Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"

Автор книги: Цитианка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

Глава 24

Анна

Просыпаюсь резко – будто кто-то невидимый встряхнул меня за плечо. Первое, что чувствую, – незнакомая мягкость простыней под ладонями и запах. Чужой, не мой – глубокий, мужественный, с нотами обожжённого дерева, холодного металла и чего-то ещё, тревожно знакомого.

Рывком сажусь, сердце бьётся быстро, дезориентация накатывает волной. Мигаю, пытаясь прийти в себя, оглядываюсь – и всё внутри замирает. Это не моя комната. Пространство здесь строгое, сдержанное, почти аскетичное: тёмные панели на стенах, узкое окно, тяжёлый шкаф, стол с аккуратной стопкой книг. Ощущение такое, будто я оказалась внутри чужой жизни, без разрешения переступила её границы.

Стараюсь вспомнить, как здесь оказалась, и постепенно воспоминания возвращаются – сначала смутно, обрывками, а потом всё чётче и яснее. Я шла с Мойрой по коридору, напряжение между нами словно было осязаемым, я хотела рассказать Аластору о дневнике, о том, что нашла… а потом… потом Мойра остановилась и… она ведь сказала что-то страшное, невозможное:

«Я должна была убить тебя. Но не смогла… Теперь они убьют меня».

Холод пробегает по спине, заставляя поёжиться. Она коснулась меня, и сразу стало тяжело, тело налилось ватной слабостью, я сопротивлялась, боролась со сном, держалась, но упала прямо под дверью кабинета Аластора. Получается, он нашёл меня… и решил, что лучшее место, чтобы я пришла в себя – это его комната? Его кровать?

От этого факта в груди разрастается странное, горячее чувство – не тревога, не страх, но что-то острое, почти обжигающее. Смешанная с благодарностью неловкость. И ещё – смущение, от которого хочется натянуть на себя всё одеяло, спрятаться до конца времён и только потом уже выяснять, как это всё вообще произошло.

Провожу рукой по складке покрывала. Чувствую его Искру в воздухе – не явную, не резкую, а словно отголосок. Как будто часть её осталась здесь даже в его отсутствии. Удивительно, как точно отражает его это пространство: ни одного лишнего предмета, всё – как отмерено по внутреннему ритму. Тишина в комнате не пустая, а наполненная.

И я в центре этой тишины. После всего.

Что теперь? Встать и уйти? Искать его? Делать вид, что ничего не было? Что меня просто уронили у его двери, как забытый документ?

Нет, так не получится.

Выдыхаю. Осторожно поднимаюсь, одёргиваю одежду, стараюсь не думать о том, что последние часы я провела, свернувшись на постели самого авриала. Иду к двери, шаги неуверенные, будто ноги слегка чужие, открываю её, – и сразу резкий, непривычный запах ударяет в нос: алкоголь. Не тонкий аромат того ксарея, а тяжёлый, горьковатый запах чего-то намного крепче и темнее.

В кабинете царит полутьма, в которой сразу бросаются в глаза несколько деталей: пустая бутылка на краю стола, полупустой бокал с тёмной жидкостью.

Аластор сидит за столом, спина прямая, плечи напряжены, но лицо выглядит измождённым… и чем-то ещё. Его глаза – чуть покрасневшие, будто он провёл эту ночь без сна. Привычно безупречная чёрная рубашка слегка расстёгнута, волосы чуть взлохмачены, как будто он позволил себе сдать часть своего бесконтрольного совершенства.

Он почти автоматически тянется к бутылке и убирает её со стола – будто пытается скрыть тот факт, что я застала его врасплох.

– Ты уже проснулась, – голос его звучит странно низко, чуть хрипло, и от этого по позвоночнику пробегает неприятная дрожь.

Стою на пороге, не зная, могу ли подойти. Не зная, хочу ли. Его фигура кажется непривычной – словно кто-то снял с него броню, и под ней оказался человек, уставший больше, чем можно было представить.

– Вы… – мой голос звучит тише, чем я планировала. Сухо. Сдержанно. Но всё равно вырывается. – Вы всю ночь были здесь?

Пауза. Он поднимает взгляд, и я на секунду замираю.

Эти глаза. Всегда холодные, точные, будто рассекали пространство как лезвие. Сейчас – усталые, слишком живые. И в них – боль. Не громкая, не драматичная. Та, что давно поселилась внутри и просто… живёт. Тлеет. Жжёт изнутри.

– Где же мне ещё быть? Ты оставила мне записку у двери. Уснула прямо под дверью. Я… не мог уйти.

Он поднимается со стула, чуть медленнее, чем обычно. Но в каждом движении всё равно видна знакомая выверенность. Я сразу вижу, что что-то в его походке всё же изменилось: он не такой холодно-собранный, будто внутренние «оковы» стали чуть свободнее.

– Вы… не спали?

– Не спал, – произносит низким, немного хрипловатым тоном, не отрывая взгляда от моих глаз. – Было о чём подумать.

Он делает шаг ко мне… ещё один. И вдруг я буквально чувствую, как воздух сгустился. У меня сбивается дыхание, когда к горлу подступает странный комок. Ощущаю едва различимый запах алкоголя, и, может, его собственный – тёплый, странно обволакивающий, заставляющий меня напрячься.

– Я хотел разбудить тебя. Но… не смог.

В его глазах – не усталость. Нет. Там нечто другое. Глубже. Опаснее.

– Ты была слишком спокойна во сне. – Его губы едва заметно дрогнули. Не улыбка. Намёк на эмоцию, которую он сам пытается подавить.

Мои пальцы судорожно сжимаются в ткань платья. Всё внутри кричит: осторожно, Анна. Назад. Остановись. Не поддавайся. Но я не двигаюсь. Только стою, как будто приклеенная к полу и смотрю на него. Слишком близко. Слишком прямо.

Он стоит в полуметре от меня, и этого хватает, чтобы я ощущала тепло его тела – не физически, а будто на другом уровне, где Искра касается Искры. Даже если у меня её нет.

– Я не должен был к тебе прикасаться, – говорит он тихо. – Не должен был брать на руки. Оставлять у себя.

Каждое его слово будто прорастает в меня, пульсирует под кожей, и я не знаю, это волнение или… что-то другое.

– Но ты была там. На полу, под дверью. С этой запиской, с которой будто держалась за реальность. Как я мог не взять тебя?

Он делает ещё один шаг. Совсем близко. Я вижу, как его рука опускается – медленно, будто бы он борется с самим собой за право на этот жест, за право вообще приближаться ко мне. Пальцы чуть дрожат, почти незаметно. И вдруг – на кончиках его ладоней, между суставами, в изгибах костяшек – вспыхивает Искра, и я невольно отшатываюсь, чувствуя, как напряжение внутри перескакивает через все допустимые уровни.

– Я не должен был… впускать тебя туда. Ни в комнату, ни… – он сжимает кулаки, Искра врезается в кожу, и по его лицу проходит судорога боли.

Делаю шаг назад, у меня перехватывает горло, слова выходят с трудом, сипло:

– Вы пьяны, авриал Аластор. Я… приду позже, когда… когда вы будете… – я замолкаю, не договорив, потому что голос предаёт.

Он замирает, пристально глядя на меня, взгляд обжигает, а затем резко отступает на шаг назад, словно его что-то ударило. Он борется с чем-то внутри себя – вижу, как напрягаются скулы, как глубоко он дышит, пытаясь взять себя в руки. Затем, будто что-то решив, он отступает ещё дальше, облокачиваясь руками на край стола, опуская голову.

– Прости, – говорит тихо, и его голос вдруг звучит совсем иначе – устало, искренне, без той холодной уверенности, к которой я привыкла. – Прости, Анна, не хотел тебя напугать. Я знаю обо всём. Прочёл твою записку. О разрыве в шахтах. О том, что ты нашла.

Его слова заставляют меня вздрогнуть. Записка. Чёрт, конечно же он видел её, я сама оставила её в своей руке, когда упала у его двери. Теперь он знает.

– Почему ты лежала у меня под дверью?

– Мойра… – еле произношу её имя, ком в горле всё ещё не отпускает, – Мойра что-то сделала. Она… я не понимаю до конца. Она говорила про… отца, про приказ. Я… ничего не помню после того, как она коснулась меня Искрой. Но… кажется она сказала, что теперь кто-то убьёт её, потому что она не смогла убить меня.

Его глаза мгновенно темнеют. Не просто в переносном смысле – свет Искры на миг гаснет в глубине радужки, как будто само имя Мойры вызвало ту волну ярости, которую он сдерживал всё утро. Он выпрямляется. Прежняя усталость исчезает в одно мгновение. Его спина снова прямая, движения резкие, будто каждая мышца вспоминает, что значит быть авриалом.

– Мойра… Всё это время она была рядом. Смотрела мне в глаза. Клялась в верности…

Наблюдаю, как его пальцы стискиваются до боли, костяшки белеют, а Искра дрожит под кожей, вспыхивая на линии шеи, в плечах. Словно бы его сила не просто живёт внутри, а пытается вырваться наружу вместе с этим напряжением, с каждым несказанным словом. Он не поднимает на меня взгляд:

– Я оставлял её рядом с тобой… Считал, что она сможет защитить тебя. Думал, что ей можно доверить самое важное. Всё это время…

Он обрывает себя, на мгновение будто окаменевает, затем резко отворачивается и делает два шага к окну, как будто пытается отгородиться – от меня, от собственного разочарования, от чувства предательства, которое стал неотъемлемым в воздухе. Стоит, спина напряжённая, кулаки всё ещё сжаты.

– Я разберусь с ней, – произносит он наконец тихо, почти выдавливая из себя.

– Разберётесь? Что вы… что вы имеете в виду?

– То, что нужно, Анна. То, что я всегда делаю с теми, кто решился предать меня.

– Она… она ведь не враг! – вырывается у меня, хотя голос всё ещё дрожит. – Мойра хотела защитить меня. Я уверена – она делала всё, что могла, старалась… по-своему.

Он качает головой, усмехается коротко, безрадостно – в этом жесте больше боли, чем иронии.

– Не враг? Тогда как назвать то, что она призналась в том, что должна была убить тебя?

– Но она не сделала этого, – почти шепчу, губы подрагивают, но я не отступаю, держусь за слова как за спасательный круг. – Она могла… но не убила же. Разве это не значит, что она пыталась найти другой выход?

– Не защищай её, Анна. Может быть, она действительно искала выход. Но для кого? Для тебя или для себя? Ты знаешь, чем всё заканчивается для тех, кто оказывается между приказом и выбором.

– Не знаю, – признаю, чувствуя, как внутри всё сжимается от горького бессилия. – Но я видела её страх, авриал Аластор. Мойра была ужасно напугана. Это не была игра или ложь. Да, она могла… могла сделать что угодно. Но не сделала. Она предупредила меня, пыталась защитить, даже если по-своему. Не хотела причинять мне вред.

– Ты видишь в ней только то, что хочешь видеть, – говорит сурово, и в каждом слове – тяжесть неоспоримой истины. – Ты ищешь оправдания, чтобы верить, что она на твоей стороне.

Он подходит ближе и теперь расстояние между нами почти исчезает. Я вынуждена поднять взгляд, чтобы встретить его глаза и я вижу в них всю его беспощадную честность.

– Ты сказала, что она призналась: должна была убить тебя. Это не просто слова, Анна. Это реальный выбор, который она могла сделать. И я не могу игнорировать тот факт, что она была готова на это. Я выясню, что она задумала, и кто стоит за ней. А потом сделаю то, что нужно.

Внутри что-то обрывается. Колени подгибаются, и я с трудом заставляю себя не сесть прямо на пол, не исчезнуть, не спрятаться в своей собственной уязвимости. Его «то, что нужно» звучит так, что в нём нет места ни надежде, ни компромиссу. Это фраза-лезвие, холодная, беспощадная, и я почти физически ощущаю, как в груди проступает ледяная пустота.

Смотрю на него, потому что не могу не смотреть, потому что если отвернусь сейчас – всё рухнет. Хочется кричать, спорить, умолять, но я вижу: он уже решил. Это не вспышка гнева, не минутная обида. Это та самая ледяная решимость, с которой он держал барьер над Аргрейном три дня, пока за стеной гибли те, кого он не мог спасти. Он выбрал тогда. Выберет и сейчас. Потому что я вижу перед собой не просто командира. Не просто авриала. Я вижу человека, который когда-то научился отрезать то, что болит, чтобы не умереть от заражения. И с тех пор режет быстро, точно, не оглядываясь.

Но ведь не всё, что болит, нужно удалять, правда?

Я не говорю этого вслух. Только глотаю воздух, словно это может удержать остатки тепла, которое ещё живёт между нами – или, может, только во мне.

Он не смотрит на меня. Разворачивается, будто всё уже сказано. И, может быть, так и есть.

Но прежде чем уйти, задерживается в дверях.

– Ты должна отдохнуть, – произносит, но голос его странно глухой, даже чужой. – Я вернусь, когда всё уладится.

В этих словах нет угрозы, нет надежды, только тяжёлое обещание. Я знаю, что значит для него «уладить» – знаю и всё равно не готова это принять. Слова застревают в горле, рвутся наружу, но я не позволяю им вырваться. Всё, что могу – это смотреть, как он выходит, не оборачиваясь.

Дверь за ним захлопывается глухо. В комнате снова становится тихо, настолько, что я слышу собственное дыхание – частое, неглубокое, будто я только что пробежала весь Этерис и не добежала до спасения. Пальцы дрожат, на ладонях ощущается влажная липкость страха, в висках пульсирует мысль: «Вот оно. Теперь нельзя отмотать назад».

Долго стою, глядя в эту пустоту, где только что был он. И ловлю себя на том, что, сколько бы он ни убеждал себя в необходимости своей жестокости, во мне всё равно отзывается его боль – и та самая, выученная решимость, которую он не сможет вырвать из себя до конца.

А внутри звучит упрямая мысль: если всё, что остаётся, – это резать, может быть, однажды ты не заметишь, как вырежешь и собственное сердце.

Глава 25

Братство Пепла

Сумрачные тени, что бросают факелы на лица собравшихся, не скрывают напряжённого молчания, сгустившегося в воздухе. Члены Братства будто ощущают ледяной холод, проникающий в самое сердце. Каждый знает – эта ночь не будет похожа на другие. Предчувствие ползёт по коже, цепляется за горло.

Когда Верховный Жрец входит в зал, его фигура кажется ещё более угрожающей, чем обычно, а глаза, сверкающие в прорезях маски, полны ярости.

– Мы снова здесь, – произносит он с ледяным спокойствием, оглядывая собравшихся. – Но сегодняшний день не ознаменован победой. Сегодня – поражение.

Он резко оборачивается. Взгляд пронзает угол зала, где стоит Мойра. Её фигура кажется маленькой, одинокой среди остальных. Маска остаётся на лице – знак покорности. Но глаза – сверкающие сквозь прорези, выдают страх. Смятение.

– Мойра, – прошипев, Жрец приближается. Его шаги гулко отдаются в камне. – Ты подвела нас. Не выполнила указ. Не уничтожила девчонку. Не принесла дневник. Как ты смеешь стоять передо мной с пустыми руками?

Мойра с трудом держит себя в руках. Тело напряжено, словно сжато в кулак. Она ощущает, как страх холодит кожу, как дрожь пытается прорваться в голос. Но не имеет права. Ни тени сомнения. Ни капли слабости.

Её голос должен остаться ровным.

– Я… – начинает она, но голос дрожит. Мойра сглатывает, ловит дыхание, пытается вернуть себе хоть каплю уверенности. – Не было удобного случая… Она всё время была не одна.

– Не было удобного случая? – повторяет жрец медленно. Насмешка прорывается в каждом слове, будто он пробует её оправдание на вкус и находит его горьким. Жалким.

– Ты хочешь сказать, что тебя остановили такие мелочи, как отсутствие удобного случая?

Дыхание сбивается.

Слова Жреца становятся невидимой петлёй, стягивающей горло. Молчать нельзя. Но и каждое слово – ловушка. Всё, что она скажет, может стать доказательством её слабости. Или дерзости. Обе равнозначно смертельны.

– Вокруг неё всегда были стражи… И сам авриал. Я пыталась…

– Ты пыталась, – перебивает он. Ледяное презрение разрывает воздух. Он делает резкий шаг вперёд. Его фигура заслоняет свет, тень накрывает её полностью. – И твоя жалкая попытка закончилась ничем. Ты ослушалась моего приказа. Вернулась с пустыми руками и при этом смеешь оправдываться? Мы не прощаем неповиновения. Я не прощаю.

Он медленно оборачивается к остальным членам Братства. Они стоят вдоль стен, молчаливые, будто сами стали частью камня. Тени от факелов скользят по их лицам, придавая выражениям безжизненную неподвижность. Ни один не осмеливается поднять глаза. Ни один не встречает взгляд Жреца.

– Она ослушалась нас! Её слабость поставила под угрозу всё, ради чего мы боремся. Каждый из вас знает: предательство одного – это угроза для всех. Мы не можем позволить себе слабых звеньев. Не можем позволить себе провалов.

Взгляд снова падает на Мойру. В нём уже нет ни капли жалости. Только холод. Беспощадное осуждение. Жрец медленно поднимает руку.

Два адепта выходят из тени. Их шаги звучат слишком громко в тишине. Они хватают Мойру за руки. Стальная хватка. Но она не сопротивляется. Бесполезно. Бессмысленно.

Сердце колотится, как пойманная птица. Стремится вырваться. Но тело остаётся спокойным. Или, по крайней мере, выглядит таким. Она заставляет его.

– Ты не просто ослушалась. Ты подвела нас всех. И за это последует наказание.

Жрец медленно вытаскивает из складок мантии предмет. Канделар. Металл глухо поблёскивает в тусклом свете, холодный, безжизненный, будто выточенный из чужого, немого мрака. Искра в нём ещё спит, но сама форма – эти выгнутые лепестки, шрамоподобная резьба – уже пробуждают в теле болезненный отклик.

Её взгляд цепляется за артефакт, горло пересыхает. Внутренности сжимаются в тугой, ледяной комок. Она видела Канделар в деле. Видела тех, кто после него едва мог стоять.

В зале становится ещё тише, и только треск огня, да тяжёлое, едва слышное дыхание собравшихся нарушает эту хрупкую, смертельно опасную тишину. Адепты держат Мойру крепко, но в их движениях нет злобы – только дисциплина, привычка к подчинению. Она чувствует их пальцы на своих запястьях, ощущает, как по коже ползёт холодная рябь – дрожь не слабости, а невозможности сопротивляться.

Верховный Жрец подходит ближе, артефакт чуть дрожит в его ладони, пульсируя мягким, мертвенным светом. В этот миг его голос становится особенно опасным – тихим, почти ласковым, как у того, кто привык играть чужими страхами.

– За каждый провал приходится платить. За каждое неповиновение. За каждую каплю страха, что ты принесла нам.

Он поднимает канделар – в этом жесте нет ни спешки, ни колебания. Артефакт оживает у него в руке, и из центральной сферы, пульсирующей глухим внутренним светом, начинают выползать тонкие нити. Сначала медленно, как капли расплавленного металла, но потом – всё быстрее, с живой, опасной жаждой.

Первый удар.

Колени дрожат, но она стоит. Зубы сжаты так крепко, что скрип проникает в уши, будто это звук ломающих костей.

Второй удар.

Искра внутри неё сжимается. Словно нож полоснул по её сути, обнажая всё хрупкое, всё уязвимое. Дыхание сбивается. Грудь поднимается рывками. Но она не кричит. Не даст им этого удовольствия.

С каждым новым ударом нити впиваются глубже, извиваются, как живые, вытягивают тепло, свет. Боль становится единственным, что существует. Больше нет зала. Нет лиц. Нет адептов. Только она. И бесконечный поток мучений.

– Чувствуешь? – голос Жреца кажется далёким, – Это твоё наказание за слабость. За каждое мгновение, когда ты позволила себе сомнения.

Четвёртый удар.

Крик вырывается прежде, чем она успевает его сдержать. Тишина зала разрывается, словно ткань. Слёзы заливают глаза. Они жгут почти так же, как Искра. Почти.

Но она держится. Ещё держится.

Пятый. Шестой.

Ноги подгибаются. Камень пола встречает её колени. Руки, зажатые в стальных хватках адептов, кажутся чужими, лишёнными силы. Губы шепчут слова. Никто их не разбирает. Но внутри звучит только одно: «Я не жалею. Я бы сделала это снова. Ради неё.»

Когда десятый, последний удар накрывает её, тело обмякает. Она падает на холодный камень. Искра внутри – слабая, почти незаметная. Но живая. Это её единственное утешение. Она выжила.

Жрец наклоняется. Его глаза блестят отрезвляющей жестокостью.

– Это было милосердие, – шипит он. – Ты должна была умереть за это предательство. Но я оставляю тебя в живых. Ты больше не часть Братства. Убирайся. Будь благодарна за эту последнюю возможность жить.

Он выпрямляется. Фигура тёмная, неотвратимая, как приговор.

Адепты отпускают её руки. Мойра дрожит. Мышцы будто не слушаются. Но она заставляет себя подняться. Ноги подгибаются, но она делает шаг. Один. Ещё один. Она уходит. Не оборачивается. Не даёт себе оглянуться, хоть сердце сжимается от осознания: назад пути нет. Никогда.

Холод ночного воздуха обрушивается, когда она выходит наружу. Ветер рвёт волосы, обжигает кожу. Такой же холодный, как её прошлое. Такой же беспощадный. Она не знает, куда идти. Не знает, что делать. Знает только одно: она одна. Никто не придёт. Никто не спасёт.

Ноги подкашиваются. Камень под коленями холоден, пронизывает до костей.Но ей уже всё равно. Глаза закрываются. Слёзы, несмотря на всё её сопротивление, скользят по щекам.

Дыхание становится тише. Мир сужается до одной точки. Точки, где она осталась наедине с собой. И в этой тишине слышен только один звук – её сердце. Но даже оно, кажется, бьётся уже не для неё.

***

Когда за Мойрой закрываются двери, Жрец медленно оборачивается к залу. Взгляд скользит по лицам адептов, затем останавливается на фигуре, скрытой в тени. Лицо невозможно различить, только очертания.

– Варек, – произносит он с холодной решимостью. Голос уже не гремит – он стал тише, но от этого звучит только страшнее. – Ты сделаешь то, что она не смогла. Найди эту девчонку. Принеси мне дневник. И уничтожь её.

Фигура в тени коротко кивает. В следующую секунду силуэт растворяется в воздухе, будто его и не было.

Жрец остаётся стоять в центре зала. Один. Тени факелов дрожат на стенах, но никто не шевелится. Никто не осмеливается говорить.

Глаза Жреца блестят. Гневом. И чем-то ещё. Холодной уверенностью.

– Никто не посмеет ослушаться меня, – шепчет он. Его слова эхом расходятся по залу, растворяются в гнетущей тишине.