Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"
Автор книги: Цитианка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)
Не раздумывая, позволяю Янгусу увлечь себя на середину зала, в свет, в шум, в музыку, в то пространство, где чужая боль растворяется хотя бы на одну мелодию.
Мы встраиваемся в общий поток танцующих. Первые шаги даются с трудом. Платье кажется слишком тесным, воздух – слишком тяжёлым. Но Янгус ведёт плавно, уверенно. Я следую за его движениями, не успевая сообразить, сколько людей сейчас смотрят – и, главное, есть ли на мне хоть что-то, кроме этой дрожи в коленях и странного, совсем не праздничного жара в щеках. Пол зала, кажется, расступается, и я на миг ощущаю себя той самой «пустой из Кадора», которую все разглядывают с интересом, подозрением, а кто-то – с завистью. Янгус ведёт уверенно, но мягко, без лишних церемоний: он будто специально нарушает строгую геометрию классического танца, подстраивается под мой шаг, улавливает малейшее напряжение.
Музыка тянется серебряной нитью, плавной, почти гипнотической. Слышу виолончель, слышу глухие удары в глубине, и понимаю – вот оно, то самое волшебство, ради которого люди изобрели балы и танцы: движение становится проще, чем мысль, а тело вдруг вспоминает, как это – просто быть в мире, где не нужно ничего объяснять.
– Ты молодец, – шепчет Янгус на ухо, едва заметно подталкивая меня чуть быстрее, чем положено. – Держишься лучше любого алхимика, попавшего в ловушку собственных ожиданий.
Я криво улыбаюсь, прячу смущение за короткой усмешкой:
– Это несложно, когда тебя держит за руку человек, который никогда не боится смешать кислое с сладким, а трагедию – с комедией.
– Ты льстишь мне, партнёрша, – отзывается он, осторожно вращая меня, чтобы освободить место для очередной пары. – Но если серьёзно… Не исчезай, ладно? Даже если всё кажется невыносимым, не позволяй себе раствориться в чужих тенях.
Я хочу ответить – легко, беззаботно, по-дружески, как всегда, – но вдруг понимаю, что не могу. Слова в горле тяжёлые, как монеты, которые боишься бросить в фонтан чужого счастья.
Янгус уводит меня в очередной виток – легко, с тем своим остроумным, почти балаганным размахом, который почему-то никогда не смотрится наигранно. Он поддразнивает, дёргает за руку, старается изобразить что-то из учебника для начинающих танцоров – и, конечно, я начинаю ему подыгрывать: слишком уж велик соблазн хоть на миг забыть про реальность и сделать глупость нарочно.
Мы делаем ещё один круг – музыка ускоряется, платье соскальзывает по полу, Янгус ловит ритм на лету, пытается шутить, но, кажется, сам теряет ощущение пространства. Чувствую, как мой подол цепляется за его каблук – лёгкое, почти невесомое касание, но хватает и этого, чтобы в следующую секунду мы оба, совершенно синхронно, потеряли равновесие.
Всё происходит слишком быстро: я хватаюсь за его плечо, он – за мою талию, – тщетная попытка удержать и меня, и себя на ногах. И вот уже паркет становится опасно скользким, чужие силуэты размываются, а я отчётливо слышу собственное, сдавленное «ой!», которое, скорее всего, разносится по залу звонче самой музыки.
Мы валимся вместе, нелепо, весело, абсолютно несолидно: Янгус приземляется первым, а я сверху – прямо ему на грудь, вжимаюсь в него, изо всех сил стараясь не засмеяться так, чтобы не спугнуть всю и без того шаткую торжественность бала.
Вокруг на миг замирает музыка – кто-то ахает, кто-то прыскает, кто-то, особенно из младших, явно кусает губы от смеха. Я слышу, как где-то за спиной Мойра прыскает так, что, кажется, сейчас сама упадёт под стол.
– Клянусь Искрой, Анна, – с совершенно серьёзной миной выдыхает Янгус, – кажется, нам только что удалось разрушить самую древнюю балетную традицию Инсоленса: не падать на танцах.
Я выдыхаю – тихо, тяжело, но смех всё равно пробивается наружу, лёгкий, освобождающий, живой. Мы с трудом поднимаемся, на ноги – вдвоём, бок о бок, среди чужого смеха, огней и аплодисментов. Волосы лезут в глаза, а сердце отчаянно колотится – не то от смущения, не то от смеха, который, кажется, так просто не отпустит. Янгус делает вид, будто собирается поклониться залу, а потом неожиданно ловко подхватывает меня под локоть и шепчет:
– Сейчас бы только не привлекать к себе ещё больше внимания, да?
Но, конечно, всё уже случилось. Толпа вокруг гудит, кто-то явно обсуждает наш танцевальный подвиг, а в центре этого странного карнавала торжества на постаменте вдруг оказывается Юджин. Он, как всегда, не просто страж – а олицетворение уверенности и иронии в одном лице. Стоит ровно, как будто на него смотрит весь Инсоленс. В одной руке держит бокал, а второй, драматическим жестом, привлекает к себе внимание.
– Дамы и господа! – его голос проносится по залу, заставляя даже тех, кто стоял спиной, обернуться. – Позвольте взять на себя неофициальную роль ведущего бала! И, как гласит наша давняя и, смею заверить, самая весёлая традиция стражей, – здесь он делает торжественную паузу, а Лиан, стоящая рядом, закатывает глаза, но улыбается, – в ночь больших балов самые яркие пары вечера должны подняться на сцену и получить… не то чтобы приз, но уж точно заслуженное внимание и аплодисменты!
Он хитро оглядывает зал, и на лице играет та самая хищная улыбка:
– А теперь – пусть никто не строит из себя невидимку! Первая пара, которую мы все уже успели оценить за виртуозность исполнения и, скажем честно, за масштаб разрушений, – Анна Волевская и мастер Янгус Руквелл! Поднимайтесь, не стесняйтесь, и возьмите с собой чувство юмора – оно вам пригодится.
Янгус тут же кланяется мне, при этом так, что становится ясно: вырваться не получится. Я вздыхаю, чувствую, как всё внутри сжимается от нелепости происходящего, как будто меня опять просят сыграть чужую роль. В глазах почти всех присутствующих – восторженное ожидание, смешанное с искренней жаждой развлечения. Ну, конечно. Ещё бы мне не оказаться центром внимания, когда только-только научилась снова дышать.
– Давай, партнёрша, – шепчет Янгус. – Мы ведь уже прошли путь от падения до триумфа, остался только парадный выход.
Я не уверена, что готова к «параду», но ухожу с ним за руку – через море света и смеха, через весь зал, где на меня смотрят как на городскую легенду. На каждом шагу чувствую, как хочется спрятаться за маской, но – слишком поздно, этот бал всё равно уже вписан в мою личную хронологию неловкости и смелости.
Мы поднимаемся на постамент – или сцену, или этот остров смеха и любопытства, где, кажется, весь зал теперь ждет только одного: нашего позора. В свете прожекторов – условных, Искровых, праздничных – я чувствую себя чуть менее реальной, чем даже пять минут назад, когда падала на пол в его объятиях.
Юджин возвышается рядом, довольный, как дирижёр, только что загнавший оркестр в самый блестящий форшлаг вечера.
– По самой славной из наших традиций, – объявляет он, нарочно делая паузу, чтобы каждый в зале навострил уши, – пара, признанная самой яркой, должна рассказать всем первую историю своего знакомства. И чем абсурднее – тем лучше. Да, у нас только такие правила, вы уж простите, Анна!
Ага, конечно. Наверняка Юджин придумал это правило прямо в эту секунду – просто потому что у него настроение соответствующее, а мы с Янгусом слишком неудачно оказались на линии его вдохновения. «Традиция», как же. Скорее импровизация с историей на посошок. Под аплодисменты. Под шум восхищения. Под общее облегчение, что сегодня хоть кто-то облажался веселее остальных.
Я на секунду прикрываю глаза. Первая история нашего знакомства?
Чёрт. Нет…
Я открываю рот, чтобы протестовать, но поздно. Янгус уже делает шаг вперёд, театрально выпрямляется, как будто за его спиной сейчас занавес и гримёрка, и с самой невозмутимой моськой произносит:
– Знакомство? Ах, господа и дамы, – тянет он, делая театральную паузу, – если бы вы только знали, с чего всё началось…
– Только не врать, Янгус, – слышно откуда-то из-за столиков, Мойра смеётся, Лиан даже хлопает в ладоши.
Янгус подмигивает мне и продолжает:
– Утро. Лазарет. Я – в халате. С фиолкой в руке и вечной усталостью в глазах. Всё как обычно: больные стражи храпят, пузырьки бурлят, Нибл грызёт мои запасы сухарей под столом… и тут…
Он делает эффектную паузу, вздымает руки, как будто отсекает пространство.
– Врывается дверь. Ба-бах! И на пороге – он. Авриал Аластор. Без плаща. В мрачном гневе. Искра вокруг него гудит так, что у меня флаконы на полках завибрировали. А в руках – она. Как разбитая фарфоровая статуэтка. Без сознания. Бледная. И с лбом, который, скажу вам как специалист, срочно нуждался в моей помощи.
Он кивает на меня с театральной серьёзностью. Зал слушает – затаив дыхание. Я стою рядом, чувствуя, как лицо начинает пылать.
– Кладёт её на кушетку, как если бы держал не живого человека, а… знамя. Священное. Или Искровой заряд замедленного действия. И говорит – ни «здравствуйте», ни «пожалуйста», а «вылечи её». Прямо так. Глазами прожигает. А Искра у него вокруг рук – как будто сейчас сожжёт весь лазарет вместе со мной, если я не справлюсь.
Он изображает, как отшатнулся и при этом как герой собрался с духом.
– Я, конечно, человек мирный. Но когда у тебя в кабинете стоит сам авриал, а на кушетке – женщина из ниоткуда, в крови и с разбитым лбом… Ну что ж, подумал я, вот она – та работа, ради которой я когда-то пошёл учиться алхимии. И приступил.
Янгус делает вдох, будто снова вдыхает ту атмосферу: запах спирта, дыма от Искры, и стресса, которым пах Аластор в тот вечер.
– …И вот, – продолжает Янгус, уже на пике вдохновения, – лежит она на кушетке. Без сознания. Красивая, как катастрофа. А я – собран, сосредоточен, готов применить свою Искру, чтобы залечить ей лоб, стабилизировать потоки, выровнять давление, успокоить дыхание…
Он делает вдох, сцепляет руки за спиной, поднимает подбородок, как будто собирается торжественно излечить само пространство.
– Подхожу к ней, весь такой благородный, луч света в тёмном царстве, и только-только собираюсь активировать Искру для исцеления… как вдруг она – бац! – просыпается.
Он хлопает ладонью по груди, будто от удара.
– И просыпается не так, как обычные люди: «где я, кто я, принесите воды»… Нет! Она просыпается в боевом режиме. Глаза – дикие. Руки – в стороны. Словно её из плена вытащили.
Зал хохочет. Я прикрываю лицо рукой. Мне стыдно – но и… чуть весело. Потому что в его пересказе это почти звучит как эпос.
– И вот она начинает махать руками, – продолжает он, делая пару резких жестов, едва не задев мой локоть. – И я, значит, думаю: ну всё, сейчас Искрой отлетит мне обратно! А она вдруг – хвать! – хватает осколок.
Он делает паузу, драматично оглядывая зал.
– Осколок, между прочим, по легенде, от стакана, который сама же и разбила, пока руками размахивала! Классика, господа. Метафора: ворвалась в мир, разбила сосуд – и пошла резать местного лекаря.
Зал снова смеётся. Кто-то аплодирует.
– И она этим осколком – тык-тык-тык в мою сторону! – Я реально думал, что врежет. У неё взгляд был, как у человека, которому подсыпали в чай яд, а потом принесли счёт. Я отступаю, руками машу: мол, не надо! Я за мир! Я за жизнь! Она – не верит. И только потом, минут через двадцать, соглашается выслушать мои доводы. А потом, спустя сутки, назовёт меня «безумным алхимиком», и знаете, что? Я с гордостью ношу это звание с тех пор!
Он кланяется, зал аплодирует, Янгус сияет.
А я… стою рядом, чувствуя, как во мне всё перемешивается: стыд, благодарность, лёгкость. Потому что в этом всём – в смешном, нелепом, странном – есть какая-то важная правда.
Это и правда было началом.
И вот тогда Юджин, опершись на спинку ближайшего кресла, с ленивой полуулыбкой произносит:
– Не ожидал такой захватывающей истории, – голос звучит насмешливо, но в нём нет злобы. Только интерес. И азарт охотника, который чует, что впереди – новая цель. – Правда, я уверен, это была версия алхимика.
Он наклоняет голову, его золотистые глаза блестят, как металл под светом Искры.
– А теперь, Анна, давай услышим твою.
Зал замирает. Кто-то даже замедляет дыхание, чтобы не пропустить ни слова. А Янгус – предатель! – делает шаг назад, сложив руки за спиной, как учитель на экзамене.
Ну конечно. Спасительный рассказ закончен. Теперь – твой выход, Анна.
Мои ладони холодеют, но в груди поднимается странное чувство. Не страх. Что-то другое. То самое ощущение, когда стоишь на краю и понимаешь: прыгнешь – и никто уже не скажет, кто ты была до.
Я оглядываю зал. Вижу Лиан – она кивает, почти незаметно. Элиота – спокойного, как всегда. Даже капитан Рейн где-то в тени, с тем самым строгим взглядом, будто оценивает мои шансы.
И в этот момент я вдруг понимаю: если промолчу сейчас – этот момент пройдёт. Я останусь не участником, а тенью.
Я делаю шаг вперёд.
– Ну что ж, – говорю, изображая лёгкость, – вы уже слышали прекрасную легенду от моего благородного кавалера – о том, как меня нашли, как я грозила ему осколком и пыталась превратить лазарет в боевую зону.
В зале лёгкий смех. Я улыбаюсь – губами. Только губами.
– Но есть один нюанс, о котором он тактично умолчал. Момент, без которого вся эта история не имела бы ни грации, ни эпичности. Падение. Моё. Героическое. Великолепное. Абсолютно… феерическое.
Я делаю паузу, перевожу дух, и, удерживая улыбку, продолжаю:
– Если бы мне платили каждый раз, когда я падаю… – начинаю я с полуулыбкой, – я бы уже давно жила в особняке с видом на великолепные сады Этериса. Падения – это вообще моя фишка. Кто-то выходит из себя. Кто-то – из тени. А я… вечно вываливаюсь из реальности. Со звоном. С грацией выброшенного зонта.
В зале снова лёгкий смех. А я говорю дальше, будто это весёлая байка – и только внутри знаю, о чём она на самом деле.
– Обычно у меня был человек, который успевал подставить плечо. Или руку. Или… просто взгляд, от которого становилось понятно: ты не разобьёшься, пока он рядом. И знаете, чаще всего этого хватало.
Я на секунду замолкаю, опуская глаза. Словно случайно.
– Но в тот раз он… не успел. Или я слишком быстро падала. Или… просто была очередь не быть пойманной.
Выдерживаю паузу, в которой смешивается всё: чужой смех, тяжесть собственной памяти, лёгкий холод от слишком пристального внимания зала. Кажется, даже воздух в Коллегии меняется, становится прозрачнее, звонче – будто кто-то, кроме меня, почувствовал, что за этим смехом прячется нечто более острое, чем просто курьёз.
– Впрочем, я ведь мастер падений. Только вот раньше они были… мягче. А в этот раз… вышло с эффектом. И с последствиями.
Я наклоняю голову, будто вспоминаю – и действительно вспоминаю. Лёд. Холст. Боль. Страх, который вгрызся под рёбра и сидит там до сих пор, свернувшись клубком.
– Всё было идеально поставлено: я появилась эффектно, в крови, в полуобмороке, с выражением лица, как у человека, который упустил последний дирижабль в другой мир. Меня принесли, как реквизит, к лучшему лекарю Инсоленса – и дальше вы уже знаете. Спектакль начался.
Делаю шаг назад. Голос мой звучит как лёгкий сарказм, но внутри – щемит. Янгус смеётся рядом, кивает: мол, вот это история!
А я… я ловлю взгляд. Тот, один-единственный. И в нём – нет смеха. Только тишина. Тот, кто знает, о каком именно падении я говорю. Тот, кто вынул меня из небытия – не как герой, а как тот, кто слишком хорошо понимает, что значит падать не в портал, а в чью-то ответственность.
– И вот теперь я здесь, – говорю, будто между прочим. – На сцене. В платье, которое сидит так, будто его сшили на мою катастрофу. И если уж я однажды упала с небес, то, по крайней мере, сделала это эффектно. Почти как комета. Только без желания загадывать.
Слова льются легче, чем ожидала. Как будто с каждым – груз спадает.
– Вот такая у нас история знакомства, – заканчиваю я. – Без искр. Хотя… пожалуй, с Искрой. И с лёгким запахом спирта и паники.
Смех. Аплодисменты. Я делаю шаг назад, чувствую, как Янгус берёт меня за локоть – осторожно, как будто знает, что если дотронуться сильнее, я рассыплюсь. Я улыбаюсь. Вживаюсь в роль.
А внутри – невыносимо тихо.
Потому что я сказала правду. Скрытую. Под слоем шутки. Под смехом. И только один человек в зале понял, о чём я говорила.
Спускаясь со сцены, я чувствую, как каблуки снова протестуют, как будто шепчут: в следующий раз надень кеды, глупая. Толпа тут же затягивает меня своими взглядами, аплодисментами, звоном бокалов, и я почти выныриваю, когда рядом, как всегда неожиданно, возникает Мойра. Платье её по-прежнему пылает, как вечерний закат, глаза сверкают, а на лице – не дежурная язвительность, а… настоящее удивление.
– Анна, – произносит она, хватая меня за руку, чуть громче, чем надо, – подожди. Ты… правда хочешь сказать, что авриал Аластор тебя принёс в Коллегию?
Она таращится так, будто я только что объявила, что умею дышать под водой.
– Ты ведь… ты же прибыла из Кадора, – добавляет она уже тише, с тем осторожным напряжением, которое появляется у людей, когда они внезапно осознают: что-то не складывается. Что-то они не знали. Что-то – забыли спросить.
Я выдерживаю паузу. Полсекунды – достаточно, чтобы обдумать, как именно я сейчас совру. Чтобы она не услышала правду.
– Ну, – я пожимаю плечами, приподнимая подбородок, – я ведь прибыла. Это же не значит, что я… вошла через парадную.
Мойра моргает.
– Что?
Я чуть склоняю голову, изображая игривость, которой внутри уже нет.
– Я же не могла просто подойти и постучать, верно? «Здравствуйте, я из Кадора, пустите в самое сердце Коллегии, у меня тут неразгаданная книга и амнезия в придачу.» Вот и… упала. Банально. Неловко. Как всегда. Случайно.
Смех – сухой. Почти не звучит. Только уголки губ чуть дрожат, выдав напряжение. Мойра прищуривается. Хочет задать ещё вопрос – я это вижу, но не даю ей времени.
– Мне нужно… – говорю, уже чуть отступая назад, – воздух. Свежий. Всего на пару минут.
– Анна… – начинает она, но я уже разворачиваюсь, не дожидаясь её «подожди». Потому что ждать – значит встретиться глазами с ним. А этого я сейчас не могу.
Иду быстро. Платье шуршит, голос толпы становится дальше, свет – мягче. Открытые створки – как спасение. Я почти бегу, пятки цокают по камню, дыхание рвётся через сжатую грудь, и в голове – одно только не оборачивайся. Не смотри.
Я не знаю, смотрит ли он. Не хочу знать. Потому что если он сейчас смотрит – я снова упаду. Не физически. Хуже. Внутрь себя. А я ещё не готова к следующему падению.
Выхожу в сад. Воздух холодный. Не резкий – тихий. Ночной. Он сразу берёт за кожу, проходит сквозь ткань, но я вдыхаю его так, будто только сейчас вспоминаю, как это – дышать.
Шорох листьев. Искра в фонарях шевелится, как голубой туман. Я делаю шаг, потом ещё один. Подальше от музыки. Подальше от людей. Подальше от него.
Я ведь просто упала. Смешно. Неловко. Банально.
Правда?
Закидываю голову назад, смотрю в небо – на звёзды, которые не знают ни лжи, ни боли. И шепчу так тихо, что слышу только сама:
– Ты не поймал меня тогда, Виктор. Но он… Он поднял.
***
Сад встречает меня тишиной. Настоящей. Не той, что в зале – сдержанной, гулкой от чужих взглядов и напускного достоинства, – а глубокой, прозрачной, живой. Прохладный воздух обвивает плечи, как плед, забытый на ветру, и я зябко передёргиваюсь, хотя не мёрзну – мне просто… пусто. Пусто до озноба.
Шаг. Ещё шаг. Каменная дорожка скользит под каблуками, между клумб – теневые силуэты деревьев, в фонарях Искра в них пульсирует лениво, будто дышит за меня. Фонтан журчит где-то впереди – тонко, насмешливо, как будто весь этот вечер был лишь декорацией для какой-то чужой пьесы, в которую я влезла с грязными ботинками и перепутала реплики.
Я поднимаю голову. Звёзды. Так много звёзд. В Инсоленсе они – другие. Ярче. Ближе. Как будто можно дотянуться и сорвать пригоршню, как ягоды с куста. Но они – не мои. Чужие. Как всё здесь.
Я не знаю этих созвездий. Не узнаю ни одной фигуры, ни одного мигающего света, ни одной уверенности – только странная, зыбкая геометрия, от которой в груди встаёт горечь, будто дышу не воздухом, а пеплом.
И меня вдруг обдаёт злостью.
– Да что ж такое… – шепчу и стискиваю кулаки. – Почему?.. Почему я до сих пор…?
Я злюсь на себя. За то, что даже здесь, даже сейчас, когда вокруг золото, Искра, шёлк и аплодисменты – я всё равно чувствую себя на обочине. За то, что даже на сцене я не смогла промолчать. Не смогла быть просто участницей, просто танцующей фигурой. Я снова… раскрылась. Как дура. Как… как бездомная, которая прикидывается гостьей на приёме.
Зубы сжимаются. Пальцы – тоже. Мне хочется вырвать это ощущение – руками, Искрой, криком, чем угодно. Это вытянутое чувство, будто я сижу на чемоданах внутри собственного тела. Готовая уехать.
Я не могу привыкнуть. Ни к ним, ни к этому воздуху, ни к этим звёздам, ни к сладковатому запаху Искры, что висит в каждой тени. Вся моя суть – ещё там. Тянется назад. К своему миру. К своим улицам, к утреннему кофе, к дождю, который пахнет бензином, к Виктору… Чёрт.
Имя проступает в мыслях резко, как шрам после ожога.
И тут же – отступает.
Потому что я… не могу вспомнить. Не его голос. Не выражение лица. Не ту складку между бровей, когда он молчал вместо упрёков. Даже глаза. Какие у него были глаза? Карие? Нет… серые? Или это мои собственные?
Сердце будто спотыкается.
Я стою в саду, под чужими звёздами, с кулаками, сжатыми так, что ногти впиваются в ладони, и вдруг понимаю – я начинаю забывать. Не его присутствие. Не его силу. Нет. Я начинаю забывать лицо.
Я стискиваю кулак, так что ногти врезаются в ладонь.
– Даже на сцене… – выдыхаю я сквозь зубы. – Даже там не смогла промолчать.Выкрикнула почти всё, как будто кто-то внутри кричал: посмотри на меня, я ещё жива, я ещё чувствую.
Глупо. Жалко. Слабо.
Я рычу. Тихо. Хрипло. Как будто сама себе надоела до отвращения. Наклоняюсь, хватаю с дорожки первый попавшийся камень и с силой швыряю в сторону фонтана.
Камень летит в ночь, рассекая воздух, и с оглушительным блямк попадает в воду. Фонтан взрывается брызгами, как будто сам вздрогнул от моей злости. Капли летят в стороны, мокро шлёпаются по плитке, по листве, по подолу платья.
Я тяжело дышу. Грудь ходит вверх-вниз. Пальцы дрожат. В голове шумит. Сердце колотится.
– Ты вела себя как законченная идиотка, – говорю в пространство. – Как…
– …Как человек, который слишком долго держался, – доносится сзади. Тихо. Ровно. Как выстрел в пустом зале.
Я замираю.
Голос – тот самый. Ни с кем не спутать. Он не повторяется. Не перекрикивает. Он просто… заканчивает мою фразу. Так, будто стоял внутри неё. Всё это время.
Я медленно поворачиваюсь. Руки висят вдоль тела – беспомощные, как чужие. Пальцы дрожат, платье по-прежнему влажное от брызг. Я хочу сказать: не надо. Не приближайся. Не заканчивай мои предложения, если не готов закончить всё остальное.
Но он уже говорит. Тише. Мягче. Почти шёпотом:
– Как тот, кто думает, что, если не падать вслух, – никто не услышит, как внутри всё разбивается.
Я отвожу взгляд. На дорожку, на влажные отпечатки шагов, на камни, которые я не замечала раньше. Один – в форме сердца, абсурдно-кривого, как будто издевается. Я злюсь на него тоже. На этот камень. На воду. На его голос, который знает меня больше, чем должен.
– Бал прошёл… эмоционально, – наконец говорит он.
Я усмехаюсь, не глядя.
– Это мягко сказано.
Поворачиваюсь, медленно. Он смотрит спокойно, как будто мы обсуждаем протокол, а не то, как я распласталась посреди танцпола в платье, которое до сих пор прилипает к коже. У него на лице нет ни иронии, ни жалости. Только внимательность. Опасная, тихая внимательность, от которой хочется отступить – но я не двигаюсь.
– Ты хорошо держалась, – говорит он наконец.
Пауза.
– Особенно на сцене.
– Я импровизировала, – произношу, чуть отрывисто. – Не всем дано быть безупречными, как вы.
Он не реагирует. Либо не понял колкость, либо сделал вид. Скорее второе.
– Ты сказала вещи, которые мало кто осмелится сказать вслух. Даже под шуткой.
Я пожимаю плечами, не глядя на него.
– Иногда шутка – единственный способ не сойти с ума. Особенно если вокруг так много блеска, что слепит.
Он молчит. Не перебивает. Мне даже кажется – слушает по-настоящему.
– Все вас слушали, – говорю после паузы. – Замирали от каждой фразы. Это ведь было не по протоколу? Такой текст… вы готовили заранее?
Он качает головой. Лицо остаётся спокойным.
– Нет, это была… импровизация.
Я улыбаюсь. Неожиданно, почти нечаянно. Улыбаюсь на его «импровизацию», сказанную с тем самым тоном – как будто он не просто повторил мои слова, а аккуратно положил их на место, где они звучат по-другому. Спокойно. Без злобы. Без укола.
И мне вдруг становится легче. Не потому что стало хорошо – просто не так тяжело, как было мгновение назад. Как будто плечи кто-то осторожно разжал. Как будто внутри меня, всё ещё мокрой и дрожащей, прозвучало: «ты имеешь право быть такой».
– Вы следили за мной? – выдыхаю я, отступая от собственных мыслей, поднимая на него взгляд. – Или случайно проходили мимо?
Он не улыбается. Но в его лице – тень улыбки, тонкая, как отблеск воды в глазах.
– Ни то, ни другое, – отвечает. – Я не собирался следить. Просто… ты так яростно боролась с фонтаном, что я… побоялся вмешиваться.
Я моргаю. Один раз. Второй.
Потом приподнимаю брови.
– Смешная шутка, – говорю, выдыхая сквозь улыбку, которой самой неловко. – Авриал, не боящийся ни лайров, ни бурь, вдруг испугался простой, пустой женщины с камнем.
Молчание. Он не спорит. Даже не дёргается. Только смотрит. Как будто я и правда опасна – но не из-за камня.
Он не двигается.
– Серьёзно? Это была шутка?
Я даже не знаю, что поразило меня больше – сам факт или его тон, в котором нет ни малейшего сожаления о сказанном. Он просто стоит, как будто всё в порядке, и да, он, великий, мрачный, авриал, в чёрной форме, с глазами, от которых кровь стынет – только что пошутил. Со мной.
Наверное, я выпила слишком много ксарея. Или вдохнула слишком много сладковатой Искры из воздуха. Или оба варианта сразу.
– Вот теперь я точно не усну, – бурчу я себе под нос, оглядывая его с осторожностью, будто он – странная разновидность животного, способного говорить о чувствах. Добровольно.
Я отворачиваюсь. Медленно, будто сцена должна закрыться на паузе. И иду. По дорожке. Туда, где тень деревьев темнеет к углу сада, где фонари светят не так ярко, где можно хотя бы немного перестать чувствовать себя… разобранной.
Слышу шаги позади.
Зачем он идёт за мной?
Случайность? Сомнительно. У него всё по плану, всё по алгоритму, даже молчание – тщательно отмеренное, стратегически выверенное. Может, решил, что я в нестабильном состоянии и за мной нужно присматривать? Контроль под видом сочувствия? А Как же Вейн? Бросил её там по среди праздника?
Я не поворачиваюсь. Пусть идёт. Пусть сам решит, зачем. А я – я просто иду. Слишком устала, чтобы снова играть в допрос. Каждый шаг – это будто мелкий выбор: не обернуться, не сдаться, не сказать останься. Хотя это слово – свербит под языком, как крошка льда, об которую обжёгся.
Под ногами – влажная плитка, будто сад тоже принял мой вызов и теперь дышит каплями, выдохами, тенями. Здесь прохладнее. Тише. Густо пахнет хвойным, мокрым и сладким – как будто в этом углу сада Искра держится ближе к земле. Тянет к себе. Или просто я сама тону в этом, медленно, без сопротивления.
– Анна.
Я останавливаюсь.
Не потому что он сказал моё имя – а потому что сказал его так. Не официально. Не отстранённо. Не по «авриальски» А… мягко. Почти несмело. Как будто моё имя – это не пароль, а просьба.
Я медленно поворачиваюсь. Лицо его – всё то же спокойное. Но глаза… в глазах нет порядка. Там шторм. Невидимый, но настоящий. Такой, который прячут за веками молчания. Я знаю. Я вижу.
– Что? – спрашиваю я, и голос звучит тише, чем ожидала. Словно мне не хватает воздуха. Или силы на резкость.
Он делает шаг ближе. Не рывком, не с напором – медленно. Осторожно. Как будто я дикое животное, которое может сорваться. И, чёрт, может ведь.
— Ты не пустая, – говорит он.
Сначала я не понимаю. Не в смысле – не верю, а… буквально не понимаю, о чём он. Пустая. Это… маска. История. Прикрытие. Слово. Статус. Я ношу его, как чужую одежду – холодную, скользкую, не по размеру. Я стала этим словом.
– Конечно, – улыбаюсь я. Быстро, почти автоматически, чтобы скрыть, как это кольнуло. – Вы, наверное, говорите так всем своим пустым. Чтобы не травмировать окончательно.
Он не отвечает. И это – хуже, чем возражение.
Я смеюсь. Легко. Насмешливо. Чуть громче, чем нужно.
– Ну правда. У вас там это в инструкции, да? «Если объект проявляет нестабильность – говорите, что он особенный». Работает безотказно. Наивные женщины, мокрые фонтаны, драматические монологи…
Молчит.
Смотрит.
И я чувствую, как этот взгляд медленно, медленно сдирает с меня всё лишнее. Не грубо. Не сразу. А как вода, под которой трескается штукатурка.
– Я пошутила, – выдыхаю. Уже тише. Уже не смеясь. – Господи, я же… просто пошутила.
Слова повисают в воздухе, слишком уязвимо. Я отвожу взгляд, будто можно спрятаться за тенью дерева, за собственным голосом, за этим вечным «просто».
Молчит. И я уже готова уйти, свернуться в очередной сарказм, отползти в сторону, пока боль не настигла… но он вдруг делает шаг ближе.
И смотрит.
Серьёзно. Внимательно. Без надзора. Без той выверенной авриальной сдержанности. Просто – смотрит, как будто я для него действительно не пустая.
И вдруг – улыбается.
Не вежливо. Не слегка. А так, будто позволил себе быть кем-то другим. На миг. Без ранга. Без долга.
Эта улыбка… теплая. Живая. Настоящая. В ней нет расчёта, нет холодного света Искры. Только человеческое. Такое, что внутри у меня сбивается дыхание.
– Ты очень забавная, – говорит он, и голос его звучит как что-то личное. Как признание, которое выскользнуло прежде, чем он успел его обернуть в броню.
Я моргаю. Несколько раз. Потом фыркаю – не от удовольствия, а потому что иначе это чувство не влезает.
– Это слово… – качаю головой. – Оно ещё хуже звучит из ваших уст, чем «пустая».
Он снова не возражает. Но уголки его рта не опускаются. Словно улыбка, раз уж появилась, отказывается уходить.
В саду становится прохладнее, или это мне кажется – как будто воздух вокруг меня чуть плотнее, чуть гуще, чем был минуту назад. Свет фонарей скользит по его лицу, по плечам, по рукам – но не затрагивает глаз, они всё равно глубже любой искры. Аластор стоит слишком близко для официального разговора, но достаточно далеко, чтобы не спугнуть остатки моего равновесия. Он словно ждёт, но не того, что скажу я, а чего-то… большего. Как будто проверяет, выдержит ли эта тишина нас обоих.
Я дышу медленнее, контролируя каждый вдох, потому что сердце упрямо стучит где-то у горла, и, если честно, хочется – или засмеяться, или убежать. Вместо этого я снова смотрю на его профиль, на складку возле губ, которая выдает всё: усталость, интерес, какое-то притворно-невидимое нетерпение.
