Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"

Автор книги: Цитианка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

Глава 18

Стою перед зеркалом в этом узком, как щель, коридоре перед главным залом и пытаюсь – ну что ж, да, именно пытаюсь – дышать так, чтобы воздух не рвался комком где-то между ключицами и горлом. Всё тело будто сжато тонкой пружиной, а руки сами тянутся к подолу, будто хочется проверить: на месте ли я, не рассыпалась ли за время всех этих приключений, потерь, вечных объяснений самой себе, что не сдалась. Глупо, конечно. Я больше не знаю, кто я, зато могу почти наощупь воспроизвести: подбородок чуть выше, плечи прямо, спина не гнётся, даже если хочется исчезнуть. «Привет, Анна Волевская, ты опять актриса в чужом театре.»

На мне – платье, знакомое до последней молекулы: то самое, красное, в котором я была на той самой, проклятой выставке. Мойра привела его в порядок при помощи своей искры, подтянула растянутые швы, убрала пятна и теперь оно выглядит так же идеально, как и в тот день: красная ткань обнимает тело мягкими складками, подчёркивает бёдра, чуть расходится книзу, скользит подолом по холодному мрамору. Ключицы словно вырезаны из света – обнажённые, уязвимые. Никаких сложных причёсок: несколько невидимок стягивают волосы назад, оставляя тяжёлые пряди падать на лопатки.

Впервые за долго время проведённое в Инсоленсе я… ощущаю себя. Настоящую. Ту самую Анну Волевскую, детектива, что привыкла смотреть в лицо любой угрозе – и не моргать. Только теперь вместо Виктора, привычно стоящего за спиной, терпеливо ждёт Янгус, нервно переступая с ноги на ногу и старательно делая вид, что не торопит.

– Шикарно. Честно, я знал, что будет хорошо, но чтобы настолько…

Он вертится, поправляя зелёный бархатный сюртук. На нём золотистые пуговицы, а ткань отливает тёмным изумрудом. Волосы словно специально сегодня лежат аккуратно, непокорная чёлка чуть прикрывает разноцветные глаза. Беда в том, что он удивительно гармонирует со мной: красный и зелёный, яркие противоположности рождественской открытки.

– Если мы зайдём вместе, все решат, что мы тщательно репетировали, – бурчу я, разглаживая воображаемую складку.

– А мы так и делали, – шипит он, кивая в сторону открытых створок. – Бал ждёт. Давай, партнёрша.

Я вцепляюсь ему в локоть. Выйти одной на гладкий мрамор под взглядами силестин? Нет, спасибо. Пусть хоть кто-нибудь станет щитом.

Свет льётся мягко и ровно, струится по высоким, идеально отполированным стенам банкетного зала, отражается в блеске огромных люстр, повисших над головами гостей, как диковинные переливающиеся цветами ледяные кристаллы. Окна, вытянутые вверх узкими арками, пропускают лучи ночного света, за ними – звёзды, будто кто-то небрежно рассыпал серебро на глубоком бархате.

Стражи, которых я привыкла видеть в почти непробиваемой, тёмно-синей форме, сегодня словно вышли из другой истории. Вместо строгой брони – у мужчин – тёмные сюртуки и кители с блеском шёлка, у кого-то – лёгкие мантии, больше похожие на официальные плащи с изящной вышивкой по вороту, словно тень былой дисциплины.

А Девушки… девушки в платьях.

Материя плотная, но струящаяся, силуэты – элегантные, не кричащие. Линии – простые, почти строгие, но с тонкими вставками, повторяющими узоры Искры – по воротам, по манжетам, по подолу. Никаких излишеств – только точность, собранность и достоинство, которое не нужно доказывать.

Осанка у каждого как под линейку, движения выверенные, взгляд цепкий – привычка быть на чеку никуда не делась. Даже среди бокалов, танцев и шёлка они остаются собой. Стражами. Сдержанными и собранными.

Между столами и танцующими мелькают ещё и те, кого нельзя было бы спутать ни с одной земной живностью, – Теневые компаньоны. В их присутствии есть что-то от сновидения наяву. У каждого силестина – свой спутник, свой живой отблеск Искры, свой знак силы и одиночества, выставленный напоказ.

Вон та силестинка в бледно-синем держит ладонь на загривке призрачной собаки, что идёт вровень с её платьем, пульсируя синим светом по длинным лапам. В другом углу, между колонной и столом, парень-страж смеётся, а рядом с ним притаился жёлтый гепард – тонкий, почти прозрачный, с Искрами по бокам. Кто-то танцует с теневым компаньоном – будто с тенью, вырванной из зеркала: у них движения синхронны, но неуловимы для чужого взгляда. Есть медведь с глазами-озёрами, есть кошка, что кажется сотканной из дыма, есть птица, что взлетает, не касаясь воздуха.

Вся эта Искровая фауна не только украшение, но и напоминание: здесь каждый не один. Искра видна в каждом жесте, в каждом взгляде, в лёгком дрожании воздуха вокруг особенно сильных силестин.

И я стою посреди всего этого – чужая, растерянная и явно не на своём месте.

– Всё нормально, Анна? – голос Янгуса весело звучит над ухом. – Ты выглядишь так, будто тебя ведут на казнь.

– Почти так и есть, – нервно улыбаюсь. – Столько силестинов вокруг, все такие… сияющие. И я, «пустая из Кадора», чувствую себя белой вороной.

Он сжимает мою руку чуть крепче, не давая провалиться в это ощущение ненужности, и улыбается так, что в улыбке – почти заговор, почти спасательный круг:

– Поверь, этим индюкам только и остаётся завидовать. Никто здесь не выглядит так красиво, как ты, особенно когда не старается казаться кем-то ещё. Ты, Анна, – как Искра в порохе: опасно и невозможно отвести взгляд.

И мне, неожиданно, становится чуть легче дышать. Я замечаю, что плечи сами собой расправляются, а подбородок поднимается чуть выше – будто я могу вписаться в этот антураж и не рассыпаться на пороге.

Янгус подхватывает меня под руку чуть ближе, чтобы не дать замедлиться, и ведёт вперёд, в этот сверкающий, невыносимо искристый зал, где тени компаньонов пересекаются с тенями людей, где Искра вибрирует где-то за гранью чувств, а воздух тёплый от смешанных голосов, и даже страх становится частью общего движения.

– Знаешь, в этом году авриал позволил поставить ксарей официально, – он ухмыляется, склонившись ближе, чтобы не услышали лишние уши, – ну, ты же понимаешь, всё равно стражи протащили бы его тайком, кто бы что ни запрещал. Вот и махнул рукой. Истинный дух праздника – ничего не поделаешь.

Он берёт блик, темно-янтарный напиток внутри переливается, как тёплый мёд с кровью и дымом. Бокал ловит свет лампы – и вдруг кажется, будто в его глубине мерцает пламя.

Янгус протягивает мне этот блик, улыбаясь чуть заговорщически, как будто мы сейчас нарушим какой-то закон – пусть даже этот закон уже отменили. Его пальцы чуть дрожат, но не от страха, а, скорее, от внутренней искры азарта.

– Говорят, с этим напитком бал становится не только ярче, но и честнее. Ну, честность нам сегодня явно не помешает, правда?

Я делаю глоток. Ксарей – густой, обжигающий, терпкий, с дымным привкусом чего-то далёкого, настоящего, как укол воспоминания. Внутри разливается волна – то ли тепла, то ли лёгкой, пьянящей тревоги. В этот момент ладонь Янгуса чуть касается моей, случайно, но слишком осознанно, чтобы не заметить. Именно в этот миг, когда я ещё пытаюсь разобрать, что же меня так ослепило – ксарей или неожиданная близость Янгуса, – что-то меняется в воздухе. Не по звуку – по ритму. Как если бы кто-то в зале резко поменял музыку, но только внутри моего тела.

Мойра.

Она идёт к нам быстрым шагом, как вихрь, как живой огонь на каблуках, совершенно не заботясь о том, что мешает людям, пересекая танцевальную зону по диагонали. Её платье – не просто наряд, это вызов: янтарно-огненное, с переливами от золотого до винного, плотное у талии, с разрезами по бокам и искристой, как лава, вышивкой, которая ползёт по ткани, словно пламя по пергаменту. Волосы убраны, но нарочно небрежно – и эта небрежность чертовски точна. На ней ожерелье, будто вылепленное из тончайших прожилок Искры, каждая ниточка живёт, дышит, светится.

И при этом лицо её перекошено самым искренним ужасом, который я когда-либо видела.

– Анна, – её голос шепчет громче крика, – мне нужна ты. Срочно. Спаси меня, пожалуйста.

– Мойра?.. – начинаю я, и в этот момент она врезается в меня, вцепляется в мою руку, чуть не расплескав ксарей. – Что случилось?

– Он идёт за мной, – шипит она, прячась чуть за моей спиной. – Он меня нашёл. Я была в безопасности, я слилась с колонной, я даже молчала, Анна! Но он всё равно меня выследил. Он как хищник. На чём он работает – на слух, на запах, на движение?!

Я поворачиваюсь, чуть приподнимая бровь, и, конечно, он уже здесь.

Элиот.

Как всегда – вовремя, как по метке, которой никто не ставил. Он идёт размеренно, будто на нём встроенный метроном, с этим невозможным выражением лица: ни тени смущения, ни доли иронии. Человек, который может подойти к тебе посреди бала с видом «я случайно оказался рядом, просто хотел узнать, не нужна ли вам звезда с неба».

– Он не отходит от меня, – сипит Мойра, вцепившись в мою руку сильнее. – Ты понимаешь, Анна? Он как моя тень. Я поворачиваюсь – он уже там. Я исчезаю – он всё равно где-то рядом. Это… слежка в бархатных перчатках. Это забота как форма пытки.

– Просто пытаюсь проследить, чтобы ты не выкинула чего-нибудь… эдакого, – произносит Элиот, остановившись в паре шагов от нас. Спокойно, без осуждения. Даже с тенью улыбки.

– О да! Проследит, проконтролирует, а потом окажется, что я весь вечер, как на привязи, и о личной жизни придётся забыть, – с явным удовольствием поддразнивает Мойра, даже не оборачиваясь к нему.

Я не выдерживаю и смеюсь. Эта парочка каждый раз создаёт вокруг себя атмосферу добродушного, но шумного противостояния, при этом между ними явное взаимопонимание. И даже в таком официальном месте, где все друг друга осторожно оценивают, они остаются собой.

– Ладно, Мойра, – говорю сквозь улыбку. – Чем тебе помочь? Увести Элиота под руку? Или держать твой бокал, пока ты будешь убегать?

– Увести Элиота?! – Янгус делает вид, что в ужасе. – Анна, как же так? Я думал, мы уже договорились: сегодня я твой кавалер! А ты готова махнуть на меня рукой ради него?!

Я гляжу на его преувеличенно драматичное выражение лица и не могу сдержать смешок. Но внутри всё-таки вспыхивает лёгкое смущение – он так легко сводит любую ситуацию к шутке, что я иногда теряюсь, как реагировать.

– Я ничего такого не планировала, – оправдываюсь и отступаю на шаг, будто спасаясь от его игривого напора.

– Оставь ты её в покое, – Мойра подкатывает глаза и поворачивается ко мне с понимающей усмешкой. – Видишь же, как она взвинчена. Ещё одна твоя провокация – и Анне придётся тайно сбежать в какой-нибудь тёмный угол, чтобы отдышаться.

– Сбежит? От меня? Да я… – Янгус делает вид, что возмущён до глубины души, однако на его лице расцветает улыбка. – Ладно, признаю. Наверное, со мной слишком весело.

Я делаю глоток – последний. Ксарей плавится на языке, оставляя после себя что-то вроде шрамов, но не на вкусе, а глубже – в воспоминаниях. Внутри пульсирует огонь, тягучий, почти живой и я медленно, почти незаметно, оглядываю зал. Поверхность мрамора отражает огни, тысячи маленьких Искр кружатся, словно частицы невидимого пламени. Пары кружат по центру, лёгкие платья и строгие костюмы смешиваются в едином потоке, сливаясь в живую и яркую картину, полную красок, тихих голосов и осторожного смеха.

Ощущение праздника, чуть терпкое, как ксарей на языке, всё же успокаивает моё сердцебиение, и я чувствую, что уже не так боюсь этой сцены, этих лиц. Здесь всё ещё чуждо, но я уже не одинока – среди этих незнакомых и сияющих людей у меня есть на кого опереться: Янгус, которого я чувствую краем взгляда; Мойра, сверкающая своей боевой иронией; Элиот, спокойный, как тихая вода после бури.

Я бросаю взгляд в сторону танцующих и вдруг замечаю, что чуть в стороне, за столиком у окна, сгрудились несколько человек. Лиан и Юджин – оба такие нарядные, будто только что сошли с иллюстрации к какому-то геральдическому своду: она – в тёмно-золотом, ослепительно уверенная, он – с этой своей хищной выправкой, в костюме, который на других выглядел бы карикатурой, а на нём – почти угрозой.

Я замечаю, что рядом с ними выстроилась стайка младших учеников. Кто-то из них переминается с ноги на ногу, кто-то упрямо выпрямил спину и пытается изобразить невозмутимость, хотя в глазах искрит тот самый трепет, который бывает только в первую ночь перед боевым дежурством.

Юджин что-то говорит, нарочито грозно поднимая палец, Лиан смотрит с ироничным, почти материнским выражением и вдруг – без предупреждения – касается плеча одной из девочек и чуть толкает её вперёд. Следом, будто по команде, остальные старшие стражи делают то же самое: легко, с почти театральной строгостью, передвигают младших по линии, а потом – в какой-то момент – каждый из молодых получает на лоб быструю отметку пальцем. Кто-то вздрагивает, кто-то сдержанно смеётся, а кто-то едва не подпрыгивает от неожиданности.

Я моргаю, не понимая – это ритуал? Шутка? Наказание?

– Это что, инициация? – шепчу, чуть наклоняясь к Элиоту, который всё ещё держит дистанцию, но не может скрыть улыбку в уголках губ.

– Посвящение. Старшие стражи на балах всегда метят новых. Считается, что если получишь Искровую «кляксу» от Юджина или Лиан – до конца года ни одна тревога не застанет тебя врасплох. Суеверие. Ну и способ позлить новобранцев.

– Да брось, Элиот! – Мойра смеётся, пряча рот в ладонь. – Это старый-добрый способ заставить новеньких не строить из себя героев. Особенно если отметина потом неделю не сходит.

– Я был свидетелем, – вставляет Янгус, – один парень целый месяц ходил с зелёным вихрем на лбу. Говорил, что это модный знак избранности. Его даже начали путать с алхимиком, что для стража почти клеймо.

– Главное, – добавляет Мойра, – что все делают вид, будто это секретный ритуал, а на самом деле просто повод поржать над новенькими и напомнить: здесь свои правила, своё братство. Кто не выдержал метки, тот и Искру не удержит.

Смотрю, как один из самых юных новобранцев, получив свою «кляксу», вцепляется в рукав Лиан с таким лицом, будто только что стал частью чего-то по-настоящему большого.

Очередь доходит до самого младшего – мальчишки с растрёпанными волосами, которые так и норовят встать дыбом от волнения. Дариан. Вижу, как он разминает плечи, будто готовится не к ритуалу, а к экзамену на выживание. Я ловлю на себе его взгляд – быстрый, нервный, с тем особым огоньком, который бывает только у тех, кто родился в семье Янгуса.

Юджин уже почти поднимает руку для «торжественного» Искрового щелбана, но вдруг справа раздаётся:

– Минуточку! – возвещает Янгус, картинно поднимая указательный палец. – Племяннику щелбан могу дать только я. Традиция традицией, а семейная ответственность – святое. К тому же, – наклоняется к Дариану заговорщицки, – если вдруг после моего ритуала он внезапно начнёт говорить стихами, клянусь, я не виноват, это побочный эффект!

Толпа едва не смеётся в голос, Лиан закатывает глаза, а Юджин изображает обиженного церемониймейстера, но уступает дорогу с великодушной серьёзностью. Все ожидают шутки или фокуса, но Янгус в этот момент становится как-то особенно собран: выпрямляется, смотрит на Дариана внимательно, без привычной иронии.

– Дариан, – торжественно произносит он, – вступаешь в строй стражей – готовься держать удар. Щелбан – это не только ритуал, это ещё и напоминание: Искра – штука непредсказуемая, но если не держать голову, ударишься больнее.

С этими словами Янгус касается лба племянника двумя пальцами – Искра мягко вспыхивает между ними, издавая тихий, почти смешливый треск, и щелбан выходит точный, звонкий, с легким отблеском зелёного света. След на лбу – не просто пятно, а какой-то замысловатый вихрь, почти знак алхимической формулы.

Дариан морщится, потом смеётся – явно гордый, что досталась не просто «клякса», а целая эмблема семейной династии.

– Вот теперь я официально опасен, – хвастается он кому-то из своих, – даже если забуду, как держать меч, меня все узнают по зелёной «буре» на лбу!

Янгус отступает, театрально кланяется и бросает через плечо:

– Берегитесь, народ Инсоленса! Новый наследник хаоса на свободе! Кто успеет – прячьтесь, кто не успеет – поздравляйте.

Толпа отвечает смешками, аплодисментами и одобрительными выкриками, но в этом веселье есть что-то большее, чем просто шум бала. Это – как дыхание одного большого организма, в который я неожиданно оказалась включена. Рядом смеются те, кто час назад казался недосягаемыми, а теперь – просто люди в странных костюмах, с Искрой под кожей и чувством юмора. Даже Юджин, этот ходячий барьер, криво усмехается, будто на миг забыл о собственном ореоле устрашающей идеальности.

Чувствую, как Мойра ослабляет хватку – её ладонь всё ещё лежит на моей руке, но пальцы уже не цепляются, а просто касаются. Повернувшись ко мне боком, она смотрит на Янгуса с выражением, которое можно было бы назвать умилением, если бы это не была она.

– Он дурак, – говорит вполголоса, с едва заметной улыбкой. – Но, Искра меня задери, как же он умеет быть дураком в нужный момент.

Я усмехаюсь. Честно, тепло. Потому что да, именно это сейчас и нужно: не стратегия, не аналитика, не карты риска, а кто-то, кто поставит щелбан со смыслом, в нужное время, в нужном месте.

– И ведь специально не шутил, – добавляет Мойра. – Ты заметила? Это было… по-настоящему.

– Угу, – киваю, в горле ещё чувствуется дымный след ксареевского жара.

И вдруг всё срывается – будто кто-то невидимый выдёргивает шнур из музыки, и звук затихает. Один за другим замирают разговоры, кто-то не успевает договорить фразу, кто-то замирает с поднятым бокалом, даже самые отчаянные танцоры на полшага отодвигаются друг от друга. В зале возникает странная, электрическая тишина – тот самый мгновенный вакуум, когда до каждого вдруг доходит, что сейчас случится что-то важное.

Почти одновременно головы поворачиваются к дальнему краю зала, туда, где невысокий постамент, освещённый мягким серебристым светом – не сценой, а скорее островком, куда никто не решился бы забраться просто так. И там стоит он.

Аластор.

Я не сразу понимаю, отчего по спине прокатывается ледяной ток, будто меня отдернули за воротник: слишком резкая смена атмосферы, слишком резкое напоминание, что есть в этом зале не только праздник, но и порядок, и страх, и что-то неумолимое, что держит всю эту хрупкую, искристую конструкцию мира.

Он стоит неподвижно, как чеканная фигура. Его мундир – почти чёрный, глубокий, с бархатистым отблеском, будто сама ночь выткана в ткань. Строгий высокий воротник, закрывающий шею, на плечах – едва заметные нашивки, строгие, геометричные, в тон, но чуть светлее – словно уголь на фоне пепла. Рукава обтянуты так, что каждый изгиб руки будто нарисован поверх формы, но нет ни одной лишней складки, ни малейшей небрежности. На запястьях – тонкие металлические вставки, матовые, с изящным рельефом, как волны Искры, и всё это – не ради украшения, а как невидимая броня. На ногах – высокие сапоги, такие же строгие, ни единого лишнего шва.

Весь его образ, его взгляд затягивает в себя, и я невольно делаю шаг вперёд, словно пытаясь стать ближе. Словно всё во мне тянется к нему – не как к человеку, нет, а как к явлению. Как к вулкану, который решил пока не извергаться. Поправляю выбившуюся прядь волос, чувствуя, как она щекочет мне щёку, и при этом чуть не спотыкаюсь о подол.

Чёрт, Анна, только не сейчас. Вдох. Выдох.

Он говорит. Я поднимаю глаза.

– Силестины. Стражи. Гости.

Каждое слово – как отдельная ступень. Я не знаю, как он это делает, но с первых же слогов становится ясно: он не просит внимания. Он уже им владеет.

– Мы собрались сегодня не просто ради праздника. Не просто ради отдыха, смеха и музыки. Мы здесь потому, что являемся частью одного целого – частью Коллегии, частью Инсоленса.

Его голос звучит ровно, чётко, словно он держит весь зал в ладони.

– Мы – силестины. Стражи. Те, кто призваны стоять на границе порядка и хаоса. В наших руках – Искра. Она даёт нам силу, даёт возможность защищать тех, кто не может защитить себя сам. Но сила – это не только дар. Это ответственность. Это выбор. Мы делаем его каждый день, зная, что однажды цена будет слишком высока.

Аластор слегка наклоняет голову, и на лице – почти незаметная тень усталости. И всё же говорит дальше, чуть медленнее, голос звучит сдержанно, будто он держит каждое слово в руках.

– Сегодня среди нас нет многих. И мы знаем почему. Чума – это не только боль и утрата. Это испытание для всех нас. Но мы справимся. Как справлялись раньше – плечом к плечу, не отступая. Искра – в нас. В каждом. В наших решениях, в наших поступках. В нашей памяти.

Аластор медленно переводит взгляд по лицам – кого-то задерживает чуть дольше, кого-то скользит, будто считает незримую перекличку. И вдруг – незаметная пауза, короткая, будто он выбирает формулировку, от которой нельзя отмахнуться.

– Иногда, – продолжает он чуть тише, – среди нас появляются те, кто не похож на остальных. Не силой, не Искрой – а способностью видеть иначе. Порой кажется, что у них нет того, что делают нас сильными. Но именно такие способны заметить то, что другие упускают. Они напоминают нам: не только Искра определяет нашу ценность. Иногда чужая тень освещает путь сильнее любого света.

Слова цепляются за меня, как липкая паутина – невидимая, но не отпускающая. Я стою в полутени, чувствуя, как кожа покрывается едва заметными мурашками – не от холода, не от страха, а от того странного, почти болезненного узнавания, когда говорят про тебя, не называя имени. Как будто невидимая рука осторожно открывает замок внутри, чтобы все увидели, что ты – «не похожа», как будто в этом есть не уязвимость, а предназначение, и я даже не знаю, чего боюсь сильнее.

Он не смотрит на меня, но я чувствую, будто знает, где я стою. Чувствую в груди глухой удар – сердце пропускает долю секунды, и я ловлю себя на нелепой надежде, что это всё только игра воображения. Конечно, только мне кажется, что этот абзац – для меня. Для той, кто чужая среди своих, пустая среди носителей Искры. Но он ведь видит всех, он говорит для всех, – или для себя? Для той части себя, что тоже не до конца принадлежит этой идеальной, строгой геометрии мира.

Аластор делает короткую паузу – она тянется, как затянувшееся эхо. Его голос становится мягче, но от этого слова только сильнее режут по живому, как если бы ласковое прикосновение вдруг оказалось лезвием.

– Я благодарю всех, кто служит, кто не отступает, кто готов идти вперёд, даже если дорога ведёт сквозь тьму. Пусть сегодняшняя ночь будет для нас не только передышкой, но и напоминанием: мы – вместе. Никто не пройдёт этот путь в одиночку. Даже если кажется, что весь свет ушёл из мира, – всегда останется кто-то, кто удержит тебя на краю. Сегодня мы празднуем. А завтра – снова в бой.

Он не кланяется и не ждёт аплодисментов, просто отступает на полшага, будто возвращаясь из пространства слов в пространство музыки и людей. И только после этого, будто по сигналу, зал взрывается аплодисментами – не слишком бурными, не для эффекта, а такими, как после боя: когда каждый хлопок – не просто шум, а обещание не сдаваться.

Смотрю на него. Не могу отвести взгляд. Как будто всё, что было до этого – разговоры, ксарей, шутки, даже страх – отступило, растворилось, стало неважным. Есть только он, стоящий в центре зала, и свет, который ложится на его лицо слишком правильно, чтобы быть случайностью.

Аластор не позирует. Он не играет. Не пытается понравиться. Он просто стоит – как скала, как приговор, как чья-то последняя надежда. И, что самое странное – я верю ему. Не потому, что хочу верить. А потому что не могу иначе.

« Иногда чужая тень освещает путь сильнее любого света.»

Я стою, вцепившись пальцами в бокал, будто в спасательный круг, – и не сразу понимаю, что аплодисменты давно схлынули, люди снова зашевелились, заговорили, смешались в потоке голосов, движений, танцев. Воздух теплеет, музыка осторожно набирает силу, будто приглашая всех вновь окунуться в эту ночь, в эти чьи-то, теперь уже почти общие, радости и потери. Но я всё ещё смотрю только на него – и не то чтобы могу сдвинуться, просто как будто кто-то подменил гравитацию. Ни один нерв не подчиняется, только грудь ходит ходуном, выдыхая остро, будто сейчас снова рухнет на пол из холодного мрамора.

– Ой, только не говори, что ты залипаешь на него, – шепчет сбоку Мойра, и голос у неё как обычно – лёгкий, чуть язвительный. Но глаза при этом внимательно косятся на меня, как будто она пытается разгадать уравнение. – Анна… серьёзно?

– Я не… – начинаю. Но язык врёт хуже, чем лицо. Потому что я да, смотрю и не могу оторваться.

Отвожу глаза, делаю глоток – и всё равно ощущаю, что его присутствие где-то рядом, будто Искра резонирует между нами. Слишком близко. Слишком жарко, а ведь он даже не рядом.

– Он… – говорю, и голос предательски тихий. – Он пугает. Серьёзно. Как вулкан, который ещё не решил, будет ли извергаться. В нём столько сдержанной силы, что хочется инстинктивно отступить. Но… при этом он тянет. Понимаешь?

Мойра хмыкает.

– Не понимаю. Он же как камень. Ледяной, гладкий, не обнять, не уколоться. Он не огонь. Он – вечная глыба льда. Какая там притягательность?

Я слабо улыбаюсь, опуская взгляд.

– Вот именно. Не как огонь. Он – как свет. Холодный, резкий, но такой… чистый, что глаза режет. Ты не можешь не смотреть. Как мотылёк. Тянет. И ты летишь…

– Ага, а потом сгоришь в его свете, Анна… Ты и вправду залипаешь, – бормочет Мойра, уже без ехидства. – Только не говори, что ты из тех, кто любит трагедии.

– Я из тех, кто чувствует, когда рядом бездна. И всё равно хочет заглянуть.

Она смотрит на меня долго. Потом качает головой и откидывает волосы с плеча.

– Знаешь, Анна, ты странная. Но клянусь Искрой, в этом есть что-то красивое.

Я смеюсь, слишком быстро и слишком остро. Потому что знаю: в этом не красота. В этом – предупреждение. И я всё равно подхожу ближе. Ведь если однажды и сгорю, то хотя бы буду знать, что это был мой выбор. Моя глупость, моя честность, моя жажда узнать – что там, за этим ледяным светом, за границей чужого мира, где даже прикосновение к правде жжёт сильнее, чем любой страх.

– А вообще, – говорит Мойра, делая вид, что машет кому-то через зал, но в голосе появляется настороженное «я твоя подруга, и сейчас скажу тебе правду», – зря ты это. Тормози с чувствами. Серьёзно. Он ведь… вроде как не свободен.

Чувствую, как внутри что-то обрывается – не так, чтобы больно, скорее, будто упал камешек в колодец, и эхо слишком долго не возвращается. Не свободен. Какое простое, хрупкое слово, а в нём – сразу ледяная черта. Пульс замедляется, в горле становится сухо, и я почти машинально отвожу взгляд, будто сама себя ловлю на чём-то недозволенном.

– Что ты сказала? – спрашиваю слишком спокойно. Настолько спокойно, что сама слышу: голос – как стекло. Не потому что я не знала. А потому что не думала. Не допускала. Ни разу. Даже намёком.

Мойра слегка щурится, и в её лице появляется нечто похожее на сожаление.

– Я думала, ты в курсе. Или что тебе всё равно… – Она поворачивает голову и кивком указывает.

– Вон она. Подошла.

Я следую за её взглядом – и вижу. Женщина. Высокая, изящная, в платье, которое не кричит о богатстве, но всё в ней – от осанки до поворота головы – говорит о крови и статусе. Светло-голубые глаза. Волосы цвета льна, собраны в старомодную гладкую прическу, как из портрета ушедшей эпохи. Она стоит слишком близко к Аластору. Знает, как близко можно. Говорит ему что-то, и касается его руки. Осторожно. Мягко. Почти ласково.

Я не дышу.

– Кто это? – спрашиваю хрипло. В горле – сухо. Как будто вместо воздуха – пыль из книг, которые я давно не открывала, чтобы не вспоминать.

– Вейн Элери, – отвечает Мойра. – Очень влиятельная особа. И… они близки. Очень. Даже помолвлены были когда-то. Он был другим тогда, говорят.

Я не слышу остального. Или слышу, но смысл расползается, как слова, написанные чернилами по мокрой бумаге.

Помолвлены были… были ли? Или так и остались, только другим словом, другой клятвой, другой тишиной? Я вспоминаю, как он сегодня говорил про выбор и одиночество, про ответственность – и понимаю, что всё это не про меня. Не для меня. Я здесь не главная роль, даже не статист. Так, случайная зрительница чужого спектакля, который давно уже идёт без меня и для других.

Я не чувствую ни укола ревности, ни злости на Вейн – только странную горечь, как если бы кто-то напомнил: даже если очень хочется – нельзя войти в чужой, уже обжитый дом. Там всё уже пронумеровано: чашки, книги, взгляды. Даже боль – не моя.

Мойра говорит что-то ещё, мягко, почти по-матерински, но я не ловлю ни одного слова. Перед глазами – светло-голубые глаза женщины, спокойная осанка, её рука на его руке, как знак причастности, на которую у меня нет ни права, ни кода доступа.

Я делаю шаг назад – не физически, а внутри себя. Прижимаю холодный бокал к губам, пытаюсь нащупать вкус ксарея, но даже его терпкая горечь не помогает почувствовать себя живой.

Вот оно, Анна. Ответ. Правда, которой не ждала и не искала, но которая, кажется, была здесь всё это время – просто я упрямо не смотрела в эту сторону.

В этот момент музыка становится громче, зал оживает, и только я внутри себя – всё ещё стою на обочине, в пустоте между светом и тенью.

– Анна, – голос Янгуса выводит меня на поверхность, вытаскивает из вязкой воды собственных переживаний. Он появляется, как всегда, неоткуда – и будто знает, когда именно я стою на грани того, чтобы раствориться в этой толпе навсегда.

– Ты что, опять решила перепутать бал с лабораторией? Здесь же надо хотя бы разок… ну, для приличия, – он многозначительно поднимает брови, – закружиться между всеми этими сияющими страданиями. Иначе в протоколе бала будет пустая графа: «Анна Волевская – танец – отсутствует».

Я хмыкаю, но голос всё ещё чуть хриплый – застрявший где-то между «неужели это всё правда» и «да, это только моя жизнь».

– Янгус, – выдыхаю. – А ты уверен, что я сейчас не превращусь в тыкву, как только ступлю на паркет?

– Я очень на это надеюсь, – с самым серьёзным лицом отвечает он. – Потому что, если что, тыквы в Инсоленсе в особом почёте. А если серьёзно… – он подаёт мне руку, чуть ниже, чем надо по этикету, будто специально, чтобы не загонять меня в ещё большую скованность, – пойдём. Не давай этим синим павлинам повода думать, что кто-то здесь умеет страдать сильнее них.

Чувствую, как он осторожно, почти невесомо касается моих пальцев. Его рука – тёплая, настоящая, обычная, не из другого мира. В этот миг мне не хочется быть ни сильной, ни правильной – только бы не расплескать это простое, странное облегчение, что рядом есть тот, кто вытянет меня из любой бездны хотя бы на пару минут.