Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"
Автор книги: Цитианка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)
– Моё дело. Моя ответственность, – повторяю, как заклинание, уже собираясь отойти к выходу. Но в этот миг я слышу шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся к двери.
Нет, нет, нет…
Застываю: лицо заливает жаром, а сердце точно проваливается в пятки. Тело опережает разум – я пулей мчусь к стоящему у стены шкафу, прячусь за ним, едва успеваю укрыться, как дверь открывается.
Входит Аластор. Его походка привычно спокойная, но по напряжённости плеч вижу: он вымотан. Волосы чуть растрёпаны, а лицо хмурое, словно затенено усталостью. Однако даже усталость не убирает ту величественную силу, исходящую от него.
Задерживаю дыхание, быстро завожу дневник за спину, будто этим жестом смогу спрятать не только его, но и свою вину. Прижимаю к пояснице – остро ощущая шероховатость обложки и то, как сильно бьётся сердце. Смотрю, как он начинает снимать форму. Сначала – перчатки: стягивает медленно, по одному пальцу, и кладёт на край стола. Потом – плащ, сдвигает с плеч с движением, в котором сквозит усталость, и вешает на крючок у двери. Следом – удлинённый китель, тёмный, с рельефным символом Искры на груди. Расстёгивает его медленно, движениями выученными, механическими, как будто делал это тысячу раз – и ещё тысячу раз сделает.
Оставшись в рубашке и брюках, он вытягивает руки, снимая напряжение с мышц. Мне не оторвать взгляд: под тонкой тканью обрисовывается его фигура, а волосы, чуть отросшие, падают на лоб. Я моргаю, в голове мелькает: Что я делаю, почему я смотрю на него так?..
Прикусываю внутреннюю сторону щеки, отчаянно стараясь не шуметь дыханием. Даже собственное сердце стучит слишком громко. Хочу отвернуться, но не могу. Он слишком живой сейчас. Слишком близко. И слишком… красив.
– Анна, – произносит он вдруг, не оборачиваясь. – Думаешь, я не чувствую, что ты здесь?
Сердце у меня замирает. Делаю полшага назад, но он уже поворачивается ко мне. Взгляд холодный и пронзительный, точно он знал всё с самого начала.
– Что ты делаешь в моём кабинете?
От страха и адреналина у меня сбивается дыхание. Книжный шкаф упирается в спину, пути отступления нет. Я пытаюсь собрать мысли воедино. Аластор… он способен понять всё за пару секунд, и я не могу его обмануть.
– Я… – начинаю тихо, но голос дрожит.
Он подходит ближе, смотрит прямо в глаза. Взгляд острый, словно проникает вглубь меня, выуживая все тайны. Мне кажется, на лице у меня написано моё преступление, а сердце колотится так, что, наверное, слышно в соседней комнате. Я понимаю, что любой звук, любое слово – и он перестанет быть человеком, перестанет быть даже Аластором. Станет авриалом в самом худшем смысле. Стезар на моей шее – не украшение, не память, не символ доверия. Это петля. И если я скажу что-то не то, эта петля затянется. Слишком быстро.
– Анна, – повторяет он почти шёпотом. – Ты что-то держишь за спиной, не так ли?
Чувствую – стезар на шее будто стягивается. Серебро давит, дыхание сбивается, язык становится деревянным. Я должна соврать. Должна выкрутиться. Но я застываю, не могу ни вдохнуть, ни отвести взгляд – ни от его глаз, ни от того, как рубашка облегает плечи, как ткань цепляется за кожу, как ворот расстёгнут, обнажая ямку у горла.
Я прикусываю губу, ловлю себя на том, что хочу знать, что прячется под этой рубашкой. Как пахнет его кожа. Как его руки держат, когда никто не видит.
Стоп, стоп, Анна. Ты с ума сошла? Сейчас? Здесь? Когда всё висит на волоске, а дневник – горящее пятно в ладонях, улика, за которую можно сгореть дотла? Не сейчас. Никогда.
Но мысли не слушаются, упрямо бегут по его телу: по рукам, что обхватили бы меня целиком, по линии ключиц, по губам – неестественно мягким на фоне всей его собранности, на фоне этой военной точности во всём.
Если я сейчас попытаюсь убежать – он меня остановит. Искрой, или сам – не важно, всё равно остановит. Если скажу о дневнике – всё, прощай, Анна, хватит сыгранных ролей, времени мало, а стезар на горле готов хрустнуть в любой момент.
Я пытаюсь дышать. Пальцы судорожно вжимаются в обложку. Всё тело в дрожи – от страха, да, но и от чего-то другого, жаркого, раскалённого под кожей. Смотрю на него, на эту линию губ, на тёмные, упрямо падающие на лоб волосы, и понимаю – всё равно не спасусь ни ложью, ни бегством. И делаю то, чего сама от себя не жду, не потому что хочу сдаться, а чтобы сбить его с толку, выиграть себе секунду.
– Простите… – выдыхаю так тихо, что сама едва слышу, а потом, не отпуская дневник, делаю шаг вперёд, поднимаюсь на носки – и ловлю его губы – неожиданно смело, резко, почти агрессивно. Сердце вырывается из грудной клетки, бешено, без порядка, страх в голове вопит: Ты сошла с ума, Анна, немедленно остановись!
Но я не слушаю. Уже поздно. Я уже внутри этого безумия.
Всё идёт не так, как я ожидала, и, кажется, я это понимаю уже в тот самый миг, когда его губы встречают мои – не отстранённо, не холодно, а с почти невыносимой, тяжелой тишиной. В голове мчится одна-единственная мысль – я хотела лишь сбить его с толку, дать себе шанс на бегство, украсть себе эти секунды, пока он ошеломлён, пока его мысли путаются между подозрением, злостью и – чем ещё? – может быть, даже чем-то похожим на боль.
Он не даёт мне даже шанса отступить. Всё происходит так быстро, что я не успеваю даже опомниться, – рука обхватывает затылок, горячая, сильная, вторая ложится на талию, прижимая к себе. Его пальцы проходят по моей шее, по прядям волос, и внутри меня что-то с глухим треском ломается, потому что я, кажется, никогда не была настолько близко к нему – к человеку, которого, если быть честной, я хотела бы обмануть и спасти одновременно.
Его губы становятся требовательнее, рука на затылке не отпускает, наоборот, тянет сильнее, вторгается в мой воздух. Я хочу вырваться – хочу или должна? – но не могу: жар разливается по телу, всё затопляет одна мысль – это случается на самом деле.
И тут он подхватывает меня на руки, я вскрикиваю, но звук тут же тонет в поцелуе. Он усаживает меня на стол, сметая бумаги, карты и всё остальное. Сердце бьётся так, что я едва успеваю дышать. Его ладонь скользит вдоль талии, прижимая меня к себе ближе, плотнее, другой рукой он всё так же держит меня за затылок, как будто боится, что я исчезну, если отпустит хоть на мгновение. В этот момент внутри меня что-то обрывается, как тонкая струна – вся сложная математика страха, желания, отчаяния, напряжения разом схлопывается до одной острой мысли: я хочу этого так же остро, как он. Мой организм откликается сам, без моего участия, волна жара катится вниз по позвоночнику, бедра непроизвольно сжимаются, дыхание сбивается.
Но потом – резкий укол реальности. Мозг, наконец, пробивается сквозь жар: времени нет. Совсем нет.
Я не могу позволить себе раствориться в нём, позволить себе забыть, что стезар на шее, что дневник прижат между спиной и столешницей, что ещё секунда – и я не смогу уйти. Всё, что я должна сделать – не здесь, не сейчас, не с ним. Мне нельзя позволить себе остаться, даже если тело отчаянно просит другого.
Я резко отвожу лицо, задыхаясь. Аластор останавливается, его губы находятся всего в нескольких сантиметрах. Серые глаза сверкают в полумраке.
– Анна…
Не даю ему договорить – выскальзываю из его рук, пока он ошеломлён. Мои ноги касаются пола, и я бегу к двери, цепляясь за дневник, за собственную дрожь, за последнее чувство контроля. Выхожу – почти выпадаю – в коридор, слышу своё имя, отозвавшееся эхом, но не позволяю себе обернуться. Если остановлюсь хоть на секунду – не уйду уже никогда.
Бегу. Сквозь тяжёлый воздух, сквозь невозможное желание, сквозь всё, что могла бы потерять и всё, что должна сделать. Потому что сейчас мне нужна не страсть, а шанс – один на миллион – спасти себя и тех, за кого я в ответе.
Забегаю в свою комнату, останавливаюсь, опираясь на стол. Дыхание хриплое, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Я провожу рукой по губам, они всё ещё горят от его прикосновений, от тех слов, что он не успел сказать. От того, чего я сама не успела понять.
– Нет, – шепчу, прогоняя наваждение. – Не время, думать об этом.
Кладу дневник на стол. Этот маленький предмет – моя цель, то, ради чего я всё затеяла.
Не думать. Не размышлять. Только действовать.
***
Я иду – нет, не иду, а двигаюсь, будто по кромке холодной воды, по инерции, не чувствуя ни ног, ни собственных мыслей, только этот ледяной стезар, который дышит вместе со мной, сверлит кожу и забирает у меня каждый шаг. Снаружи, во дворе Коллегии, ночь кажется ещё глуше и плотнее, чем была час назад: фонари мутные, как будто не светят, а только подчеркивают тьму, трава мокрая, ветер сырой, все вокруг липкое, вязкое, как наваждение. Беседка стоит на том же месте, но теперь я замечаю, как дрожат мои пальцы, как скользит по позвоночнику липкая струйка пота. Дневник сжимается в руке до боли – вся моя жизнь и всё, что я успела потерять, зажато в переплёте.
Тень появляется будто из воздуха – не человек, а сгусток ночи, вырезанный из самой тьмы. Всё во мне сжимается, но я держу дневник крепче, иду вперёд, не позволяю себе ни одного шага назад.
– Ты опоздала, – его голос шершавый, усталый, почти насмешливый. Я не знаю, сколько он ждал. Может быть, вечность. Может – ни секунды. Замираю в двух шагах, не давая себе права выглядеть слабой.
– Ты просил – я пришла, – голос выходит хриплым, но твёрдым. – И у меня есть дневник.
Он делает шаг вперёд. Лицо его по-прежнему скрыто, только губы выхватывает свет фонаря – острые, сухие, растянуты в хищной полуулыбке.
– Покажи.
Я медленно протягиваю дневник, но не отпускаю. Он склоняет голову, рассматривает переплёт, оценивает вес, запах, может быть – чувствует мою дрожь. Вся его поза говорит о нетерпении, о хищном ожидании.
– Ты знаешь, что отдаёшь? – спрашивает он вдруг. – Знаешь, что это не просто дневник. Это смерть для кого-то или спасение.
Меня трясёт, но я не позволяю себе отступить.
– Я знаю только одно. Ты поставил мне на шею петлю и вынудил украсть у человека, который… который доверяет мне. И всё это ради книги, в которой, возможно, нет ничего, кроме отчаяния и ошибок.
Он смеётся. Низко, почти беззвучно, – смех сухой, как скрежет песка по стеклу. Не веселье, не насмешка – просто подтверждение того, что всё идёт, как должно.
– Ты удивительно честна, – произносит он с ленцой. – Но честность не поможет тебе, если стезар затянется.
Он протягивает руку, ладонь большая, в перчатке, но пальцы не дрожат – ни страха, ни сомнения. Я не могу больше тянуть – отдаю ему дневник, почти бросаю в руки, как раскалённый камень.
– Вот он. Всё, чего ты хотел. Теперь сними этот чёртов ошейник. Я выполнила свою часть, ты выполняй свою.
Он не отвечает сразу. Пальцы легко сжимают переплёт, он не торопится убирать дневник за пазуху, не спешит исчезнуть в темноте. Он открывает его прямо здесь, при мне, нетерпеливо, грубо пролистывает страницы, выхватывая отдельные фразы, чертежи, записи Мастера. Следит, чтобы всё совпадало, чтобы не обманула. Пальцы у него цепкие, движение резкое, как у человека, который всегда держал в руках оружие, а не книги. А я стою напротив, держусь за шею, словно могу сама ослабить стезар. Воздух глотается рвано, злость и отчаяние смешиваются в горле.
– Доволен? – выплёвываю, не заботясь, как звучит голос. – Забирай, только отпусти меня наконец.
Он медлит, не поднимая глаз. Дневник почти исчезает в складках его плаща.
– Нет. Пока нет. Ты слишком ценная, чтобы вот так просто отпускать тебя.
Слова падают между нами, как лёд в воду – с резким, окончательным звуком. Я слышу их, но не понимаю сразу. Что значит – «нет»? Он… не собирается снимать стезар?
– Что? – спрашиваю тихо, потому что иначе – закричу. – Ты обещал. Сказал – принесу дневник, и ты снимешь. Это была сделка. Сделка!
– Я не лгал, – лениво произносит он, будто уговаривает не меня, а сам себя. – Я просто… передумал.
Делаю шаг вперёд. Не из храбрости – из ярости. Внутри всё пылает: лицо, грудь, пальцы. У меня дрожит голос, дрожит воздух вокруг, и даже небо, кажется, дрожит вместе со мной.
– Ты не имеешь права. Я не твоя. Я не вещь. Я…
– Но ты носишь мой знак, – перебивает он, чуть наклоняя голову. – А значит – принадлежишь. Пока я так решаю.
В этот момент во мне всё разрывается на две части – одна хочет броситься на него, выцарапать дневник, вырвать из рук, вцепиться в горло, плевать на Искру, на боль, на последствия; вторая – парализована, осознаёт всю беспомощность. Я делаю шаг, но он мгновенно отступает, вытягивает руку в мою сторону, будто угрожает ещё сильнее.
– Не делай глупостей. Одно движение – и ты…
– Отойди от неё!
Голос разрывает воздух, как вспышка Искры в кромешной тьме. Низкий, твёрдый, не гневный – безапелляционный. Я поворачиваюсь резко, почти падая на влажную траву, не веря ушам.
Он стоит там. На границе света и мрака. Не тень, не призрак, не шёпот совести – Аластор. Прямо. Здесь. Сейчас.
Мужчина в плаще замирает, не сразу оборачивается. Тело его напряжено, рука чуть дрожит – впервые я вижу в нём тень нерешительности.
– Не делай глупостей, авриал. Её жизнь теперь зависит от моего решения. Один неверный шаг – и она умрёт.
Аластор замирает – я вижу, как в его лице проступает не просто злость, а что-то гораздо опаснее: непонимание, уязвимость, которую он всегда скрывал.
– Что ты сделал?
– То, чего ты не ожидаешь, – почти весело отвечает незнакомец. И вдруг, не давая времени на ответ, щёлкает пальцами.
Всё случается мгновенно. Стезар на шее сжимается, словно ледяная рука сдавливает горло. Воздух вырывается из лёгких, я хватаюсь за металл, но он всё сильнее. Мир дергается, мутнеет – я слышу только, как собственная кровь гудит в ушах.
Где-то сквозь мрак, в отдалении, слышу голос Аластора – яростный, панический, не похожий на него:
– Анна! Нет, не смей…
Но незнакомец уже исчезает в темноте – быстрый, как вспышка, оставляя меня на грани между жизнью и смертью.
Я падаю на колени. Всё сужается до одного: удушье, боль, сталь на коже, чужая сила внутри. Мир качается, отступает – и тут я чувствую, как руки Аластора оказываются на моей шее – горячие, живые, с отчаянной силой в каждом движении. Слышу его голос сквозь рваное, невыносимое удушье – низкий, хриплый, больше похожий на рычание зверя, чем на речь человека:
– Держись, слышишь? Держись, я с тобой, я не позволю…
Он срывает перчатки, сбрасывает их на землю, пальцы вцепляются в металлический обруч, будто в проклятую ловушку, пытается разжать, разломать, сдвинуть хоть на миллиметр. Стезар врезается в кожу, железо сжимает горло, и я едва слышу свой хрип.
– Дыши. Дыши, слышишь? – Его голос срывается, а пальцы всё сильнее, всё глубже впиваются между металлом и кожей, уже до крови, до царапин. Он не отпускает – словно если перестанет бороться, я исчезну прямо у него в руках.
На миг ему удаётся разжать обруч – на крохотный просвет, ровно на один вдох. Я судорожно вдыхаю, ощущая вкус жизни, но стезар тут же снова замыкается, сильнее, чем раньше.
Мир дрожит, пульсирует в красном, всё исчезает, остаётся только жар его ладоней и сдавленный хрип, который уже не похож на дыхание.
– Нет, – шепчет он, совсем рядом, и я вижу его глаза – впервые по-настоящему испуганные, безмерно живые, наполненные болью. – Ты не уйдёшь. Не сейчас. Я не позволю, Анна. Я не позволю тебе умереть, слышишь!
Чувствую, как силы уходят, будто что-то мягко, неумолимо вымывает меня изнутри. Перед глазами темнеет, всё сужается до точки. Я хочу что-то сказать – но язык не слушается, губы не открываются.
В этот момент странным образом становится легко. Вдруг я больше не боюсь – не страха, не боли, не Аластора, не этой ночи. Всё вокруг размывается, становится тёплым, как в детстве, когда ещё можно было поверить, что никто не бросит.
Виктор, прости. Мойра, Элиот… я не успела. Аластор…
Последнее, что чувствую – его руки. Горячие, сжимают меня, не отпускают. Последнее, что слышу – его голос, такой неуверенный, чужой, полный ненависти к себе:
– Не уходи. Не смей уходить, Анна. Пожалуйста…
Хочу улыбнуться, сказать, что всё нормально – что мне уже не больно. Но ничего не выходит. Я растворяюсь в темноте, принимая её, как прощение.
Глава 31
Аластор
Я держу её, сжимаю этот проклятый стезар так, что ногти ломаются, кожа содрана до крови. Металл поддаётся на долю секунды – слышу её судорожный вдох, такой жадный, будто в нём вся её жизнь. Но кольцо снова стягивается. Горло у Анны уже синеет, она захлёбывается тишиной, зрачки уползают в небытие.
– Нет, нет, нет, – я прижимаю её к себе, забывая обо всём, кроме этого хрупкого тела, тяжёлого, как наказание.
Внутри – крик, но он не выходит наружу. Только действие. Выхватываю из внутреннего кармана ручку – старую, стальную, тяжелую, ту самую, которой подписывал приказы на смерть и на жизнь. Держу её, как скальпель. Я всё ещё сомневаюсь – сердце хочет кричать, руки уже знают, что делать.
Секунду ищу взглядом ту впадину под ошейником – ниже, там, где мембрана тоньше, где, если повезёт, пройду между вен. Всё бессмысленно – если не сделать, она задохнётся. Если сделать – может умереть от крови. Нет правильного выбора.
Левая рука тянется к шее – фиксирую место, большим пальцем прочерчиваю линию, правая сжимает ручку так, что суставы белеют. В этот момент я больше не командир, не человек. Я инструмент, я решение, я – чужой шанс на жизнь, не имеющий права на ошибку.
– Прости…
Готовлюсь. Вдох. Пальцы нацелены. Движение…
– Авриал Аластор, стойте!
Голос. Резкий, как плеть. Оборачиваюсь – и вижу Мойру. Она несётся через сад, лицо белое, глаза горят.
– Не смей к ней приближаться, – рычу я.
Но Мойра не слушает угроз, она уже здесь – резко опускается на колени рядом, руки быстрые, движения резкие, как у лекаря на поле боя.
– Я могу снять его! Дайте мне место. Сейчас!
Я едва отпускаю Анну, держу её рядом, вся Искра во мне готова рвануться наружу.
– Один неверный жест – и ты труп, – срывается у меня сквозь зубы.
Мойра уже возится с замком, пальцы летают по стезару. Она что-то шепчет сквозь зубы, ладони светятся тусклым внутренним светом, и вот – резкий щелчок, металлический обруч раскрывается. Я слышу, как он падает на землю с тупым звуком, словно сброшенные кандалы. Но Анна по-прежнему не дышит. Мойра касается ладонью её груди, вторую кладёт на висок – и через пальцы вспыхивает мягкое, тёплое свечение. Не свет – дыхание Искры. Чувствую, как в воздухе разливается напряжение: тонкая вибрация, не похожая на магию, – волна жизни, будто сама природа втягивает воздух в лёгкие Анны.
– Дыши… ― шепчет Мойра, а Искра струится сквозь её руки, переливается золотистым, жужжащим током, словно вытаскивает Анну из глубины, возвращает в тело. Никаких слов, только движение, дыхание, энергия.
Анна рвётся вдохнуть, с трудом хватает воздух, потом начинает кашлять, захлёбываясь жизнью. Слёзы и злость перемешались в этом хриплом дыхании. Она жива.
Я не отпускаю её руку. Я должен чувствовать – пульс под пальцами, тепло, вибрацию жизни. Стезар валяется в траве, осколок всего, что чуть не убило её. Я хочу растоптать его, стереть в пыль, но всё внимание уходит на Анну.
– Дыши, – шепчу почти не слышно, – дыши, я здесь. Всё кончилось.
Лишь когда убеждаюсь, что она в сознании, только тогда отпускаю, поднимаю голову. Передо мной стоит Мойра. Глаза горят, лицо белое, губы трясутся, руки испачканы в крови и искре – не только её, не только Анны. Она смотрит на меня – не просит пощады, не молчит, не боится.
Вся злость, всё, что копилось, выходит одним движением.
Я поднимаюсь и, не раздумывая, одним жестом прижимаю её к дереву – крепко, жёстко, удерживая за плечи. Искра внутри вскипает, готовая прорваться в любой момент.
– Ты предательница, – рву голосом, каждое слово выходит сквозь зубы. – Ты служишь Братству Пепла. Ты сдала её!
Она тяжело дышит, едва держится на ногах, но не пытается отстраниться.
– Авриал Аластор… Я спасла её. Я… предала Братство… Я выбрала Анну.
– Ты выбрала? – повторяю, сжимая её сильнее. – Ты выбрала сдать нас ради их проклятых секретов, ради чумы? И думаешь, я отпущу тебя?
Голос хрустит в груди, во рту горечь, пальцы сжимают сильнее. Чувствую, как под ладонью дрожит её кость, как Искра в ней цепляется за жизнь – точно так же, как я только что цеплялся за дыхание Анны.
Мойра не отводит взгляда. Она из тех, кто привык идти на боль – и принимать её.
– Я спасла Анну. Не ради Братства. Ради неё. Ради себя. Ради того, чтобы хоть раз поступить правильно, даже если все остальные решат, что это предательство.
Чувствую, как меня начинает трясти – не от ярости уже, а от усталости, от страха, который не отпускает. Внутри Искра будто выворачивает мне грудную клетку, всё тело гудит одним требованием: накажи, накажи, накажи…
– Ты угроза, Мойра. А без Искры ты станешь никем.
Смотрю на неё сверху вниз, сдавливаю плечи, чувствую, как под кожей у меня начинает копиться ледяное давление – тяжёлая, неподатливая, но неотвратимая сила. Внутри всё сжимается, собирается в точку: сжечь Искру, чтобы она больше никогда не могла ни предать, ни спасти, ни вмешаться. Только тень, только оболочка, только память о том, кем была.
– Я не дам тебе второго шанса.
Мойра даже не моргает. В её взгляде нет ни страха, ни мольбы, ни жалости к себе. Только усталость – горькая, безнадежная, почти принимающая. Она чуть склоняет голову, как будто слышит приговор, который ожидала всю жизнь.
Поднимаю руку, Искра собирается в ладони, готовая выжечь, разомкнуть внутри неё всю силу – и оставить Мойру пустой, беспомощной. Мои пальцы касаются её виска – я уже ощущаю дрожание Искры под кожей, почти чувствую, как энергия готова сорваться с меня, прорваться вглубь, вырвать у неё силу…
И тут меня резко отталкивает вбок – короткий, резкий удар.
Оборачиваюсь – и вижу Анну. Она держится слабо, тело дрожит, но в глазах – пламя, ярость, жизнь. Она встаёт между мной и Мойрой, грудью вперёд, словно пытается заслонить её собой, хотя едва стоит на ногах.
– Не трогайте её, – хрипит она, глядя мне прямо в глаза. – Не смейте, авриал Аластор. Не сейчас.
Мойра жадно ловит воздух, а я не понимаю, что происходит. В груди всё ещё пульсирует жгучая ярость, ладонь горит – так и не отпустила Искру, не дорвалась до чужого сердца. Анна стоит передо мной, дышит прерывисто, будто удерживает на себе сразу всю тяжесть этого мира.
– Что ты делаешь, Анна? Мойра – враг. Она могла убить тебя.
– Она меня спасла. Вы этого не видите?
Смотрю на Мойру и всё во мне ноет, гудит, требует конца – наказания, очищения, какого угодно решения, лишь бы только избавиться от этого наэлектризованного ужаса внутри.
– Ты защищаешь её, – выдавливаю, ощущая, как в голосе проступает что-то новое, невыносимое. – Даже сейчас, после всего? Ты не знаешь, что она могла сделать.
Анна трясёт головой, коротко и упрямо, и я вдруг вижу в ней ту отчаянную правду, которую всегда боялся признать – она готова бороться за любого, даже если этот любой чуть не разрушил всё, что мы строили.
– Она могла, но не сделала. Если бы не Мойра, я бы сейчас… – она не договаривает, но смысл я слышу ясно. Без неё – ничего бы не было. Ни меня, ни этой минуты, ни нашего разговора.
– Ты можешь пожалеть о том, что защищаешь её, Анна. Иногда предательство возвращается к тем, кто не готов его видеть.
– Я не знаю всего, но знаю главное. Она спасла меня, авриал Аластор. Не из жалости, не по приказу, а потому что не смогла поступить иначе. И иногда этого достаточно.
Смотрю на Анну, на её упрямство, на то, как она заслоняет собой Мойру, – и впервые за долгое время чувствую себя не авриалом, не командиром, а просто человеком, у которого в руках слишком много власти и слишком мало ответов. Я ищу в её лице хоть тень сомнения, хоть желание уступить мне, – но её решимость непрошибаема. В этом упрямстве, в этой уязвимости – вся её суть. Она держит мой взгляд, не моргает, будто не боится, что я снова сорвусь.
Поворачиваюсь к Мойре, вижу её взгляд: не жалобный, не дерзкий – пустой, будто все решения она уже приняла и дальше только принимать то, что я сделаю.
– Ты знаешь, что будет, если я отпущу тебя? – говорю медленно, каждое слово – как камень в горло. – Ты снова исчезнешь, и кто тогда скажет, кем ты была на самом деле? Анна думает, что знает тебя, но я видел таких, как ты. Я не верю ни в искупление, ни в новые выборы. Я верю только в то, что зло возвращается, если его не добить.
Мойра слабо улыбается, взгляд у неё усталый, почти благодарный.
– Я не прошу верить, авриал Аластор. Просто дайте мне уйти. Сегодня – этого хватит.
Я медлю, во мне всё спорит: Искра требует справедливости, долг требует крови, но что-то ломается, едва уловимо, прямо сейчас. Я отступаю – медленно, будто сам себе не верю. Мойра тяжело выдыхает, медленно, не делая лишних движений. Смотрю ей в лицо, запоминаю это выражение: смесь боли, свободы, и какой-то слепой решимости.
– Сейчас у тебя есть шанс уйти. Беги, Мойра. Исчезни. Если я ещё раз увижу тебя рядом с Коллегией – убью без промедления.
Она не отвечает. Просто уходит – медленно, без оглядки, исчезая в чёрной пустоте сада.
Слышу дыхание Анны – рваное, тяжёлое, будто она выдыхает весь страх, накопившийся за эти минуты. И вдруг замечаю: на шее у неё багровая полоса, кожа содрана, чуть опухла, местами проступает кровь. След от ошейника – словно клеймо, не стереть, не скрыть.
Меня скручивает изнутри. Протягиваю руку – неуверенно, почти боясь дотронуться. Кончиками пальцев едва касаюсь этой раны, чувствую тепло её кожи, влажное, пульсирующее, как в самом центре живой боли. На месте кольца остаётся след – страшнее любых ран, что я видел на поле боя. Здесь – моя вина, моя слепота, мой страх не успеть. Этот металл врезался не только в плоть, но в самую суть всего, что между нами было.
– Прости, – выдыхаю глухо, как-то не по-авриальски. – Это не должно было случиться.
Анна дрожит – не только от боли, но и от усталости, которую ничем не заглушить. Она пытается выпрямиться, но плечи опускаются, тело снова чуть клонится вперёд, будто ей нужна опора, чтобы устоять. Я едва успеваю подхватить, держу за локти, чтобы она не рухнула.
– Всё в порядке, – шепчет она, но голос хриплый, неубедительный. – Жива – и то хорошо. Мойра… она спасла, авриал Аластор. Она правда…
– Не говори сейчас, – говорю чуть тише, чем обычно. Вынимаю из внутреннего кармана платок и осторожно промакиваю следы крови на её шее. Она вздрагивает – болезненно, но не отстраняется. Делаю всё медленно, чтобы не причинить лишней боли. Каждый раз, когда её кожа содрогается под моей рукой, будто бы сжимается и моя грудная клетка.
– Вы не должны были… – начинает она, но тут же сбивается, переводит дыхание. – Не должны были выбирать между местью и доверием. Я не позволю вам убивать за меня, даже если это кажется правильным.
Смотрю на неё, и внутри всё стекает в одну точку – желание защитить, удержать, не потерять. Это опасное желание, потому что оно сильнее долга, сильнее меня самого.
– Ты не даёшь мне выбора, Анна, – шепчу так, чтобы никто, кроме неё, не услышал. – Когда речь идёт о тебе – я уже не умею быть только авриалом.
Смотрю на этот багровый след, на её упрямое лицо, на то, как она прячет слёзы, и понимаю: доверие между нами – не броня, не долг, не угроза. Оно тонкое, как эта кожа под стезаром, но держит сильнее любого приказа. Сегодня оно спасло всех нас – а завтра, возможно, уничтожит.
– Тебе нужно к Янгусу. Он всё обработает, снимет боль.
Анна слегка отстраняется, и я чувствую, как под моими пальцами сжимается её плечо. Она слабо улыбается, и этот жест почему-то разрезает меня сильнее, чем любой упрёк.
– Нет, – шепчет тихо, сипло, голос будто на изломе. – Не сейчас. Не могу. Это же Янгус… Он начнёт задавать вопросы… а я сейчас… я не готова отвечать.Голос у неё хриплый, в нем – столько усталости, что хочется прижать её к себе, забрать хоть часть этой боли.
– Ты едва не погибла, тебе нельзя…
– Не надо, – перебивает она, и я слышу – в этом столько усталости, столько оглушающей внутренней тишины, что мне самому становится не по себе.
Я на секунду просто стою и не знаю, что ещё сказать, поэтому выбираю простое:
– Позволь хотя бы проводить тебя до комнаты.
Анна молчит дольше обычного, но кивает. Мы идём рядом, шаг за шагом по ночному саду, по липкой, мокрой траве, по теням, которые цепляются за ноги, будто пытаются удержать, не отпустить обратно – в свет, в стены Коллегии, в привычный порядок. Я иду чуть позади, чтобы быть готовым поймать, если она оступится, чтобы не спугнуть это хрупкое, дрожащее равновесие, что держит её сейчас на ногах.
Внутри всё ещё гудит страх – за неё, за себя, за то, что слишком долго тянул с простыми словами, слишком долго позволял себе быть не тем, кем должен. Я не спрашиваю, о чём она думает, но чувствую – у каждого из нас сейчас слишком много невыносимого: недосказанного, неудобного, почти опасного. Тишина между нами – как поле боя: каждое слово, как шаг по минному полю.
Мы останавливаемся у двери её комнаты. Она поворачивается ко мне, опирается о косяк, на секунду прячет лицо в тени – будто собирается с силами, будто внутри неё сжимаются все остатки упрямства и боли. И вдруг выдыхает – слишком резко, как после долгой задержки дыхания:
– Я… хочу поговорить. О том, что случилось.
Я замираю, вспоминая – всё, что было ещё чуть больше часа назад: её губы, жаркое прикосновение, как она вдруг… поцеловала меня, и как я позволил этому случиться, как не остановился – а, наоборот, едва не…
– Ты о… том поцелуе?
Анна отводит взгляд, щёки заливает румянец – не тот, который бывает от стыда или смущения, а тот, который говорит, что внутри всё слишком остро. Она словно ищет, с чего начать, и я чувствую – речь не только обо мне, не только об этом. В ней что-то сдвигается, ломается.
– Это был… просто способ отвлечь вас. Мне нужно было забрать дневник Мастера. Элиот не должен был вам его отдавать.
Я слушаю её – напряжённо, будто слова могут что-то разрушить внутри меня, будто не слышал очевидного раньше. Теперь всё складывается: зачем ей был нужен этот дневник, почему она так спешила, почему пошла на всё, даже на… это. Я знаю, кому она его отдала. И всё равно – не спрашиваю, не сейчас. Не хочу слышать подробности, не хочу, чтобы её голос звучал в этой теме, пока на щеках ещё следы страха и боли.
Выдыхаю, чуть горько, чуть иронично, голос рвётся тише, чем хотелось бы:
– Ну и как, получилось? Отвлечь?
Анна поднимает на меня взгляд – усталый, честный, упрямый.
– Не так, как я планировала. Вы… вы ответили на поцелуй. Это… это всё усложнило.
