержать смешок, киваю, чувствуя, как в голосе проскальзывает тёплая усталость.
– Именно. Он видит жертву повсюду, даже там, где её нет. Честно говоря, иногда это раздражает. Хотя я заметила, что и тебя он всегда держит на периферии зрения.
На мгновение её лицо застывает, едва заметно меняясь, а затем возвращается к привычному выражению насмешливой уверенности.
– Элиот такой. Если бы он был животным, точно стал бы вожаком стаи – всем помочь, всех спасти, даже тех, кто активно сопротивляется. В этом есть определённый шарм, конечно, но иногда ужасно утомляет. – Голос Мойры смягчается, теряя колючий подтекст, и я неожиданно чувствую, что в её словах проскальзывает неподдельная теплота.
– А как вы вообще познакомились? – вдруг спрашиваю, наклоняясь чуть вперёд. Любопытство – проклятие детективов, но что поделать, если оно сильнее меня. – Вы ведь давно друг друга знаете?
Мойра смотрит на меня, приподняв бровь, и на её лице медленно проступает улыбка – почти заговорщическая, с привкусом воспоминаний.
– Ох, это длинная история, – она демонстративно вздыхает, делая паузу. – Или, может, не такая уж и длинная. Просто нелепое стечение обстоятельств, хаос и случайность.
– Ну же, – мягко подталкиваю её, видя, что она сама не против. – Ты же явно хочешь рассказать.
Мойра картинно закатывает глаза, но потом сдаётся и, подперев подбородок рукой, чуть тише произносит:
– Это произошло в одной из провинций неподалёку от Этериса. Я занималась… одним небольшим делом. Назовём это так. Мне нужно было доставить артефакт в безопасное место, спрятать от тех, кто хотел использовать его в своих не самых благих целях.
Я чуть прищуриваюсь, улавливая интонацию, с которой обычно начинают истории о приключениях с неоднозначным финалом. Профессиональная деформация подсказывает: «одним небольшим делом» явно была какая-то авантюра.
– Всё шло довольно гладко, пока на моём пути не возникла группа патрульных стражей. Эти ребята были уверены, что я украла артефакт, хотя на самом деле я, скорее, его спасала. В общем, они не горели желанием разбираться в тонкостях моей мотивации. Начались угрозы, яркие вспышки Искры, кто-то даже начал изображать из себя бога грома. Обычно в таких ситуациях я выкручиваюсь без проблем, но тогда… Тогда что-то пошло совсем не так.
– Что именно? – не удерживаюсь я, наклоняясь ещё ближе.
Она слегка качает головой, словно взвешивая, стоит ли продолжать, но затем всё-таки произносит:
– Один из них оказался особенно упёртым и очень убедительным в своей настойчивости. Они собирались устроить допрос прямо там, на месте, что, знаешь ли, не входило в мои планы. Я уже мысленно попрощалась с собственным спокойствием, и тут появился он. Мой доблестный рыцарь на белом коне – Элиот.
Мойра смеётся тихо, с каким-то усталым теплом, будто сама не до конца верит в эту давнюю версию событий.
– Совершенно случайно. Он и его группа патрулировали район. Увидев, как меня окружили, он вмешался. Только вот вмешался он не с мечом или Искрой, а исключительно с речами.
– Речами? Серьёзно?
– Он вмешался, – продолжает Мойра чуть тише. – Потребовал отпустить меня, начал доказывать, что у них нет права на самосуд. Молодой, горячий, абсолютный идиот – и, конечно, абсолютно неподкупный. Я тогда подумала: идеалист. Проживёт недолго.
– Но прожил, – тихо вставляю я.
– Прожил. И знаешь, что? Они его послушали. Не потому, что он был силён или страшен. Просто… в его голосе было что-то такое, от чего даже закалённые стражи начинали чувствовать себя неловко. Как будто споришь не с человеком, а с самой совестью.
– И что было дальше? – спрашиваю я, не удержавшись от любопытства.
Мойра усмехается, явно довольная моим интересом:
– Дальше? Он подошёл ко мне, такой весь благородный и уверенный, и предложил сопроводить до безопасного места. Говорил, что я могла бы пострадать, если бы не его вмешательство. Конечно, я прекрасно бы справилась сама, но… – она улыбается чуть мягче, словно не желая до конца разрушать образ сильной и независимой. – Но кто я такая, чтобы лишать человека радости совершать геройские поступки?
– То есть, по сути, он тебя спас.
– Возможно. А может, это я спасла его от смертельной скуки учебного задания.
Улыбаюсь, но внутри чувствую, как странно щемит грудь – знакомое ощущение, когда за шутками слышишь совсем другие вещи. Настоящие. Тёплые, важные.
Вот так они и держатся друг за друга до сих пор.
Эта мысль приходит внезапно, как щелчок, и я даже удивляюсь своей собственной проницательности. Мойра – ветер, беспокойная, колючая, всегда готовая сорваться с места, если почувствует ловушку. Элиот – камень, тяжёлый и надёжный, вокруг которого она может кружить сколько угодно, но всё равно возвращается. Он не держит – просто стоит рядом, не позволяя рухнуть, даже когда она делает вид, что в этом не нуждается.
И самое странное – я их понимаю. Понимаю, потому что слишком хорошо знаю цену той странной связи, которая рождается не из обещаний и не из обязательств, а из выбора. Из того самого момента, когда кто-то вмешивается – не потому, что должен, а потому, что не может иначе. Как Виктор когда-то. Как сейчас… кто-то другой.
Вожак стаи и та, кто смеётся над самой идеей принадлежности к стае. И всё-таки они вместе.
– Спасибо, что рассказала, – тихо говорю, голос чуть тише, чем хотелось бы. Опускаю взгляд обратно на дневник, но страницы перед глазами плывут. Буквы не складываются в предложения. Мысли уже не о тексте. Они – о людях. О тех, кто вдруг, внезапно, стал значим.
– Ну а теперь твоя очередь, – вдруг произносит Мойра. Легко, почти весело. Словно предлагает сыграть в игру. – Расскажи что-нибудь о себе.
Поднимаю глаза. Этот вопрос бьёт куда-то в грудную клетку. Неожиданно сильно. Не от боли – от того, насколько я не готова. О себе?
Пальцы, до этого спокойно лежавшие на обложке дневника, непроизвольно напрягаются. Чувствую, как ногти чуть царапают кожу подушечек. Дрожь, крошечная, но настоящая, проходит по спине. Всё во мне сжимается.
– О… обо мне? – голос звучит тише, чем я хочу.
– Ну да, – Мойра пожимает плечами. – Мы всё время говорим о мире, об Искре, о каких-то угрозах и политиках. А я почти ничего не знаю о тебе. Неужели нечего рассказать?
Я отвожу взгляд. Конечно, есть что рассказать.
Например, про Виктора. Как мы работали вместе. Как он всё время пытался быть старшим братом, когда я вовсе не просила. Как вечно поправлял мои формулировки в отчётах, делал замечания насчёт логики, а потом всё равно оставлял мою версию – «потому что в ней есть характер». Как мы пили дешёвый кофе на заднем крыльце нашего офиса и обсуждали, что бы сделали с жизнью, если бы у нас была хотя бы неделя настоящей свободы.
Я могла бы рассказать, как однажды мы нашли пропавшего мальчика, которого искали пару недель. Он тогда сидел в подвале заброшенного склада, живой, но изломанный страхом и одиночеством. Мне было так страшно – не за себя, за него, за то, что можем не успеть, что всё это окажется зря. Я дрожала, когда мы подняли его наверх и вызвали скорую. А Виктор просто молча положил руку мне на плечо. Ни слова. Только ладонь – тёплая, тяжёлая. Всё. Мне этого хватило, чтобы не расплакаться прямо там.
Я могла бы сказать, что скучаю по нему. Что иногда ловлю себя на желании повернуться и сказать: «Вить, ты это видел?», но за спиной – только воздух.
Но как это объяснить здесь? Где у всех Искра, свои ритуалы и магические войны?
Я поднимаю глаза на Мойру. Ошибка. В её взгляде искреннее, почти дружелюбное ожидание. И именно это сбивает с толку. Разоружает.
И, кажется, я сдаюсь.
– Ладно, – выдыхаю. – Меня зовут Анна Волевская. Мне двадцать семь. Я из Москвы – это большой, холодный, шумный город. Там машины, пробки, кофейни на каждом углу. Я частный детектив. Мы с моим партнёром Виктором расследовали исчезновения – да, иногда прям по-настоящему: с прослушкой, допросами, тенями в окнах и подозреваемыми, которые врут, как дышат. Я умею читать по жестам, понимать, где ложь, а где паника. Я могу вскрыть замок, если нужно. И однажды я зашла в проклятую мастерскую с проклятой картиной. И провалилась в нее, не метафорически, а буквально. Теперь вот перевожу дневник какого-то безумного гения, который, судя по всему, предсказывает конец света. А ещё, возможно, у меня депривация сна, лёгкий посттравматический синдром, и я очень скучаю по кофе. И по человеку, который остался там. Всё понятно?
Пауза. Я выдыхаю.
В рефектории повисает напряжённая тишина. Мимо проходит кто-то из младших, с подносом и глазами, полными осторожности. Наверное, думает, что мы обсуждаем способы разрушения Вселенной
Мойра молчит. Долго. Смотрит на меня так, будто я только что призналась, что слышу цвета и питаюсь солнечным светом. Потом медленно моргает. Один раз. Второй.
– Ага, – наконец произносит она, почти ласково. – Я поняла.
А потом – её брови поднимаются до такого уровня, что, кажется, могут улететь в потолок. Она резко откидывается на спинку стула, хлопает себя ладонью по лбу… и начинает смеяться. Хрипло, как будто в ней взорвался клапан давления.
– Ужас… Анна… – выдыхает она сквозь смех. – Ты в своём уме? Нет, серьёзно… это же… ты только что выдала мне лучшую сумасшедшую легенду, которую я слышала с тех пор, как один парень уверял, что его тень ворует у него носки.
Я сдержанно хмыкаю. Ну да. Знала, на что иду.
– А я ведь… – она делает ещё один вдох, уже сбившись от смеха, и смотрит на меня с обидой. Настоящей, детской. – Я ведь надеялась, что ты расскажешь мне что-то нормальное! Ну там, не знаю… про брата, с которым ты играла в детстве. Про первую любовь, про… не знаю… хотя бы неловкий поцелуй. А не вот это – «я частный детектив, провалилась в холст и … какой там у тебя синдром?»
Я выдыхаю. Медленно, с неожиданным облегчением, будто разжала что-то в груди. Она смеётся – и не верит. И, наверное, это даже к лучшему. Проще. Безопаснее. Оставим всё фантастическое за скобками.
– Ну, извини, – тихо произношу я, глядя на стол, где холодеет остаток шевара, – первый поцелуй был на заднем дворе… службы городского дозора. Ночной обход, весенний дождь. Я пахла настойкой из перелётных ягод и гарью от костров, он – дешёвым одеколоном и упрямством. Подойдёт?
Мойра прищуривается. В её глазах – озорство, но и тёплый интерес.
– Более чем, – говорит она с улыбкой. – Звучит почти романтично. По-Кадорски.
– Там вообще всё было по-Кадорски, – усмехаюсь я. – Сырой камень под ногами, стены, исписанные мелом – кто-то вечно оставлял нелепые послания, угрозы или признания в любви.
Мойра хмыкает.
– Главное, чтобы без лайров. Всё остальное – детали.
И вдруг – движение. Её ладонь накрывает мою. Просто, без нажима. Как будто говорит: «Я здесь. Не спрашиваю, не проверяю. Просто – здесь».
И я чувствую это – не прикосновение, а тот самый смысл, который за ним. Как дыхание рядом в тёмной комнате, как сигнал: «Я не против, если ты останешься». И в этом жесте – больше поддержки, чем во всех заверениях Аластора, во всей невесомой вежливости Элиота, даже во всей кричащей живости Янгуса.
Мы сидим так несколько мгновений. Моя рука под её рукой, дневник сдвинут в сторону, и весь Инсоленс, со своими тенями и тайнами, будто на время замирает. Не исчезает – просто замирает. Как утренний туман, которого не видно, но который всё ещё холодит кожу.
– Пойдём отсюда, – тихо говорит она. – Шевар остыл, свою книжку ты всё равно сегодня не победишь. Да и мне надо придумать, как переплюнуть твою историю с холстом. Чтобы не остаться в должниках.
Я улыбаюсь. По-настоящему. Впервые за утро.
– Удачи, – говорю. – Это будет сложно.
– Я люблю сложные задачи, – бросает Мойра и встаёт. Жест быстрый, привычный, почти боевой. – К тому же… ты теперь официально принята.
– Куда?
Она оглядывается через плечо, в глазах вспыхивает тот самый живой огонь:
– В нашу странную, хрупкую, очень неформальную стаю.
Поднимаюсь вслед за ней. Плечи ноют после долгого сидения, но внутри появляется неожиданная лёгкость – словно после ночной грозы, когда воздух пахнет мокрой землёй и чем-то ещё, новым, неразгаданным.
Мы выходим из рефектория вместе.
Вожак стаи – и та, кто всегда смеялась над самой идеей принадлежности к стае.
И всё-таки – вместе.
