Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"
Автор книги: Цитианка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)
Глава 29
Анна
Беседка Коллегии укрыта вязким полумраком, как будто даже свет вечерних звёзд боится пробиться сквозь мутные облака. Пальцы скользят по пожелтевшей бумаге дневника, стараясь расшифровать не только буквы, но и чувства человека, который их писал. На пальцах – следы чернил, а в голове – мешанина из воспоминаний о Тионе, чьё имя теперь ноет где-то под рёбрами, и тревожной одержимости, с которой я ищу выход.
В голове назойливо всплывает песня, та самая баллада. Я напеваю её про себя – тихо, беззвучно, будто эти слова нельзя произносить громко, чтобы не разбудить чужую боль, не впустить лишний холод в сад.
Не жди, не стой, он не станет ждать
Если скажет «надо», придётся всё отдать.
Всё, что ты хранил, растворится без следа,
В чёрной тишине он останется всегда.
Каждая строчка отзывается в костях, в груди, в горечи на языке. Задерживаю дыхание, как будто этим можно прижать к себе память о Тионе, о тех, кто остался без Искры, кто теперь живёт на границе, в этом вязком, ледяном полумраке, где пение и тишина почти одно и то же.
Дневник лежит передо мной, строки не двигаются, не греют, но всё равно я не могу не искать. Всё остальное лишь музыка фона, пока я не найду способ сделать так, чтобы в этой песне появился хоть один новый куплет, где выбор не будет равен потере.
Листаю дальше, почти лихорадочно, выискивая не слова даже, а ответ, какой бы он ни был. Мастер… Пытался дойти до разрыва – туда, где Искра уже не слушалась, где сама ткань мира становилась разрушительной. Перевожу фразу за фразой, медленно, словно через замёрзшее стекло, но смысл проступает с пугающей ясностью: никто из силестин не мог пробраться глубже в Артаал. Искра начинала бунтовать – не слушалась, искажалась, как будто пространство внутри шахт само отторгало их. Многие доходили только до первых стен, а дальше выбегали наружу, ошарашенные, полумёртвые, будто их выдавила сама земля. Пламя упрямства гасло перед чужой болью.
Провожу ладонью по шершавой странице так, будто могу коснуться не только бумаги, но и того напряжения, что когда-то пронизывало Мастера, его решимость идти туда, где искра становится болью, а не светом. Внутри всё сжимается в тугой клубок: я знаю, каково это – идти сквозь неразрешимое, надеясь, что решение найдётся где-то за следующим поворотом, на следующей странице. И всё равно продолжаю. Только пальцы едва заметно дрожат, выдавая больше, чем я бы хотела.
Слова в дневнике цепляются друг за друга, строятся в тяжёлую, упрямую цепь: «Только пустые… только те, в ком Искра не живёт, способны приблизиться к разрыву.» Перечитываю фразу, чувствую, как она стучит внутри по ребрам. Значит, не героизм, не сила, не воля, а отсутствие – вот что теперь нужно, чтобы пробраться сквозь границу. Мастер пишет об этом с нервным, судорожным восторгом, в котором я слышу не только надежду, но и страх. Прошёл только один – пустой. Тот, чью Искру уже забрал авриал. Тот, кто остался… совсем один, без внутреннего света, без того, что делало его частью всего этого мира. Мне бы рассмеяться, да в горле только сухость, ни одной искорки на языке. Парадокс: чем меньше в тебе света, тем ближе ты к сердцу тьмы.
Пустой установил барьер, который продержался семнадцать минут. Семнадцать… Я даже не могу представить себе это время – для живого мира это вспышка, для разрыва – только усмешка. Его пытались запечатать на века, чтобы забыть, чтобы Искра больше не болела, чтобы шахты снова стали местом жизни, а не ожидания конца.
Семнадцать минут – этого мало. Позорно мало, когда требуется вечность.
Закрываю глаза, в груди всё сжимается: вот он, их путь, выложенный чужими потерями, вот она, цена этого «выбора» – остаться пустым, стать дверью, за которой никто не подслушивает твой крик. И пока не найдётся другой способ, я снова в начале, снова в этой беседке, с дневником, песней и тревогой, которая теперь никогда не растворится.
Сижу, глядя в пустоту между страницами. Пытаюсь поймать момент: что я чувствую? Надежду? Нет. Это что-то другое – смесь упрямства и страха, из которых, наверное, только и куют решение. Я знаю, что могу подойти к разрыву. Я – пустая. Это мой козырь и мой приговор. Если понадобится идти – я дойду. Я даже готова к этому. Но, если барьер продержался всего семнадцать минут, смысла в этом мало. Нужен настоящий щит. Не временная заплатка – а то, что сможет не просто сдерживать, а гасить этот разрыв.
Как его сделать? Мастер пока не пишет. В голове ноют варианты, разрастаются, ветвятся. Что, если использовать другой тип андамарина? Что, если усилить проводники? А если попробовать стабилизировать структуру барьера не силой, а… отсутствием силы? Парадоксально, но, возможно, именно пустая – тот, кто может удержать барьер своей пустотой, а не Искрой.
Но чем сильнее думаю, тем яснее понимаю – у меня слишком мало данных. Всё, что я могу сейчас – копаться в догадках, строить хрупкие мосты из чужих ошибок и собственных страхов. Я нужна для этого, и только я могу пройти – но не могу создать щит из воздуха. Мне нужен чертёж, формула, идея.
Слышу шаги – лёгкие, но в них есть та медлительная тяжесть, которую я уже узнала за эти месяцы: когда Элиот идёт ко мне, весь мир словно заранее извиняется за то, что придётся нарушить моё уединение.
– Ты снова здесь.
Оборачиваюсь, медленно, с запоздалой неловкостью, будто только что меня застали за чем-то очень личным – а ведь так и есть. В его руках – чашка шевара и ещё коробочка из светлого дерева с ужином из рефектория: запах хлеба, тушёных овощей, что-то чуть пряное и немного сладкое.
– Ты сегодня ещё не выходила из этой беседки?
Пожимаю плечами, стараюсь улыбнуться, но выходит что-то неловкое, перекошенное. Глаза устают, в горле саднит.
– Нет, – признаю. – Здесь… легче думать.
Элиот садится рядом, осторожно, будто опасается потревожить слишком хрупкое равновесие. Скрип скамьи под ним еле заметный, но такой реальный, что на мгновение возвращает меня в тело, туда, где ещё можно чувствовать не только тревогу, но и что-то простое: тепло, запах еды, присутствие живого человека.
Он ставит кружку с шеваром и коробочку на стол, двигает их ближе к моим рукам, словно невидимой чертой очерчивает маленькую зону безопасности – здесь можно быть не переводчицей, не пустой, не инструментом, а просто Анной, у которой к вечеру заканчиваются силы.
Запах ужина пробирается сквозь мой панцирь, напоминает о том, что жизнь продолжается даже когда кажется, что ты застрял где-то между пустотой и чужой болью. Смотрю на коробочку и ощущаю, как слабо урчит в животе, тело предательски напоминает о себе, о своих потребностях, как будто хочет вернуть меня обратно, в обыденность.
– Спасибо. Я совсем про время забыла.
Беру кусочек маральника (того самого пирожка) аккуратно, как будто он может обидеться, если тронуть его неосторожно. Губы вдруг становятся слишком чувствительными – соль на коже, крошки, липкая тяжесть одиночества. Ем медленно, жую долго, тело удивляется, что всё ещё живое, а внутри меня продолжается какой-то другой, второй разговор, куда я сама себя не пускаю.
– Тебя сегодня никто не видел, – говорит Элиот, чуть тише. – Я подумал, может, ты устала. Или… просто хочешь тишины.
Пытаюсь улыбнуться, но внутри от этой улыбки дрожит что-то несмешное, ломкое, как запотевшее стекло.
– Хочу, – признаю. – Но иногда она звенит в ушах, будто предупреждение. Всё время думаю – что я упустила? Куда ещё смотреть?
Он качает головой. Его ладони сильные, живые, а глаза такие ясные, что в них хочется разглядеть ответ, хотя знаю, что у него его нет. Он только чуть хмурится, а потом, не меняя интонации, будто невзначай:
– Мойра всё ещё не вернулась.
Я вздрагиваю, выдыхаю через сжатые зубы, ловлю себя на том, что опять крепко держу страницу дневника, будто могу выдавить из неё хоть намёк на будущее. Сердце глухо отзывается в груди. Это слишком близко, слишком остро.
– Да… – отвечаю, не глядя ему в глаза. – Она ведь никогда раньше не пропадала вот так, без предупреждения?
Он качает головой.
– Нет. Даже когда с ней случались какие-то… неприятности, Мойра всегда появлялась. Или хотя бы кто-то знал, где она. Сейчас – никто. И это меня тревожит.
Чувствую, как внутри всё съёживается, сжимается в холодный, скользкий клубок, который трудно даже назвать страхом. Скорее, это непереносимая вина, из которой нет выхода. Я знаю почему ушла Мойра и знаю, что если скажу хотя бы половину правды, Элиот перестанет доверять не только ей, но и себе. В этом его мире предательство не просто слово, а вырванный кусок судьбы.
Он ждет ответа, но я только делаю вид, что изучаю дневник, будто сейчас там отыщу волшебную строку, которая всё объяснит. Я бы хотела сказать: «Не волнуйся, с ней всё будет в порядке.» Хотела бы, но знаю, что не умею лгать Элиоту, не так, чтобы не выдать себя хотя бы глазами.
– Думаю, ей просто нужно время, – говорю наконец. – Мойра просто устала. Она… слишком много брала на себя.
Он опускает взгляд, пальцы скользят по гладкой, чуть влажной от тумана поверхности стола. В этом движении – боль, которая не нуждается в словах.
– Да. Мы все устали. Весь этот город… Коллегия… все мы, как будто ходим по самому краю, не зная, когда провалимся. Но ты, Анна… ты особенно. С этим дневником, который держишь так, будто без него дышать не можешь.
Он пытается улыбнуться, но получается горько. В глазах нет обвинения, только страх – за меня, за нас, за всё, что ещё может рухнуть.
– Тебе нужно отдохнуть, – говорит он, и голос его вдруг становится твёрже, как если бы решился защитить меня, даже если я буду этому сопротивляться. – Ты уже не спишь ночами. Ты ничего не ешь, кроме этих бесконечных чашек шевара. Ты постоянно ищешь, переводишь, думаешь…
Я отмахиваюсь, как от назойливой мухи. Воздух вокруг кажется ещё гуще, давит на виски, сердце начинает стучать чаще.
– Я не могу сейчас отдыхать, – бросаю резко, хотя голос срывается. – Ты же видишь, что происходит. Я должна закончить перевод, я… Мы должны найти способ остановить всё это, пока не поздно. Я должна помочь.
– Но если ты сломаешься – кто поможет тебе? Кто поможет всем нам? Тебя ведь здесь никто не заменит.
Вскидываю голову, чувствую, как во мне вспыхивает злость, усталость, упрямство – всё разом, будто мои чувства сговорились защитить меня от заботы.
– Отдохну потом. Не могу сейчас. Времени слишком мало, Элиот. Ты же сам видишь, что происходит. Если не найти решение, если не найти способ закрыть разрыв… всё закончится. Я должна, понимаешь? Должна.
Он качает головой, упрямо, почти по-детски.
– Ты ничего не должна. Ты уже сделала больше, чем могла. Позволь себе передохнуть. Пусть хоть час – ты не думаешь о дневнике. Хотя бы притворись, что веришь, что ещё есть завтра.
– Завтра может не быть, – шепчу. Пальцы судорожно сжимают страницы, как будто я держу на них не просто текст, а свою жизнь. – Я видела, как Тион просил не забирать у него Искру. Видела, что делает этот разрыв. Я не могу закрыть глаза, не могу притвориться, что всё не на грани. Пойми, я не герой. Я просто… если у меня есть шанс, если хотя бы один, я обязана его использовать.
Он смотрит на меня пристально. Так, будто считывает не слова, а всё, что за ними. Вздыхает. Долго. Тяжело. Как человек, который привык держать мир за щит – и вдруг понял, что сам не в силах его остановить.
– Хорошо, – наконец говорит он. – Но я поговорю с авриалом. Скажу, чтобы он начал тебе доплачивать за ночные смены и бессмертный героизм, – устало улыбается, пытаясь сгладить напряжение.
Смех рождается внутри не потому, что смешно, а потому что абсурдность ситуации достигает почти комического предела. Аластор, платящий мне? Вот прямо серьёзно – как наёмному сотруднику, за переработки, за ночные смены и бессмертный героизм? Да он мне до сих пор даже не объяснил, на какой я у него ставке: доброволец, заложница, переводчица по совместительству или ходячий риск. Его «зарплата» – это иногда право дышать, иногда – пауза между приказами.
Если бы Элиот только знал, что Аластор мне не платит вовсе. Не то чтобы я ожидала контракта с премиями и обеденным перерывом, но само представление о том, как авриал вычитывает мои часы и дописывает пару золотых за ночные смены – это уже почти фарс.
Ох, Элиот… качаю головой, не вслух, но с таким внутренним эхом, что он, кажется, улавливает его без слов.
– Ладно. Обещаю. Только ещё пару страниц, а потом спать.
Элиот смотрит так, будто знает: пара страниц у меня это как «ещё один глоток» у тонущего. Но не спорит, просто встаёт медленно, будто опасаясь спугнуть что-то хрупкое между нами, и проводит ладонью по доске стола, по которой только что скользили его пальцы, оставляя на влажном дереве невидимые дорожки.
– Мне нужно идти, а ты… береги себя Анна, – произносит тихо, почти на выдохе, и в этой фразе слышится целый невысказанный пласт. Не только про сон, не только про ужин, но и про все линии разлома, на которых мы балансируем.
Он задерживается, будто хочет что-то добавить, но не решается. Потом коротко, почти незаметно кивает, и его тень скользит по туманному полу беседки, растворяясь в вязком полумраке.
Я снова одна. Всё вокруг будто густеет, наполняется вязкой тревогой и странным, тихим облегчением: Теперь я могу не делать вид, что сильная. Теперь можно просто остаться здесь с дневником, с этим ужином, с парой страниц, которые всё равно никогда не закончатся.
Глава 30
Я содрогаюсь от резкого порыва холодного воздуха. Вяло моргаю, приходя в себя, и лишь спустя пару секунд понимаю: я задремала. Прямо в беседке. Сидя. В той же позе, в которой, кажется, провела весь день.
Плечи затекли, спина болит, пальцы онемели, словно я до сих пор сжимаю карандаш. Только карандаша нет. Равно как и света. И… дневника.
Перевод… Дневник… Где дневник?
Резко вскидываюсь – едва не сбиваю скамью – она скрипит подо мной. Мгновенно наклоняюсь, оглядываю тёмные доски пола, щупаю под скамьёй, трясу плащ – ничего. Его нет. Просто – нет.
– Нет, нет, нет, – шепчу, и голос дрожит.
В груди поднимается паника. Плащ слетает с плеч. Я дрожу, сжимая зубы, не от холода даже – от ужаса. Он не мог просто исчезнуть. Кто-то забрал его.
И тут в голове вспыхивает образ.
Элиот.
Он ведь был последним, кто меня видел. Кто сидел со мной здесь. Кто проводил. Кто говорил:
«Тебе нужен отдых, Анна»
Он мог… Мог? Забрать дневник, пока я спала?
Не задерживаясь ни на миг, выскакиваю из беседки и бегом лечу в сторону Коллегии. Я почти ничего не вижу вокруг: ни колеблющихся огней ламп, ни тёмных силуэтов облаков на фоне ночного неба. Во мне лишь лихорадочная мысль: «Если дневник попадёт в чужие руки – это катастрофа». Сердце рвётся из груди, а руки дрожат от страха и ярости.
И вдруг, слышу за спиной лёгкий шорох. Прежде чем успеваю обернуться, меня грубо хватает чья-то рука, и одним стремительным движением прижимает к себе.
Сердце мгновенно переходит в режим паники. Инстинктивно дёргаюсь, пытаясь освободиться, но тут же на шее ощущаю что-то холодное – оно смыкается с металлическим лязгом, и я замираю. Мир вокруг проваливается в безмолвие. Тот, кто меня держит, делает это беспощадно, его дыхание обжигает ухо, когда он склоняется к моему лицу.
– Не дёргайся, – шипит низкий голос, спокойный и жуткий одновременно. – Это не убьёт тебя… пока.
Пульс так бешено стучит, что мне кажется, я сейчас потеряю сознание. Но вместе со страхом во мне вспыхивает протест – я ненавижу быть жертвой. Резко поворачиваю голову, пытаясь разглядеть нападавшего, хотя движение даётся с трудом.
– Кто ты?
Мгновение, и мне кажется, что всё вокруг сузилось до этой точки контакта: железа на шее, горячего дыхания у самого уха, крепких пальцев, вонзившихся в плечо. Чувствую, как сжимаюсь внутри в тугой узел, и одновременно весь организм взрывается напряжением, если не вырваться сейчас, не сделать хоть что-то, дальше будет только хуже.
Вместо ответа – только короткий, сухой смешок, что-то среднее между угрозой и равнодушием.
– Какая разница, – шипит тот же голос. – Мне нужен дневник. Где он?
– Я не знаю, – выдыхаю честно. – Он… его нет. Я искала…
Рука на моём плече сжимается сильнее. Я дёргаюсь, пытаясь сорвать этот странный ошейник с шеи, но он только сильнее врезается в кожу. От прикосновения металла идёт холодная вибрация, или мне так кажется из-за страха.
– Что… что это? Сними сейчас же!
Незнакомец наконец опускает руку. Плечо горит там, где только что были его пальцы, а шея саднит – металл, кажется, стягивает кожу всё туже, но теперь я хотя бы могу дышать и смотреть в лицо тому, кто вторгся в мою ночь. Свет от ламп, выхватывает из темноты только очертания: силуэт выше меня, капюшон натянут до бровей, лицо расплывается между тенями, как будто у него нет настоящей формы – только острые, затаённые глаза, из которых идёт холод, совсем не человеческий.
– Сними! – повторяю, голос мой больше похож на рык, чем на просьбу.
– Это стезар, – объясняет он с пугающим спокойствием. – Древнее устройство для контроля. Попробуешь убежать, солжёшь или не отдашь мне дневник – он замкнётся у тебя на шее.
Чувствую, как металл становится тяжелее, будто набирает вес его словами, каждым новым условием. Если попытаюсь бежать. Если попробую солгать. Если не отдам дневник и всё это «если» сжимается вокруг горла, как второй, невидимый ошейник, и внутри встаёт стена паники, на которой тут же прорывается трещина злости.
– Я не знаю, где он, – повторяю, на этот раз отчётливо, чтобы каждое слово прошло сквозь стезар, сквозь его страхи и мои. – Я бы тебе его не отдала даже если бы знала.
– Тогда тебе придётся его найти, – он смотрит на меня с ленивым, выжидающим интересом, в котором нет ни сострадания, ни особого раздражения, будто решает, пригодится ли мне ещё воздух, или уже можно затянуть петлю потуже. – У тебя есть ровно один час на это.
– Думаешь, я просто так отдам тебе его?
– Именно так.
Он протягивает руку, и я краем глаза замечаю вспышку тёмной энергии. Холодная волна пробегает по воздуху, и в ту же секунду металлический обруч на моей шее сжимается. Меня словно перехватывает боль, я судорожно хватаюсь за горло.
– Видишь? – шепчет он с насмешливым удовлетворением. – Я контролирую его. Один неверный шаг и ты умрёшь.
Вдруг обруч чуть ослабляет хватку, я судорожно вдыхаю, кашляю, пытаясь вернуть себе дыхание. Но этого уже достаточно, чтобы я поняла: он не шутит.
– Ты умная, но игры меня не интересуют. У тебя один час. Принеси мне дневник Мастера на это же место. И не пытайся хитрить. Я чувствую через стезар каждое твоё движение. Решишь сбежать или предупредить кого-то – я об этом узнаю. И тогда… – он молча смотрит на мою шею и без слов ясно, что он представляет, как эта холодная сталь сжимается, перекрывая мне дыхание.
Стиснув зубы, пытаюсь не выдать дрожь. В голове паника, но я не могу позволить себе показаться сломленной. Дневник слишком важен. Его нельзя отдавать какому-то жестокому незнакомцу. Но я тоже не хочу умирать, не здесь и не так.
Пытаюсь вдохнуть поглубже, беру себя в руки, понимаю, что любое моё действие может стать последним.
– Ты поняла меня?
Я лишь коротко киваю, зубы стиснуты так, что болит челюсть. Мне хочется выкрикнуть «Нет!», но понимаю: сейчас не время.
Он отступает в тень, движения его точные, бесшумные, будто у него нет тела, только намерение.
– Не испытывай моё терпение, Анна. Я буду ждать.
И он исчезает, как растворяются ночные кошмары на границе сна и реальности, оставляя после себя только тягучий страх, холод на шее и ощущение, что все мои привычные границы только что были разломаны кем-то чужим.
Остаюсь одна. Медленно опускаюсь на колени, ладонями нащупываю обруч. Металл колет, жжёт, будто живой, и я чувствую, как он подрагивает в такт моему собственному сердцу, каждый удар – напоминание: я не свободна.
Внутри меня страх сцепляется с яростью: одна часть отчаянно хочет закричать, сорвать проклятый обруч, вырваться и бежать, звать Аластора, Элиота, Янгуса – хоть кого-нибудь, кто может спасти. Но другая, холодная, упрямая, та самая часть, что выживает в любой тьме, уже поднимает голову, берёт власть над телом и мыслями.
***
В коридорах я бегу, с почти рваным дыханием, будто сердце запинается на каждом шаге. Страх и гнев пульсируют, сменяют друг друга, как волны, – всплеск, затишье, и я снова на грани. Почти срываюсь. И тут внезапно врезаюсь в кого-то резко, вслепую, как в стену. Меня качает, ноги скользят по полу, я едва не падаю.
– Анна? – знакомый голос. Мягкий, сдержанный. Я поднимаю голову и вижу Элиота.
– Ты в порядке? Выглядишь так, будто за тобой кто-то гонится.
Пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле. Только стою, тяжело дышу, будто каждый вдох рассекает грудную клетку изнутри. Элиот смотрит на меня всё внимательнее и вдруг его взгляд останавливается на моей шее.
Он видит обруч. Стезар.
Всё меняется за долю секунды: тревога на его лице сменяется замешательством, а замешательство – настоящим ужасом.
– Это что у тебя?..
Он осторожно тянется рукой к моему горлу, но я резко отшатываюсь, инстинктивно, словно любое прикосновение только усилит боль и опасность.
– Это… – начинаю шёпотом, но не успеваю закончить. Стезар вдруг сжимается. Резко, беспощадно. Острое давление на шее и я дёргаюсь, хватаюсь за металл. Воздух исчезает. Грудь сжимает так, что в глазах темнеет, слёзы наворачиваются от боли и страха.
– Анна! – Элиот перехватывает меня, его руки обнимают за плечи, поддерживают. – Дыши! Ты слышишь, дыши!
И стезар отпускает. Мгновенно, будто играет со мной. Я вдыхаю резко, рвано, как тот, кто только что вынырнул из-под воды, тут же закашливаюсь, не могу остановиться. Всё тело трясёт, как в лихорадке, а слёзы катятся сами от унизительной, безысходной беспомощности.
– Анна! Что с тобой происходит? Дыши, прошу!
– Всё нормально… – похрипываю, отворачиваясь, пряча лицо в ладонях.
Он хмурится, тянется чуть ближе, смотрит на меня с той настойчивой, тревожной заботой, которую иногда хочется только оттолкнуть.
– Уже дошла до панических приступов? – голос почти мягкий, но под ним звучит непонимание, почти упрёк. – Ну, не удивительно, с таким режимом. Не зря я забрал у тебя дневник.
Эти слова, будто обухом по голове. Сердце замирает на миг, потом бросается в новый рывок. Я поднимаю взгляд, и внутри, сквозь боль и страх, разгорается внезапный, горячий гнев.
– Ты… забрал?
– Да, забрал, – подтверждает он, чуть смягчая взгляд, но оставаясь непреклонным. – Увидел, как ты уснула прямо в беседке, хотя обещала, что пойдешь отдыхать.
Сжимаю кулаки, напряжение зашкаливает. Каждый мускул тела словно требует сбросить эту ярость, но в то же время я вынуждена сдерживаться:
– Элиот, – шиплю я, с трудом не повышая голос. – Где он? Где дневник?
– Я отдал его авриалу Аластору.
Замираю. Внутри всё сжимается, сначала в протесте, потом в каком-то резком, отчаянном неверии, будто у меня из-под ног выбили опору.
– Ты… что ты сделал? – выдавливаю сквозь зубы.
– Просто отдал. На пару дней, – он говорит это спокойно, как будто объясняет что-то элементарное, хотя в глазах всё равно тревога. – Авриал Аластор согласился сохранить его у себя, пока ты не придёшь в норму. Он тоже считает, что тебе нужен отдых. Потом вернёт. Разве это трагедия?
Мне хочется кричать, но горло перехватывает. Как он мог?!
– Это не тебе решать! – выдаю резко, – Моя жизнь, мои решения, мой дневник!
Он делает шаг ко мне, пытается поймать мой взгляд, уговаривает:
– Анна. Я сделал это, чтобы защитить тебя. Ты не выдерживаешь. Ты сильная, но даже сильным нужен отдых. Дневник ведь никуда не исчезнет, это ненадолго…
Я отступаю, чувствую, как ещё чуть-чуть и я взорвусь, вся эта боль, страх, гнев хлынут наружу, сметая и меня, и всё вокруг.
– Ты не понимаешь, что наделал…
– Разве это так страшно? Я… я просто не понимаю тебя, – Элиот вдруг теряет уверенность, голос его становится мягче, беспомощней. – Хотел сделать как лучше…
Но я уже не могу его слушать. Хватаю воздух, разворачиваюсь резко, почти вслепую и бегу прочь. Не слышу, что он говорит вслед, не замечаю, как под ногами скользит холодный камень, как стены расплываются пятнами тени и света. Всё исчезает, кроме одного слова, что вспыхивает внутри, горячим, обжигающим криком: дневник у Аластора.
Аластор.
Останавливаюсь резко, упираюсь ладонями в стену и чуть не оседаю – ноги не держат, не от усталости, а от шока. Холодная каменная кладка под пальцами – как единственное, что ещё можно схватить, чтобы не упасть.
Он не отдаст. Не отдаст дневник… Ни сейчас, когда он думает, что я измотана переводом, ни после того как Элиот сказал ему об этом.
Значит… я должна… украсть его?
Медленно отрываюсь от стены, спина влажная от пота, руки дрожат.
Украсть. У него. У Аластора. Господи…
Сердце уходит в пятки. Я не могу. Не могу даже подумать об этом – о том, как подкрадываюсь, как открываю дверь, как ищу, как ворую у человека, который… Который спас меня. Который не дал умереть. Который… который всё ещё вызывает во мне этот идиотский, неуместный, неумолкающий отклик, будто я…
Да какое это теперь имеет значение? Я в ловушке. На мне стезар. На мне проклятая удавка, которая чувствует каждый мой шаг, каждый мой замысел. Я не могу ждать. У меня есть час. Уже меньше.
И вот тогда, на полном выдохе, приходит следующий вопрос. Самый страшный. Даже если я украду дневник… что потом? Отдам его? Тому, кто поставил мне на шею это… устройство? Тому, кто сказал, что убьёт, если я не принесу?
Замираю. Дышу часто. Слишком часто.
Нет. Нет. Конечно нет. Я не отдам ему дневник. Ни за что. Аластор убьёт меня за это. Дневник, он же так важен…
И в ту же секунду это «нет», эта мысль – живая, искрящаяся, сопротивляющаяся – проникает под кожу. Стезар вздрагивает. Словно услышал. Словно понял.
И начинает… Сжиматься.
Сначала – легко. Как предупреждение. Как чьё-то дыхание на затылке. Потом – сильнее. Сильнее. В ужасе хватаюсь за металл. Давление усиливается – по центру, сбоку, под челюстью. Глоток воздуха превращается в борьбу.
– Нет, нет, нет… – шепчу, хриплю, уже не различая слов. – Я… верну. Слышишь? Верну тебе дневник! Я не скажу. Я не подведу. Я…
Он отпускает.
Я падаю на колени, упираюсь руками в пол, судорожно вдыхая. Ветер свистит где-то за окнами, но я его не слышу. Только собственный кашель, только собственный страх, только вкус меди на языке.
Он слышит. Он следит.
Я поднимаюсь. Медленно. Задыхаюсь, но встаю. И поворачиваю голову – в сторону восточного крыла. Кабинет Аластора.
Он наверняка ещё там. Он почти всегда там. И всё же – я иду.
Я должна.
***
Замираю перед дверью его кабинета, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце лихорадочно колотится, и каждый удар отдаётся глухим эхом в висках. Никогда, даже в самые тревожные, самые отчаянные моменты наших с Виктором расследований, я не чувствовала себя настолько… грязно.
Да, я обыскивала чужие кабинеты, вскрывала чужие письма, кралась по чужим следам. Но то были всегда чужие люди. Незнакомцы, которые скрывали что-то опасное, неправильное. Я никогда не была… предательницей. А теперь – собираюсь войти в кабинет того, кто доверял мне – пусть и с осторожностью, пусть с дистанцией, но доверял.
«А он узнает, Анна, – холодно шепчет мне внутренний голос, – Узнает, и что тогда? Ты не просто украдёшь у него дневник. Ты ещё и отдашь его… Кому? Кто вообще был этот человек в плаще? Кому ты собираешься доверить самое важное, что есть сейчас в Инсоленсе?»
Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Я не знаю ответов. Я знаю только, что на шее холодно пульсирует стезар, и этот холод – лучший аргумент, который я когда-либо слышала.
Наконец, я резко отталкиваюсь от стены и берусь за ручку двери. Не заперто. Я едва не смеюсь от облегчения – не знаю, что делала бы, если бы уже сейчас пришлось ломать дверь. Тихо проскальзываю внутрь и аккуратно прикрываю за собой створку.
Внутри тихо, слишком тихо. Ни привычного шороха бумаг, ни его ровного, чуть отстранённого голоса. Только приглушённый свет от настольной лампы, мягко падающий на идеально убранную поверхность стола. Каждый шаг даётся через сопротивление, будто я вхожу не в кабинет, а в чужое сердце – слишком личное, слишком защищённое пространство.
Подхожу ближе. Вспоминаю свой первый день здесь – как стояла тогда перед Аластором, напряжённая, растерянная, полная тревожных вопросов. Он тогда спокойно открыл этот ящик, достал дневник… Вот он. Протягиваю руку, аккуратно, медленно тяну на себя. Заперто. В груди тяжёлым ударом отзывается осознание, что пути назад нет. Осматриваю замок и удивляюсь. Механизм простейший, человеческий, как у антикварных письменных столов в старых библиотеках. Здесь нет Искры, нет магии – лишь простая, почти детская защита. Как будто Аластор… доверял простым вещам больше, чем Искре. Или как будто думал: никому не придёт в голову лезть в это вручную.
Ошибся.
Оглядываюсь вокруг, быстро, нервно, пытаясь понять, чем вскрыть этот чёртов замок. От напряжения едва соображаю. Пальцы в панике перебирают предметы на столе: ручка, бумаги, линейка из какого-то твёрдого металла. Я цепляюсь за неё взглядом, понимаю – подойдёт.
Тонкий конец линейки с трудом вставляется в замочную скважину. Металл тихо скребёт по металлу, я невольно содрогаюсь от этого звука. Ладони влажные, пальцы дрожат, но я заставляю себя двигаться аккуратно.
Он узнает, Анна.
Снова шепчет голос, холодный и тяжёлый, как свинцовый камень. Я отталкиваю его, сосредотачиваясь на замке. Ещё чуть-чуть. Лёгкое нажатие, поворот – и ящик щёлкает, приоткрываясь с болезненной лёгкостью.
Внутри – аккуратные стопки бумаг, свёрнутые карты, шкатулка из серого камня и сверху… дневник. Тот самый, до боли знакомый переплёт, потёртые края, страницы, исписанные рукой Мастера.
Аккуратно беру его, едва касаюсь, будто от моего прикосновения он может рассыпаться в пепел. На секунду замираю, всматриваясь в знакомую поверхность обложки.
И вдруг меня накрывает волна тошноты – резкая, ледяная, отвратительная. Я нарушила все границы, переступила не просто порог кабинета – порог доверия. Сжимаю зубы, дышу тяжело, пытаясь подавить то, что поднимается внутри – отвращение к самой себе.
Не сейчас. Не время размышлять, не время чувствовать, не время слушать совесть. Я буквально заставляю себя думать только о движении: уйти – быстро, тихо, незаметно. Всё остальное подождёт. Потом. Позже. Когда-нибудь, но не сейчас.
Аккуратно закрываю ящик обратно, чувствуя себя воришкой. Пальцы слегка дрожат, когда возвращаю на стол линейку. Дневник прижимаю к груди, ощущая его тяжесть совсем иначе, чем раньше – как украденную вещь, как улику против меня самой.
