Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"

Автор книги: Цитианка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Глава 22

Флинтер без предупреждения прыгает на стол, усаживается прямо на дневник Мастера и смотрит на меня своими огромными глазами, будто через мгновение потребует выкуп. Я вздыхаю и осторожно, но решительно сдвигаю его в сторону.

– Альтик, не сейчас, – бормочу, стараясь сосредоточиться на размытых строчках. – Мне нужно работать, а не играть.

Чувствую, как внутри уже кипит напряжение. Этот день выдался непростым, и всё, чего я хочу, – раскусить очередную порцию зашифрованного текста прежде, чем меня снова куда-нибудь позовут. Флинтер будто считывает моё состояние: он скользит на стул рядом и сворачивается клубочком, пристально следя за каждой эмоцией на моём лице.

На пожелтевших страницах всё выглядит неровным, исцарапанным. Похоже, Мастер писал в жуткой спешке. Пробираюсь взглядом по каракулям, пока не спотыкаюсь о фразу, которая выбивает почву из-под ног.

«Я нашёл… причину всех наших бед…»

У меня замирает сердце. Пробую перечитать и понять, не ошибаюсь ли. Сердце колотится всё громче. Шёпот в голове настойчиво повторяет: «Давай, вслух, чтобы удостовериться». Я произношу слова тихо, надеясь, что от этого они станут менее пугающими.

День 542-й изучения аномалий Искры.

Искра, которая должна быть нашим даром, превратилась в источник мучений. Вспышки света, утрата контроля, разрушительные силы – всё это зовут Искряной чумой. Но это не болезнь. Нет вируса или бактерий. Нет передачи от одного силестина к другому. Чума появляется сама по себе, без видимой причины. Тогда я задался вопросом: что, если причина не внутри нас?

Изучая больных, я заметил одну деталь: все они так или иначе были связаны с шахтами Артаала. Одни там работали, другие жили поблизости. Чем ближе к шахтам, тем серьёзнее проявления.

Когда я добрался до Артаала, всё встало на свои места. Эти шахты, бывший источник силы для всей цивилизации, превратились в запретную зону. Энергия из их глубин, идущая от некоего разрыва, невыносима для Искры. Даже на безопасном расстоянии я чувствовал странное покалывание, жжение в груди. Будто энергия разрыва конфликтовала с Искрой, делая её нестабильной.

Разрыв в шахтах – ключ. Он излучает силу, которая вступает в противоборство с нашей Искрой. Это не болезнь, а сопротивление. Все вспышки, потери контроля, разрушения – результат этого конфликта. Шахты Артаала, когда-то наш дар, стали нашим самым тяжёлым испытанием.

Откладываю дневник, вглядываюсь в стену, но вижу не стены – а глубины, шахты, провалы, линию разлома, что рвёт этот мир на части. Значит, шахты – это не только источник Искряной чумы, но, возможно, и причина тех землетрясений, что разламывают землю? Если разрыв становится всё сильнее, если шахты разрушаются… время для этого мира действительно на исходе.

Флинтер тихо, осторожно тычется носом в мою ладонь. Даже он чувствует, насколько я напряжена: вся сжалась, будто жду удара.

– Нужно… – вырывается вслух, голос дрожит, и в этой дрожи слышен не страх, а срочность. – Нужно сообщить авриалу. Срочно.

Хватаю листок с выписками перевода и почти бегу к двери. В коридорах Коллегии прохладно, стены равнодушно-каменные, холод струится по ступням, а каблуки стучат с таким эхом, будто за мной гонится неотвратимость. Сердце бьётся так быстро, что едва не сбивает дыхание: времени нет, нельзя медлить, нельзя – слишком много на кону.

Поворачиваю за угол и – резко, почти влетаю – сталкиваясь с Мойрой. Она стоит слишком близко, и мне приходится затормозить, чтобы не врезаться в неё всем телом. Обычно Мойра – как огонь: тёплая, искрящаяся, чуть колючая. Сейчас она будто выцвела: лицо бледное, губы плотно сжаты, в глазах напряжение такое, что хочется сделать шаг назад, инстинктивно закрыться.

– Куда ты так спешишь? – её голос звучит тихо, но в нём тревога, острый край.

Я машинально сбавляю шаг, чувствую, как внутри вспыхивает искра беспокойства.

– Мне нужно к авриалу Аластору. Это очень важно, Мойра, – говорю быстро, почти оправдываясь, – я не могу сейчас…

Делаю шаг вбок, пытаясь обойти её, но вдруг чувствую – её пальцы, холодные и неожиданно сильные, сжимают моё запястье. В этой хватке есть что-то новое, чужое. Не забота, не дружеская поддержка – вцепившаяся отчаянная попытка удержать любой ценой.

– Нет, стой! – голос Мойры вдруг ломается. – Ты должна уйти. Прямо сейчас. Беги, Анна!

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю, и слышу, как дрожит низ живота, как страх подкатывает к горлу. – О чём ты говоришь? Я не могу просто… уйти. Мне нужно… Это важно, понимаешь? Я знаю, откуда пошла Искряная чума. У нас есть шанс остановить это. Мы можем…

– Ты в опасности, – перебивает она резко, и каждое её слово будто вырезано по живому, как скальпелем. – Здесь. В Коллегии. Тебе нельзя оставаться. Я же говорила. Я предупреждала. Дневник… информация в нём опасна. Не для тебя. Для всех.

Пальцы Мойры снова сжимаются – теперь не просто держат, а вцепляются. Не за тело – за смысл, за право ещё хоть что-то изменить, даже если времени не осталось.

– Дневник… опасен? – повторяю, будто не веря в смысл этих слов, будто ищу подвох. – О чём ты говоришь, Мойра?

Она смотрит на меня так, будто я – последний островок здравого смысла, и если я сейчас не пойму – сгорит не только эта тайна, но и что-то в ней самой.

– Ты уже знаешь это. Ты ведь сама это поняла. Эта информация… слишком опасна, чтобы оказаться в чьих-то руках. Особенно если узнает он. Ты ведь знаешь, Анна. Знаешь. Авриал – он не такой, как остальные. Его сила – не просто дар. Она… другая. Она больше. И его амбиции – тоже.

Я вцепляюсь в листы так, что кончики пальцев белеют. В груди всё обрывается, холод накатывает волной, а внутри отчаянно протестует часть, которая не хочет слышать, не хочет верить, что всё настолько сложно, настолько страшно.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю, хотя уже боюсь услышать ответ. – Я знаю, что авриал Аластор могущественный. Но это же не значит, что он… что он способен на…

Мой голос глохнет на полуслове, обрывается, как сломанная струна. Сердце сжимается, как в кулаке – едва не физическая боль. Я ловлю её взгляд – прямой, тяжёлый, болезненно честный. В нём нет ни иронии, ни привычной маски, только страх. И… знание. Такое знание, перед которым не хочется стоять лицом к лицу.

– Ты ведь сама видела, Анна, – тихо произносит она, – Он забрал Искру у Лиан. А после этого… у других. В Зале Искового Сдерживания.

– Я знаю. Но авриал Аластор не отбирает Искру без согласия, – упрямо возражаю. – Он всегда спрашивает. Всегда.

– Разрешения? – Мойра криво улыбается, в этой улыбке – горечь, нестерпимая и беспомощная. – Разве у тех, кто оказался в ЗИС, был реальный выбор? Ты видела, на что он способен, Анна. Когда авриал чего-то хочет – никто не в силах отказать. Его сила, его давление… это как петля на шее. Да, он спрашивает. Но что это за выбор, если отказ означает смерть или забвение?

Во мне всё сжимается, клокочет тревогой. Я пытаюсь удержать хрупкое равновесие, остаться в разуме, но пальцы дрожат – и чувство вины, и страх, и сопротивление сталкиваются внутри, как волны.

Потому что в чём-то… она права.

Но ведь… не так же всё. Не так.

– Лиан согласилась, – выдавливаю из себя, стараясь говорить твёрдо, – Она сама отдала Искру. Она поняла, что не справится. Это был её выбор.

Мойра приближается ещё на шаг – теперь между нами почти не осталось пространства, только её дыхание и тяжесть взгляда, от которого не отступить. В её глазах уже нет гнева, нет жалости. Там что-то гораздо страшнее: сдержанное, неукротимое отчаяние, словно она пытается удержать меня за край, на котором сама давно висит.

– А если бы она отказалась? Ты уверена, что он бы её отпустил? Что позволил бы жить, зная: нестабильная, опасная, может стать угрозой для всех? Ты же знаешь, Анна. Он не оставляет угроз. Он не прощает риска. Когда он выбирает – вариантов больше нет. Это не свобода. Это приговор, который кажется выбором только на словах.

Я молчу. Воздух в коридоре кажется вязким, как мокрое сукно; каждое слово Мойры будто толкает меня всё глубже в эту невидимую, липкую тьму. Нет. Нет, я не могу так думать.

– Мойра, – тихо говорю, чувствуя, как голос предательски дрожит, – я понимаю твои страхи. Но я работала с ним. Я видела, каким он бывает. Он не чудовище. Он… – я спотыкаюсь на этом слове, потому что даже себе не могу объяснить, что хочу сказать. – Он делает это ради мира. Я верю ему.

Мойра прикрывает глаза, и на губах появляется горькая, почти отчаявшаяся усмешка.

– Ради мира? Анна, ты не видишь всей картины. Его решения – это всегда не только то, что на поверхности. Он строит игру, расставляет фигуры так, как нужно ему. И если ты станешь лишней, если вдруг окажешься не на той стороне – ты даже не заметишь, как сама окажешься на месте Лиан.

Крепче сжимаю лист с переводом. Чувствую, как уходит почва из-под ног, как уверенность тает, будто её никогда и не было. Но где-то глубоко внутри что-то сопротивляется, упрямо шепчет: «Мойра не знает Аластора так, как я». Или пугающая мысль, которой я не хочу касаться: а вдруг и я не знаю его вовсе?

Выпрямляюсь, поднимаю голову и встречаю её взгляд. Пусть сейчас в глазах всё дрожит, но я не отступаю.

– Я всё равно пойду к нему. Если эта информация может спасти жизни, я обязана рассказать ему. Может быть, ты права. Может быть, я ошибаюсь в нём… Но я не могу сидеть сложа руки, зная, что способна предотвратить катастрофу.

Мойра на мгновение замирает, взгляд скользит с моих пальцев, сжимающих лист, на меня. В её глазах сложная, быстрая смена эмоций: облегчение, в котором всё равно слишком много обречённости. Она будто хотела спорить, была готова рваться в бой, но только тихо выдыхает, опуская плечи сдаётся.

– Хорошо, – произносит она глухо. – Тогда я пойду с тобой. Провожу тебя.

Удивлённо смотрю на неё. В ней вдруг появляется что-то новое, будто она готова броситься навстречу тому, чего боится сама.

– Зачем? – спрашиваю я, не скрывая недоумения. – Если ты против этого… зачем идти?

Она опускает взгляд, теребит рукав так, что ткань едва не рвётся, потом поднимает глаза. Там что-то такое, что невозможно прочесть до конца – страх и забота, внутренняя борьба, которую она больше не может скрывать.

– Потому что я не могу отпустить тебя одну. Если что-то пойдёт не так… я должна быть рядом.

Вглядываюсь в её лицо, усталое, натянутое, как у человека, который принял решение, зная, что оно может стать роковым. Она защищает меня, даже когда спорит, даже когда не может простить себе этой заботы.

– Спасибо, – выдыхаю я, голос едва слышен, будто выходит не из горла, а из глубины сердца. – Тогда пошли.

Мы идём по коридору, не держась за руки, не обнимая друг друга, но я ощущаю её напряжение острее, чем собственное дыхание. Внутри всё гремит, клокочет, будто небо сейчас опрокинется мне на плечи. Почему она так боится? Почему не отпускает, не даёт мне просто идти? Почему пальцы её дрожали, когда сжимали моё запястье, будто просили – не верь, не надейся, не оборачивайся?

Каждый шаг сейчас – как удар в виски, резкий, отзывающийся в черепе болезненной пульсацией. Дышу тяжело, как будто воздух вокруг сгустился и стал мокрым песком – чуть вдохнул, и уже захлебнулся. Что она знает? Что скрывает от меня, какую грань я всё ещё не вижу?

Украдкой бросаю взгляд – не выдерживаю, нужно убедиться, что она… ещё рядом, ещё со мной. Но Мойра словно сжалась в комок, руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели, плечи – высоко, напряжены, будто она идёт не по коридору, а прямо на войну. Лицо бледное, почти прозрачное, и в глазах – не просто тревога, а такой страх, от которого даже самые крепкие стены могут рассыпаться в пыль.

Она что-то скрывает.

Ещё несколько шагов – и вот она, чёрная стеклянная дверь кабинета Аластора, блестящая, холодная, будто зеркало без отражения. Собираюсь сделать последний рывок – просто постучать, войти, наконец рассказать всё и вдруг слышу её шёпот:

– Я должна это сделать. Отец не простит…

Останавливаюсь, будто в меня вонзили нож, будто время тоже споткнулось.

– Что?..

Поворачиваюсь к ней – и вижу. Не лицо, не слёзы, не дрожащие губы. А свет. Искра вспыхивает у неё под кожей – жёлтая, хрупкая, словно капля света в сгущающейся тьме.

– Мойра… что ты…

– Прости…

Глава 23

Аластор

Этерис давно должен спать. Но он не спит. Слышу это в каждой плите мостовой, в каждом дрожании стеклянных арок, в каждом коротком взгляде стражей, что выстроились цепью на перекрёстках. Город держится – гордый, сияющий, словно не замечает трещин. Но под этими улицами, за фасадами, в тенях… всё меняется.

Возвращаюсь из Зала Искового Сдерживания. Шаги – ровные, но в каждом тяжесть, будто не обувь, а камень на ногах. За мной идёт Маркус, чуть позади, как всегда. Офицер, капитан, страж, но прежде всего – человек, который не отворачивается, когда я принимаю самые тёмные решения.

Позади остаются три пустые капсулы. Три имени, которые я сохраню в памяти, даже если остальные забудут. Они согласились. Добровольно. Я всегда спрашиваю. Хотя знаю: для многих этот вопрос – всего лишь форма вежливости перед приговором.

Я иду, как должен идти авриал – ровно, сдержанно, не спотыкаясь, хотя на самом деле хочется просто остановиться, выдохнуть, стать обычным. Но я не могу. Ни для них, ни для себя.

Внутри – холодный голос разума, который, кажется, говорит вместо меня: Ты не уничтожаешь. Ты не калечишь. Ты даёшь то, чего у них уже не осталось – выбор. Даруешь покой, где Искра стала ядом. Освобождаешь от муки, в которой никто не должен жить. Это – милосердие, это – долг, это – жертва. Ты – последний, кто остаётся, когда все остальные отворачиваются. Ты можешь стать границей между болью и тишиной.

Повторяю это, снова и снова, шаг за шагом. Я делаю это не ради власти, не ради идеального мира – а потому что некому, кроме меня. Потому что если не я – никто. Потому что этот выбор никогда не бывает правильным, но иного не существует, если хочешь, чтобы мир хоть как-то продолжал держаться на плаву, когда всё трещит по швам.

Маркус идёт позади. Я всегда чувствую его шаг – он чуть короче, чуть резче моего, но надёжный. Капитан. Страж. Друг? Возможно, в той мере, в какой мне ещё позволено иметь друзей. Он молчит, но я почти слышу, как в нём собирается вопрос. И он приходит, как обычно – без предупреждения.

– Знаешь… Всё это слишком странно. Чума. Лайры. Землетрясения. Как долго мир сможет держаться, прежде чем треснет?

Я не отвечаю сразу. Не потому что нечего сказать – потому что слишком много. Смотрю вперёд, сквозь улицу, сквозь ночь, сквозь этот город и мир который я когда-то поклялся защищать. Иногда мне кажется, что я чувствую, как он трещит по швам прямо под пальцами. Но сказать это вслух – значит признать, что я не уверен. А я не могу быть неуверенным. Не сейчас.

– Мы узнаем, – произношу наконец. – Узнаем, что именно происходит. И найдём, как это остановить.

– А дневник? Анна утверждает, что близка к разгадке. Думаешь, в нём есть ответы?

– Пока только вопросы. Но она работает. Безостановочно. Если кто и сможет добраться до сути – это она.

– Ты ей доверяешь?

Замедляю шаг, почти незаметно. Он не видит моего лица, но я знаю – ждёт ответа. Не политического. Не военного. Не того, что скажет авриал. Настоящего. Слишком личного.

Доверяю ли я Анне?

Я доверяю её уму. Её решимости. Её способности видеть суть и не отступать, даже когда страшно. Я видел, как она шла туда, куда другие не решались взглянуть. Я доверяю, потому что она не солгала ни разу и что если пообещает – сделает.

Но я также знаю, что она – чужая. Не потому что враг. Потому что иная. Она не из нашего мира. И всё, что для нас – основа, для неё лишь временная сцена. Она не просила быть частью этого. Её втянули. Я – втянул. И она имеет право выбрать другой путь. Даже если я этого не хочу.

– Да, – говорю наконец. – Доверяю.

Маркус не останавливается, но я слышу, как он на полшага задерживает дыхание. Он редко бросает слова в пустоту – если спрашивает, значит, готовит почву. Я жду. И это «жду» растягивается, пока наконец он не выдыхает, чуть тише, чем обычно:

– Но она из другого мира, Аластор.

Спасибо Маркус… Словно я и без тебя этого не знал.

Каждой клеткой тела, каждой нитью Искры я чувствую это с того самого момента, как она впервые заговорила. Даже не словами – интонацией. Паузы не в тех местах. Взгляд, который считывает больше, чем должен. Сомнения, спрятанные не под страхом, а под логикой. Она не отсюда – и никогда не будет. Это звучит в каждом её шаге, в том, как она держится отдельно даже среди тех, кто уже начал считать её своей.

– Что, если она найдёт в этом дневнике выход? Найдёт, как вернуться и решит уйти. Не спасать, не сражаться. Просто исчезнуть. Ты думал об этом, Аластор?

Думал?

Конечно. Каждую ночь. Каждый раз, когда она встаёт из-за стола с усталым лицом, сжимая в пальцах очередной клочок перевода. Когда смотрит в окно, будто за стеклом – не сад, а путь домой. Каждый раз, когда её молчание становится длиннее обычного, и я чувствую – не здесь она. Там. С кем-то. В другой жизни. В том, что для неё реальнее, чем мы все вместе.

Я молчу. Только на секунду. Хватает этой доли времени, чтобы услышать – внутри всё стягивается в узел, Искра дрожит, будто сжимается в предупреждении: не тот момент для таких мыслей.

— Ты же знаешь, – отвечаю тихо, – Я не позволю ей исчезнуть. Зачем спрашиваешь?

Взгляд Маркуса ровный, прямой. Он не отступает, не прячет глаза, не уходит в сторону.

– Да, – выдыхает он, – ему бы это не понравилось.

На секунду взгляд сам собой падает на ладонь – почти рефлекс. И вот оно: знакомое, едва уловимое жжение. Будто Искра под кожей отзывается не согласием, а предостережением. Напоминанием. Что будет, если я отступлю. Если дам ей уйти.

Резко, чуть жёстче, чем хотел, поднимаю взгляд на Маркуса. Он смотрит на меня в упор. Словно ищет не слова, а подтекст под кожей. Как будто вглядывается не в лицо, а сквозь него – вглубь, туда, где я не позволяю себе думать. Я не люблю, когда меня читают. Когда смотрят слишком пристально, будто могут добраться до того, что я не показываю даже себе.

– Перестань, – говорю наконец. – Не пытайся анализировать меня.

Он улыбается – быстро, беззвучно, как будто извиняясь за излишнюю прямоту.

– Иногда, командующий, это единственное, что помогает не сойти с ума.

– У тебя есть и другие способы, – отвечаю, чуть мягче. – И у меня тоже.

Маркус сдержанно кивает и возвращается в привычное русло: идёт рядом, но уже без лишних вопросов. Только шаги по мостовой, только ночь, которая не отпускает.

А я вновь ловлю себя на том, что думаю о ней. О том, как она сидит у окна, сжимая в руках этот дневник, который стал для нас границей между прошлым и будущим, между тем, что мы можем спасти, и тем, что можем потерять.

***

Когда я возвращаюсь в Коллегию, ночь уже полностью захватила Этерис. Маркус давно ушёл. У стражей сменился дозор. Даже механизмы в лабораториях стихли. Весь Этерис, кажется, наконец позволил себе уснуть – кроме меня.

Световые панели на стенах отбрасывают приглушённые блики на тёмный камень, коридоры пустынны и молчаливы, шаги звучат в них глухо и отстранённо, будто это место пытается предупредить меня о чём-то, чего я пока не замечаю. Усталость плотно сжимает плечи и шею, плащ кажется ещё тяжелее, а мысли всё ещё полны отголосками разговора с Рейном – и того неуловимого, тревожного предчувствия, с которым закончилась наша прогулка.

Подхожу к своей двери – глянцевое, идеально чёрное стекло ловит отражения света. Но сейчас оно не привлекает моего внимания: рядом, прямо у порога, свернувшись неловким комочком, лежит Анна.

Замедляю шаг, почти не дышу, наблюдая за ней. Она лежит на боку, колени поджаты к груди, рука вытянута вперёд, словно хотела что-то удержать, прежде чем… Что?

В груди, где ещё мгновение назад оставалась усталость, вдруг вспыхивает холодный страх – быстрый, острый, как лезвие.

– Нет, – вырывается шёпотом.

На секунду тело не слушается: словно сердце пытается остановить меня, будто поздно. Слишком поздно. Но я заставляю себя шагнуть ближе.

Наклоняюсь. Смотрю.

Она не ранена. По крайней мере, явных порезов или следов Искры нет. Волосы, обычно аккуратно собранные, сейчас рассыпаны тёмной волной, закрывают щёку и часть шеи. В полутьме она выглядит почти нереальной, как рисунок на старинной картине, одновременно близкой и невозможной.

Она жива. И… спит.

Опускаюсь на колено рядом, ладонь автоматически ложится ей на плечо. Тело тёплое. Живое. В висках нарастает пульсирующая тревога. Та самая, что уже весь вечер пыталась достучаться из глубины мыслей. Только теперь понимаю: предчувствие не касалось разговора с Маркусом. Оно касалось этого момента. Что случилось? Почему она здесь?

Мой взгляд цепляется за её руку. В пальцах сжата бумага – скомканный лист, будто она держала его до последнего, боясь выпустить. Медленно, аккуратно вытягиваю листок, ощущая тепло её пальцев, и расправляю бумагу. Вижу строчки, написанные её рукой. Почерк быстрый, нервный. Строки исцарапаны, как если бы каждая мысль прорывалась сквозь страх:

«Разрыв в шахтах Артаала – источник нестабильности Искры. Чума – не болезнь. Это сопротивление. Если не остановить, разрушение станет необратимым».

Читаю снова и снова, пока слова не пробивают моё обычно холодное самообладание. Сжимаю губы, когда осознаю, что это подтверждает мои худшие догадки: разрыв в шахтах, противостояние с Искрой, вот источник тех проблем, с которыми мы столкнулись. Значит, всё серьёзнее, чем думали: не просто «чумная» болезнь, а глубокая трещина, грозящая всей структуре нашего мира.

Перевожу взгляд на Анну. Она всё ещё спит, лицо у неё спокойное, но измождённое. Простой «пустой» человек без Искры – и при этом сумела раскопать то, чего мы все никак не могли прояснить. И если это правда, что шахты Артаала – всего лишь замедленная катастрофа, грозящая разрастись в любой момент, то придётся действовать решительно. И не факт, что у нас есть много времени.

Складываю листок, убираю его во внутренний карман, чувствую шероховатость бумаги – та самая реальность, которую нельзя выбросить. Всё подтверждается: если разрыв в шахтах действительно источник угрозы, я должен действовать. И ты, Анна… Ты втянута в это глубже, чем представляешь. Но теперь я обязан защищать тебя. Потому что ты – возможно, ключ, а может быть, единственная связующая нить, за которую этот мир ещё держится.

Секунду я просто сижу рядом и позволяю мыслям биться в голове. Потом поднимаюсь, складывая руки на груди, и задерживаю на ней взгляд. Ощущаю сквозь тугой контроль вспышку какой-то личной тревоги: передо мной человек, вымотанный этими расшифровками до потери сознания, лежит у моих дверей ночью, чтобы передать мне эту важную весть.

Что мне с тобой делать, Анна?

Обвожу взглядом её спящую фигуру и мысленно перебираю варианты. Могу уйти, оставить её здесь – самое простое, самое логичное. Пусть поспит на камне, пусть придёт в себя. Рациональность нашёптывает: так проще всего. Но внутри – жёсткий протест. Искра противится самой мысли, что я оставлю её здесь, в этом коридоре, в холоде и одиночестве.

Разбудить её? Тоже не лучший вариант. По ней видно: измотана до предела, сон – её единственное убежище сейчас. Стоит ей открыть глаза, и она тут же начнёт спорить, завалит меня вопросами, попытается что-то доказать или выбросить себя обратно в бой. Лишняя усталость ей сейчас ни к чему, да и мне, если честно, тоже.

Позволяю себе короткий, почти бесшумный вздох. «Ты даже во сне меня не оставляешь…» – мысленно отмечаю с оттенком усталого сарказма. Но понимаю: взгляд уже смягчился, и сердце сдалось. Всё это раздражение растворяется в тишине, в её беспомощности, в человеческой усталости, которую слишком хорошо понимаю.

Я наклоняюсь осторожно, как будто любое движение может разбудить в ней ураган. Действую почти бесшумно: аккуратно обнимаю Анну, поддерживаю её под плечи, чтобы не потревожить сон. Она едва вздрагивает, тихо бормочет что-то на своём языке – и, не просыпаясь, как будто по привычке, укладывает голову мне на плечо.

Пытаясь не шуметь, приоткрываю дверь кабинета. Вхожу в помещение: строгие кожаные кресла, массивный стол, всё это насквозь пропитано духом дисциплины. Задумываюсь на пару секунд – куда её положить? В углу стоит диван, но там прохладно и неудобно. Затем мой взгляд останавливается двери в личную комнату. Мой внутренний голос мгновенно бросается в бой: Оставить её в моей комнате? Я никого туда не пускаю…

Там я позволяю себе быть самим собой, хоть на чуть-чуть сбрасывая маску командующего авриала. Но смотрю на Анну, которая дышит размеренно у меня на руках и понимаю: идея уложить её на диван в моём кабинете меня не устраивает. Здесь, среди бумаг, кожаных кресел и отзвуков моих мыслей о работе, она не отдохнёт. Да и мне будет как-то… не по себе.

Делаю шаг к двери в комнату и замираю.

А что, если она проснётся там? Как отреагирует? Как отреагирую я?

Всё внутри меня кричит, что это слишком личное. Но через пару секунд уже приоткрываю дверь. Лампы внутри автоматически вспыхивают мягким, тёплым светом, реагируя на мою Искру. В комнате всё обставлено просто и со вкусом: кровать с тёмным деревянным изголовьем, кресло, небольшой стол, книжный шкаф. Лёгкий аромат древесного масла в воздухе.

Осторожно подхожу к кровати, укладываю её на постель, стараясь, чтобы движения были мягкими, почти невесомыми. Пальцы невольно задерживаются на её плечах, ощущают тепло сквозь ткань. Задерживаю дыхание, словно боюсь, что собственный звук спугнёт это странное, почти невозможное спокойствие. Она не просыпается. Не делает даже попытки открыть глаза. Только чуть морщит лоб, как будто внутри неё продолжается какой-то спор – может, с тем, что она узнала, может, со мной. Может, с собой.

Я собираюсь развернуться и уйти, но не двигаюсь. Просто стою и смотрю на неё – долго, молча и наконец замечаю, какая она. Обычно собранная, упрямая, сдержанная до холодка в голосе, а сейчас – маленькая, хрупкая и… красивая. Да. Красота в ней есть – в утончённости черт, в том, как она чуть выгибает шею во сне. Никогда прежде я так не думал, а тут вдруг замечаю.

Отвожу взгляд. На секунду. Но он снова возвращается, предательски и уже скользит по ней, против воли отмечая, как платье очерчивает талию, как бедро чуть смещается, когда она глубже втягивает воздух. Как её губы… Чуть приоткрыты, и этого достаточно, чтобы во мне что-то дёрнулось – не мысль, не желание, а рефлекс. Глубинный, мужской, опасный. Я вдруг ловлю себя на мысли, насколько было бы легко наклониться и…

Нет.

Я отворачиваюсь резко, будто кто-то толкнул меня в грудь. Стою спиной к кровати, сжимаю руки в кулаки, медленно вдыхаю. Один раз. Второй.

Ты не для того её сюда принёс.

Ты не за этим открыл дверь.

Ты не такой.

Каждое повторение работает как заклинание – обуздать себя, отодвинуть то, что рвётся наружу.

Плечи до боли напряжены, в голове шумно – как будто Искра внутри коротит от несдержанных импульсов. Вспыхивает, гаснет. Вспыхивает снова. Чувства – слишком близко к поверхности, и я не привык к этому.

В комнате тепло, и это тепло, кажется, тоже начинает влиять. Оно не только в воздухе – оно в ней. От неё. Как будто сама её близость ломает ту дистанцию, к которой я привык с остальными. И делает это не намеренно. Просто… существует рядом. Спит на постели, скомканный лист с откровением в моём кармане. А она сама и не подозревает, как сильно изменила меня.

Медленно оборачиваюсь. Смотрю на неё – спящую, уязвимую, бесконечно далёкую, даже когда она здесь, так близко, что могу коснуться.

Анна. Ты разорвала меня. Перевернула всю мою строгость, всю мою железную логику. Ты заставила меня услышать собственное сердце – то самое, которое я приучил биться по команде. Теперь… оно бьётся по твоей прихоти.

Выхожу из комнаты, прикрываю за собой дверь. Воздух в кабинете встречает прохладой – и я только теперь понимаю, насколько внутри было жарко, будто вся комната пропиталась этим напряжением, этим запретным желанием.

В кабинете темно, только синеватый свет скользит по стенам, а я стою, опершись рукой о стол. В этот момент – как удар током – в ладони, в самой её глубине, просыпается боль: сначала тонкая, терпимая, потом быстро разгорается, будто под кожей расползается пламя. Я морщусь, стискиваю пальцы, пытаюсь отогнать это ощущение, но оно только крепчает – будто предупреждение, как если бы сам воздух вокруг не одобрял моих мыслей.

– Ты не должен, Аластор… – вырывается шёпот, с хрипотцой, как будто сам себя пытаюсь убедить. – Это чувство не для тебя. Вырви его с корнем, пока не стало слишком поздно. Она не твоя…

Но ладонь всё равно горит. Я зарываюсь ногтями в ладонь, стискиваю кулак так, что белеют костяшки, но легче не становится. Жар внутри словно наказание за саму мысль об Анне.

Низко склоняю голову, выпрямляюсь через силу. Не сейчас. Не позволю себе ни слабости, ни надежды. Пусть боль останется. Пусть выжжет всё без остатка.