Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"

Автор книги: Цитианка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

Он кладёт на край стола карту, откуда сразу пахнет смолой свежих сосен и кровью. Красные метки вспыхивают, будто ещё горячие. Во мне пробуждается тяжёлая решимость, знакомая, как затёртый клинок, – «если нужно, сделаю всё».

– Направь дополнительные силы, – киваю коротко, взгляд не отрывая от карты. – Я выдвинусь чуть позже.

Маркус задерживается у стола, сжимает пальцами край бумаги:

– И еще. Один из стражей сказал, что видел, как лайр дёргался от собственных вспышек. Искра била наружу, как неконтролируемый поток. Ближайшие деревни тоже сообщили о срывах Искры у этих зверей. Похоже на…

– Чуму, – заканчиваю я за него.

– Возможно. Пока симптомы не полные, но всё развивается слишком… синхронно.

Я провожу ладонью по краю карты, будто могу на ощупь определить, где следующая трещина разрастётся в разлом. Запах смолы и крови кажется реальнее воздуха – как предупреждение, как клятва. Всё слишком знакомо: вот она, граница, где любое промедление может обернуться чужой смертью.

– Усильте периметр, – бросаю коротко, голос звучит резче, чем хотелось бы. – Поставьте усиленные барьеры. Дозор – каждые четыре часа. Поднять боевой резерв и вывести жителей из всех близких к лесу деревень.

Маркус кивает, уже поворачивается к двери, но останавливается – чувствую, как его взгляд снова ищет мой, а потом тихо задерживается на окне. Я и сам не замечаю, как в очередной раз оказываюсь там, в стекле, где чуть дрожит в тени женская фигура у беседки.

– Всё в порядке, – бросаю чуть жёстче, чем нужно, даже не оглядываясь.

– Тебя что-то беспокоит.

– В порядке я, – выдыхаю. Голос глухой, обрывает разговор, не пуская ни его, ни себя дальше.

Просто слишком много узких мест в одной ночи: лайры, Зал Искрового Сдерживания, – и человек, которого я не могу ни отпустить, ни запереть без остатка совести.

Произношу это внутри себя, не позволяя словам выйти наружу. Маркус всё равно понимает. Он смотрит так, будто видит больше, чем я даю, – слишком много лет бок о бок, слишком много раз я доверял ему то, что не доверял даже самому себе. Но теперь мне нужно не сочувствие. Не разговор. Сейчас, в этом странном стыке тревоги и ответственности, я могу позволить себе только действие.

– Я соберу людей за пятнадцать минут. Мы будем ждать твоего сигнала, – бросает Маркус.

Я киваю в ответ, задерживаю взгляд на его плечах, на привычной уверенности движений – и впервые за весь этот вечер позволяю себе на секунду поверить, что этого – хватит. По крайней мере, на ночь.

– Иди, Маркус. Я догоню.

Он уходит быстро, не оборачиваясь, а я, оставшись один, позволяю себе ещё раз посмотреть в окно – туда, где между мной и решением всегда кто-то чужой, всегда Анна.

Силестины гибнут, мир трещит по швам. И где-то там, в другой части сада, сидит девушка, которая держится за этот дневник, будто он её единственный шанс на свободу. Я же… я держусь за неё, потому что у меня нет выбора.

Мой взгляд натыкается на тусклый свет: Анна опустила голову на руки, видно, что устала, плотно прижавшись к столу. Кажется, она заснула прямо над переводом. Усталость и хрупкость в этой позе сдавливают мне грудь. Может быть, я действительно сделал её одинокой здесь – своими приказами, жёсткостью, этой нескончаемой историей долга и страха, которую она теперь должна разделить со мной.

Невольно бросаю взгляд на кресло, где лежит плед. Мелочь… но могу ли я позволить себе такую «мелочь»? Это ведь не допустимо для меня – заботиться о ком-то, особенно вот так. Но она… она слишком уязвима, и в то же время слишком упряма, чтобы сдаться.

На короткий миг я ощущаю сомнение – стоит ли переходить незримую границу, которую сам себе ставил много лет? Затем вспоминаю, как её плечи дрожали, когда мы возвращались из ЗИС, как она упрямо сжимала губы, но не давала себе разрыдаться.

Я делаю резкий вдох, будто сопротивляясь самой идее, и всё же решаюсь: беру плед, стремительно зажимаю его под рукой, не давая себе времени на раздумья. Мой шаг звучит уверенно, хотя внутри всё ещё ворочаются сомнения: оставлю ей этот плед, просто чтобы не замёрзла. Ничего больше.

Закрыв за собой дверь кабинета, иду в сад. Не знаю, что скажу, если вдруг она проснётся и увидит меня. Но почему-то понимаю: именно этот жест – не приказ, не долг, не необходимость, а простая человеческая забота – сейчас важнее всех решений, всех барьеров, всех ночных карт и объявлений тревоги. Я иду медленно, чувствуя, как уходит усталость от бесконечных команд, как броня становится чуть легче, потому что внутри появляется что-то новое – то, что нельзя объяснить никому, даже себе.

Глава 11

Анна

Просыпаюсь внезапно, словно меня толкнули во сне, и сердце бьётся так яростно, что отзывается в ушах. Пальцы судорожно стискивают край деревянной скамьи в беседке, и я пытаюсь понять, что меня разбудило. Вокруг почти тишина – только ветер шелестит листвой, но внутри что-то ворочается, подсказывая: «Вставай – опасность рядом».

Первое, что замечаю – под ногами легчайшая дрожь, будто кто-то проводит по земле незримой вибрацией. Вначале кажется, что это просто моё воображение, отголосок тревожного сна, но волны становятся всё сильнее, плотнее, и вместе с этим нарастает понимание: земля сотрясается. Не рывками, как при землетрясении, а тяжёлыми подземными ударами, уходящими куда-то в глубину, будто кто-то изнутри медленно переворачивает пласт земли.

Машинально осматриваюсь – и только теперь замечаю на плечах плед. Мягкая, чуть колючая ткань, тёплая настолько, что от удивления внутри что-то вздрагивает: кто?.. На секунду сердце выбивается из ритма, сжимается, расправляется – то ли от подземного грохота, то ли от самой мысли, что кто-то укрыл меня, пока я спала. Пока я, чёрт возьми, спала – в этой холодной беседке за южным крылом, посреди ночи, без оружия, без плана, почти без сознания от усталости. Открытая, уязвимая, с головой на скрюченной руке. Но кто-то всё равно был рядом.

Первая догадка – Элиот. Кто же ещё? Но это догадка, не уверенность, и от этого в груди становится одновременно теплее и беспокойнее.

Вибрация нарастает: теперь это уже не просто подземный шёпот, а низкий, резонирующий гул, от которого закладывает уши. Стены беседки еле слышно поскрипывают, скамья подо мной ходит ходуном. Из здания Коллегии один за другим выскакивают люди: кто-то кричит, кто-то тащит через плечо мешки, кто-то хватает за руки растерянных новобранцев, и вся площадь разом заполняется хаотическим, судорожным движением.

И вдруг – сквозь весь этот грохот, как сквозь плотную завесу, слышу:

– Анна!

Я оборачиваюсь – и вижу Элиота: он бежит ко мне через мокрую, потрескавшуюся гравийную дорожку, светлые волосы взъерошены, взгляд срезан тревогой.

– Ты в порядке? – выдыхает он, останавливаясь в полуметре и вскидывая ладони, будто готов поддержать меня, если я вот-вот рухну. – Я был в твоей комнате, а тебя там не было…

Смотрю ему в лицо. Молчу, и только в этот момент понимаю: значит, это не он укрыл меня пледом.

Кто же тогда?

Но времени крутить этот вопрос в голове нет. Вибрация резко переходит в толчок – будто небо решило перевернуть весь сад, ударить по нему снизу. Где-то справа с треском лопается фонарь.

– Что происходит? – спрашиваю, но в голосе уже слышится догадка: по выражению лица Элиота ясно – ничего хорошего.

– Землетрясение, – отвечает коротко. – У нас мало данных, но колебания какие-то странные, не обычные.

От его слов становится только тревожнее, и я автоматически ищу глазами знакомое лицо – спасительный якорь в этом трясущемся мире:

– Мойра! Ты видел Мойру?

– Нет. Я искал её… – Элиот запинается, не договорив.

– Никто не видел Мойру. – говорит, появившаяся рядом Лиан. Она ловит мой взгляд и отбрасывает рыжие волосы за плечо. – Она снова исчезла. Как всегда, в самый неподходящий момент. Но поверь, она способна о себе позаботиться лучше, чем ты думаешь.

Я морщусь, готова спорить, но не успеваю – земля вдруг вздрагивает сильнее, и меня бросает в сторону. Элиот в последний момент хватает меня за руку, удерживает, не давая рухнуть на булыжники. Его ладонь крепко охватывает мой локоть, и только это не даёт мне упасть.

Я только-только выравниваюсь, делаю вдох – и в тот же миг замечаю движение у ворот: фигура в чёрном, знакомый разворот плеч, чуть сдвинутый капюшон.

Аластор.

Он идёт вперёд – прямо через колеблющуюся толпу, с группой вооружённых стражей за спиной, будто всё, что происходит вокруг, не касается его вообще. Его осанка – ровная, движение – решительное, а серебристая Искра уже заметно светится вокруг него, как тихий отблеск силы, которую он готов высвободить. Невольно я замираю, наблюдая.

– Эвакуировать всех из Коллегии. Проверить каждую комнату. Быстро и без паники! – говорит он четко и без эмоций.

Стражи слушаются, бегут, реагируют – не из страха, а потому что никто не усомнится в его словах. Потому что, когда Аластор говорит «без паники» – он сам и есть отсутствие паники. Камень среди лавы.

Люди, казалось бы, охваченные страхом, разом становятся организованными. Стражи начинают отдавать команды, формируя потоки к выходам, и вокруг мгновенно возникает ощущение слаженного порядка, хоть и на грани с хаосом.

Я задерживаю взгляд на Аласторе. Его профиль чётко вырисовывается против мерцающего света, который остаётся после каждого толчка земли. Он поворачивает голову, и наши взгляды встречаются. В этот момент в мире не остаётся ни шума, ни грохота – только его взгляд, тяжёлый, оценивающий, словно он сканирует меня изнутри, сверяет со своим невидимым списком: здесь ли я, цела ли, не стала ли частью паники или разрушения. И в этот же миг мне хочется сказать – я здесь, я держусь, даже если всё вокруг трещит по швам. Но слова не нужны: он понимает это быстрее, чем я успеваю вдохнуть.

И тут он поворачивается к ближайшему стражу, снова становится бронёй.

– Всем отойти от здания Коллегии! Немедленно!

Он поднимает руку – и всё вокруг замирает. Стражи не бегут – действуют. Слаженно, как звенья одного живого организма. Люди послушно расходятся, бегут по каменным плитам, которые уже начали трескаться.

Я стою в вихре движения, но ощущаю, как в этом вихре – центр.

Он.

В тот миг, когда первый громогласный треск проходит сквозь стены Коллегии, словно великан дернул за каменные нити, он не уходит. Не отступает. Аластор поднимает вторую руку. Искра вспыхивает – ярче, чем я когда-либо видела. Белоснежная, почти ослепительная. Она не просто светится – она держит.

Сила выходит из него не взрывом – давлением. Как если бы он встал между зданием и самим краем распада. Руки разведены, пальцы дрожат от напряжения, но он остаётся прямым. Несгибаемым.

Я не могу оторвать взгляда. Он не просто сдерживает обрушение – он буквально удерживает здание. Как будто его руки – не руки человека, а распоряжение самой реальности: стой. Ещё секунду. Ещё минуту. Пока другие уходят.

Искра расходится по его коже серебристыми прожилками, тонкими, как трещины на замерзшем стекле. Но это не трещины. Это нервы. Это воля. Это приказ миру не рушиться.

Я должна была знать, что он на такое способен. Я видела, как он убивал лайров одним жестом. Я слышала, как его звали Защитником. Но это – другое.

Не разрушать. Удерживать.

Сила, которая у других стала бы оружием, у него сейчас становится опорой. И меня пронзает странное ощущение. Не просто страх. И не просто восхищение. Это… растерянность. Как человек может сдерживать стихию? Как он вообще стоит под этим давлением?

И тут – как выстрел в сознании – всплывает рассказ Янгуса.

«Он слушал их крики, стоя у стены. Три дня держал барьер, пока вода не спала.»

Чувствую, как гул уходит в глубину. Как воздух натягивается – как струна, на пределе. Аластор стоит в эпицентре – не миф, не легенда. Человек. Страж. Командующий. И – стена, последняя и первая.

Искра окутывает его, как мантия света. Белоснежная, чистая – не потому что святая, а потому что бесстрашная. Она держит камень, балки, своды – всё, что грозило бы разорвать это место на части.

Я вижу, как жилы выступают на его шее, как губы сжаты до боли. Его не трясёт – но только снаружи.

Сколько же силы…

Сколько воли, чтобы удерживать целый мир на плечах – и не рухнуть.

И всё же он держит.

– Быстрее! – раздаётся голос капитана Рейна, и люди бегут, но уже не хаотично. Они знают – у них есть время. Он его им дал.

Я почти ничего не слышу – я целиком поглощена видом Аластора: он словно сливается с собственным заклинанием, черпая энергию из глубины себя. И вдруг понимаю, что испытываю не только тревогу – ещё и некое странное восхищение. Как бы ни ненавидела я его жёсткость и контроль, невозможно отрицать, что он готов рискнуть собой, лишь бы защитить других.

Что за мир… – пронзает мысль, и я сжимаю зубы, пытаясь справиться с внезапным приливом то ли иронии, то ли растерянности. Нападения лайров, Искряная чума, теперь ещё и это странное землетрясение – всё будто фрагменты какого-то абсурдного сна, в котором реальность рвётся и собирается вновь, не спрашивая моего согласия.

Устроит ли этот город мне ещё салют из метеоритов или для полноты картины подключится извержение вулкана? – думаю, и внутри, почти машинально, появляется короткая усмешка. Но она тут же тает, как только замечаю среди рассыпанных теней знакомую фигуру – и на миг забываю, как дышать.

Янгус. Шагает прямо по растрескавшейся брусчатке, словно просто вышел прогуляться. На нём тёмно-синяя пижама, расшитая крошечными белыми кроликами, которые скачут поверх ярких звёзд. Одна штанина заправлена в носок. Я машинально моргаю, глядя на эту нелепую картину: в свете потускневших фонарей он выглядит то ли персонажем из комедийной сцены, то ли посланником из другой, ещё более абсурдной вселенной.

– О-о, вот вы где! – восклицает он, делая вид, что оглядывает площадь в поисках ещё кого-нибудь для спасения. – А я уж думал, вас завалило, раз не откликаетесь на мои мысленные телепатии. Пришлось идти ногами, представляете?

– Ты хоть вообще понимаешь, что происходит? – спрашиваю, бросая быстрый взгляд на Аластора, который всё ещё держит свод Коллегии, словно сам стал её фундаментом.

– Конечно понимаю. Землетрясение, катастрофа, конец света… – он размахивает рукой в сторону Аластора. – Всё под контролем. Вот он, наш герой, спасает мир, и даже здание. Неплохо для понедельника, да? Хотя надеюсь, мои пробирки там не пострадали. Особенно те, что подписаны «не встряхивать», ха!

– Янгус, – устало вмешивается Элиот, подбирая слова, но не скрывая раздражения, – пожалуйста, хотя бы сейчас… без этого.

Янгус как будто только сейчас по-настоящему его замечает. Медленно склоняет голову, прищуривается, и я почти слышу, как в его глазах щёлкает какой-то смешной рычажок.

– Без шуток? Как скажешь, Ослепительное Благородство, ради тебя я превращаюсь в живое воплощение трагедии и пафоса. Вот смотри: лицо скорби… вот так… Готов заплакать. Почти… но, увы, щекотно в носу, не могу. Видимо, драматическая пауза даёт сбой.

Элиот выдыхает и устремляет взгляд куда-то в вечность, будто пытается мысленно пересчитать до ста. Или до конца времён.

– Я серьёзно, – говорит он, но Янгуса уже не остановить.

– Серьёзно? Простите, благородный Лорд Угрюмства, простите меня, скромного Алхимика! Или как вам больше нравится – Верховный Барьер Всей Надежды? Нет? Тогда пусть будет Холодный Свет Уравновешенности! Или… – он делает паузу и придвигается чуть ближе, наклоняясь, – Сэр Нельзя-Ни-Улыбнуться-Ни-Подмигнуть. Прямо-таки инициализация трагедии в человеческой оболочке.

На этой ноте я не выдерживаю – губы сами собой дергаются в сторону улыбки, даже несмотря на тревогу и дрожь в коленях. Даже Элиот, кажется, борется с улыбкой, качая головой, словно признаёт своё бессилие в споре с Янгусом.

– Ты неисправим, – говорит он, уже не скрывая вздоха.

– В точку, – разводит руками алхимик, театрально оглядываясь. – Значит, «Ослепительное Благородство» пока остаётся.

Элиот снова качает головой, отворачиваясь к Коллегии, и я вижу на его лице лёгкую улыбку. Вокруг нас грохот и страх от недавней вибрации будто рассеиваются на миг. Люди успокаиваются, земля тоже. Чувствую, как напряжение внутри меня отступает, по крайней мере на эти мгновения.

И словно в подтверждение, землетрясение окончательно стихает, оставляя после себя глухую тишину и длинные тени. Перевожу взгляд туда, где стоит Аластор: он опускает руки, а серебристая Искра вокруг него постепенно гаснет. Его лицо, обычно такое бесстрастное, теперь кажется сосредоточенным и немного уставшим. Но он по-прежнему держится так, будто не допустит никакого хаоса.

Капитан Рейн что-то кратко ему докладывает, и я слышу в ответ: «Нет пострадавших, барьер сработал вовремя». Аластор кивает, отдаёт несколько распоряжений – люди начинают расходиться. Стражи договариваются меж собой о постах и проверках, а работники Коллегии, казалось, выдыхают, решая, что тревога миновала.

Я пару секунд разглядываю Аластора, невольно думая, как он только что удерживал барьер, защищая всё здание и наверняка теряя при этом массу сил. Его уверенность в моменты, когда мир трещит по швам, порождает во мне двоякое чувство: с одной стороны, раздражение на его жёсткий характер, а с другой – странное восхищение. Наверное, я никогда не признаюсь ему в этом.

И вот, пока я стою рядом с Элиотом и Янгусом, разрываясь между облегчением и остаточным страхом, за спиной раздаётся торопливый топот. Я оборачиваюсь – и вижу Мойру: она буквально врывается на площадь, волосы растрёпаны, щёки пылают, на лице следы усталости и тревоги, будто она бежала, не разбирая дороги.

– Анна! – выдыхает она, хватает меня за руки, оглядывает быстро, сканирующе, будто ищет невидимые раны или трещины. – Ты цела? Я только ощутила первые толчки и сразу побежала.

Я чуть отступаю, мягко освобождая свои ладони, но не могу не улыбнуться – внутри всё теплеет от этой неожиданной, честной заботы. Всё, что во мне было скованно за последние минуты, будто подтаивает.

– Всё нормально, – киваю, бегло осматривая площадь, где суета постепенно сходит на нет, люди расходятся, возвращаясь к каким-то остаткам нормальности.

Мойра переводит взгляд на Элиота – короткий, острый, почти невидимый для посторонних, но я чувствую это напряжение, как вспышку лампы. В её лице нет открытой враждебности, но между ними летит что-то электрическое, нервное, личное. Не для чужих глаз.

Элиот хмурится. Глаза прищурены, взгляд становится жестче. В нём прячется вопрос, который он, может, и не хотел бы озвучивать, но не может не задать.

– Где ты была? – спрашивает он тихо, ровно, но слишком внимательно.

Мойра выпрямляется, скрещивает руки на груди. Весь её облик – демонстрация холодной уверенности: бровь чуть вздёрнута, губы скользят в полуулыбке, которая больше похожа на вызов, чем на примирение.

– Так ты теперь следишь за мной, Элиот? Или у стражей новая инструкция? Проверять, кто где бывает ночью, особенно если этот кто-то умеет постоять за себя?

Слышу, как Элиот делает вдох – короткий, как будто ему нужно не сгореть в этом словесном столкновении. Он на мгновение будто теряет опору, потом собирается, поджимает губы.

– Я просто… – говорит он, но голос едва заметно сбивается. – Просто задал вопрос. Это могла быть опасная ситуация и ты это знаешь.

Мойра фыркает, и в этом звуке – почти веселье. Почти.

– Опасность – моя работа, – бросает она. – Или ты забыл? Я справляюсь. Не переживай, Элиот, я не настолько глупа, чтобы совать нос куда не стоит.

– Просто опасался за тебя, – произносит он уже тише, будто сдаёт позиции, но не отступает. – Не хотелось, чтобы с тобой что-то случилось, Мойра.

Она улыбается – широко, нагло, чуть с издёвкой, но за этим блеском я вижу ту самую уязвимость, которую она старательно прячет от всех, включая себя. Смотрит на него лукаво, как будто между ними никогда и не было ни доверия, ни общей боли.

– Ну вот, ещё немного, и ты начнёшь спрашивать, не надела ли я тёплую куртку, – отшучивается она, бросая на меня быстрый заговорщицкий взгляд. – Не волнуйся, я привыкла к опасностям. И вообще, если бы меня кто-то утащил – поверь, я бы утащила его первой.

Элиот хмыкает – тихо, почти по-доброму. Но в глазах его – то странное, светлое чувство, от которого даже мне делается неловко: так смотрят только на тех, кого хотят удержать, пусть даже они делают всё, чтобы этого не замечать.

Мне вдруг становится неловко – будто я подглядываю за чем-то слишком личным, и ни он, ни она не замечают этой линии.

– Слушайте, – говорю я наконец, ощущая, как усталость накрывает с головой, – мне кажется, вам лучше договорить наедине. Я… мне нужно побыть одной. Немного. Переварить всё это, – добавляю, кивая в сторону площади, где ещё недавно грохотал хаос, а сейчас, кажется, наступило затишье.

Делаю шаг назад, давая им пространство, и ловлю виноватый взгляд Элиота, как будто он сам не понял, как оказался втянут в это. И мне вдруг становится неловко за него. Мойра даже не смотрит в мою сторону, словно специально держится слишком прямо, чтобы никто не увидел её эмоций.

Они оба не умеют по-настоящему говорить о важном. Прячутся за словами, за улыбками, а потом удивляются, почему всё между ними только хуже.

– Я здесь рядом, если что, – говорю почти шёпотом и иду прочь.

Хочется пойти. Просто пройтись, подышать. Уйти из этого круга, где каждый прячет чувства за стеной. Я ведь тоже умею. Но сегодня… мне, кажется, хватит.

***

Я не возвращаюсь в комнату. Не могу. Не потому что боюсь новых толчков – хотя в животе всё ещё отзывается дрожью, словно там поселился встревоженный зверёк, – а потому что в этой тишине, наступившей после грохота, стало невыносимо тесно внутри.

Плед всё ещё на плечах. Он пахнет… чем-то едва различимым. Не лавандой, не древесной смолой – скорее холодным воздухом после дождя, натянутой тишиной и чем-то неуловимо знакомым, как голос, услышанный во сне. Я вдыхаю глубже – и тут же одёргиваю себя. Не придумывай. Не додумывай. Всё просто: кто-то прошёл мимо и укрыл. Всё. Закрыто.

Шаги глухо стучат по камню. Тонкий каблук на ботинке цепляется за трещину в плитке – незначительную, но свежую. Раньше её не было. Земля действительно пошла волнами – мягкими сначала, затем жестокими. И вот результат: каменные дорожки, обычно такие безупречно ровные, теперь изрезаны, будто кто-то водил ножом по стеклу. На одной из стен, неподалёку от тренировочного павильона, глубокий разлом. Камень будто вдохнул, потом не выдержал.

Мимо проходят два стража. Тихо, почти неслышно переговариваются. Один держит ладонь на мече, другой озирается. Их лица – серые от усталости. Наверняка были на смене, когда началось. У них нет роскоши размышлять, кто и зачем кого укрывает пледами. Им надо держать здание, держать порядок. Держать нас.

Я иду дальше, мимо внутреннего сада. Его фонари всё ещё горят – неровно, мигая, будто и магический свет дрогнул вместе с почвой. На мраморных скамьях следы – отпечатки, сброшенные куртки, треснувший бокал блика, чей-то амулет, валяющийся у куста.

Картинка будто из другого времени – «после» всегда так выглядит: чужое, брошенное, сломанное. Не настоящее, но слишком реальное, чтобы отвести глаза.

Я останавливаюсь у края клумбы. Земля там выгнута, как будто выдохнула. Лепестки какого-то синеватого цветка осыпались, покрывая камень хрупкой вуалью. Я провожу пальцем по краю – влажно, холодно. Почва напоена вибрацией, ещё не отпустила.

Плед – не просто кусок ткани, не просто защита от прохлады. Он – напоминание о том жесте, который я всё ещё не могу уложить в своей голове. О человеке, в котором я была уверена: не способен на тепло. Аластор.

Он не сказал ни слова, даже взглядом не выдал, что был здесь. Просто стоял в самом центре мира, который разлетался по швам, держал его – будто не руками даже, а волей, приказом быть, не рушиться. В этом стоянии была не ярость, не бравада, а что-то… стальное. Чистое. Почти священное

А потом этот взгляд. Словно на секунду исчезает вся броня, и остаётся только то, что не положено никому видеть. И если бы я спросила… Сказала вслух: «Это вы?»

Что бы он ответил?

«Нет, Анна, я слишком занят, чтобы устраивать тебе ночной уют». Или, может быть: «Да. Потому что я знал, что ты останешься в этой беседке, уставшая и слишком упрямая, чтобы попросить помощи».

А может, вообще ничего бы не сказал. Ушёл, как всегда, растворившись в своих делах и своей ответственности, ни разу не оглянувшись.

Отвожу взгляд в сторону фонтана. Вода в нём теперь мутная, на дне осела пыль после толчков. Поверхность дрожит, но не от землетрясения – от сквозняка, от моих мыслей. Я вдруг замечаю: сама вся дрожу. Не телом, – внутри, так что никто не заметит. Только я.

Улыбаюсь про себя – очень тихо, почти с насмешкой. В мире рушится порядок, лайры, барьеры, Искра, чума, а я стою и думаю о пледе. Конечно, не в пледе дело. А в том, что кто-то увидел меня не в броне, не в бою, не в работе. Кто-то не стал добивать, не стал упрекать, не стал использовать слабость. Просто – укрыл.

А это… ломает куда глубже любого удара.

Потому что если даже такие, как Аластор, способны – хоть раз, хоть в тени, хоть случайно – позволить себе заботу, пусть неуклюжую, пусть невыносимо тайную, тогда, выходит, у этого мира всё ещё есть шансы. Пусть микроскопические, пусть на тончайшей грани, пусть над самой кромкой пропасти – но есть.

Я выпрямляюсь. Плед сползает с плеч, и я ловлю его, складываю – слишком быстро, слишком небрежно, но в этом небрежении что-то похожее на внутренний ритуал. Забираю с собой не как доказательство, не чтобы потом предъявлять себе или кому-то ещё: «Смотри, заботились». Нет. Просто как память. Как якорь, который не позволит уйти совсем в чужую боль, если вдруг накроет.

Шаги по камню становятся ровнее. Я иду – не убегаю, не ищу никого, просто двигаюсь вперёд, потому что это единственное, что умею делать по-настоящему: шаг за шагом, сквозь трещины, вибрации, остатки страха. Дойти до той точки, где земля под ногами хотя бы на миг кажется твёрдой. Пусть ненадолго.

И тут, в этой новой ровности, в самый неожиданный момент – словно меня кто-то резко толкнул в бок – приходит мысль:

А почему я вообще решила, что это был он?

Сердце сбивается с ритма, будто подпрыгивает на месте. Что за бред? Чёрт, Анна, что ты себе на придумывала? Аластор, авриал всех авриалов, гроза совещаний и ритуалов, ночами разносит по территории пледы? Я всерьёз поверила, что он мог… что ему не всё равно?

Да что за глупость.

– Вот дурочка, – бормочу себе, почти зло, специально, чтобы ударить поглубже. Чтобы выбить иллюзию, пока она не проросла слишком далеко.

Ты просто хочешь так думать. Вот и вся магия. Просто хочется верить, что за этим каменным лицом есть нечто человеческое – что оно откликнулось именно на тебя. Иллюзия как способ выжить в этом чужом беспорядке.

Но почему? Почему именно он? Почему мне так важно, чтобы это был он?

И вдруг – резкий, ледяной страх. В руках плед становится колючим, будто сразу тысяча крошечных иголок укололи пальцы: только бы не туда. Не думать. Не сворачивать на этот поворот.

Нееет. Нет-нет-нет. Не туда. Не туда, Волевская. Не туда.

Потому что если туда – всё сдвинется, и назад пути уже не будет. А мне ещё нужен покой, хоть капля устойчивости, хоть миф о контроле. Пока не рухнет всё окончательно.

Я ускоряю шаг, почти сбегаю по дорожке между кустами, будто могу убежать не только от этой мысли, но и от пледа, и – самое главное – от самой себя.