Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"
Автор книги: Цитианка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)
Глава 34
Аластор
Стою в тени ниши у бокового входа зала городской администрации Кадора и чувствую, как напряжение в воздухе постепенно сгущается, будто я оказался в тесном, лишённом кислорода пространстве. Пустых слишком много – они занимают каждый свободный клочок зала, тесно прижавшись друг к другу, почти не дыша, словно пытаясь вытеснить саму мысль о том, зачем их сюда собрали. Смотрю на их лица – бледные, тревожные, с плотно сжатыми губами и глазами, горящими глухим недоверием.
За трибуной стоит Кайрус Севель. Министр. Куратор шахт. Бывший союзник, а теперь расчётливый партнёр, в компании которого невозможно расслабиться даже за бокалом крепчайшего ксарея. Он всегда оставляет после себя холодный след неопределённости – даже улыбка его напоминает узкую щель между камнями, через которую никогда не разглядеть правды.
Его голос льётся тихо и чётко – слишком спокойно для того, что он собирается сказать. И я заранее знаю, какими именно словами он решит преподнести эту новость. У него всё выверено до последней буквы, до последней паузы – и в этом вся его сила и вся его опасность.
– Пустые. Жители Кадора, – говорит Кайрус, проводя тяжёлым, равнодушным взглядом по толпе пустых, будто измеряя их на вес и на полезность. – Времена требуют мер. Добыча андамаринов, питающих наши дома, транспорт и саму жизнь, серьёзно затруднена. Резервы стремительно пустеют, и последствия этого, уверен, всем вам понятны.
В зале стоит молчание. Оно тяжёлое, вязкое, пронизанное глухой тревогой. Вижу, как кто-то из пустых сжимает руку стоящего рядом человека, как у женщины в первом ряду дрожат пальцы, бессознательно теребя ткань шали. Чувствую, как глухо, размеренно начинает стучать в груди собственное сердце, и мне не по себе от того, что будет дальше.
– Магистратом было принято решение: с завтрашнего дня аннулируется закон о свободе и неприкосновенности пустых. Один человек из каждой семьи обязан добровольно явиться в здание Магистрата в Этерисе для распределения на работу в шахты Артаала.
Мгновение полной, почти нереальной тишины, затем зал взрывается голосами:
– Что значит обязан?!
– Добровольно? Да это же принуждение!
– Мы не пользуемся Искрой! Нам не нужны ваши камни!
Голоса усиливаются, сливаются в один гул; от стен отскакивает тяжёлая волна гнева и страха. Толпа встаёт, как стремительное цунами, готовое разбиться о скалы.
Кайрус не двигается. Он возвышается над залом, прямой и статный, словно вырезанный из того же камня, что и стены Этериса. Перед ним, как тёмная стена, выстраиваются стражи Магистрата. Их лица закрыты, но я знаю, что они думают. Это приказ. И они выполнят его – не потому, что верят, а потому что это долг, который мы все привыкли нести, даже если внутри что-то рвётся на части.
Пустые кричат всё громче, начинают двигаться к трибуне. Напряжение, копившееся в них годами, рвётся наружу одним взрывным потоком. Я вижу лица – страх сменяется отчаянием, отчаяние перерастает в гнев.
Кайрус медленно поднимает руку, привлекая внимание толпы. Сама его манера действовать в таких обстоятельствах вызывает холодное раздражение: он словно хищник, играющий с загнанной жертвой. В его взгляде нет ни капли сомнения или сочувствия, только расчёт и холодная удовлетворённость тем, что всё идёт именно так, как задумано.
– Работа в шахтах будет вестись посменно. Каждая семья обязана предоставить одного трудоспособного члена. Отказ будет трактоваться как нарушение гражданского долга.
– У нас нет долга перед вами!
– Мы не ваши рабы!
– Пусть силестины спускаются в шахты! Их сила – их проблема!
Толпа приходит в движение. Волнение перерастает в неконтролируемый гнев, в глазах пустых появляется не просто протест, а открытая ненависть к тем, кто стоит за трибуной и молча прикрывается властью. Стражи тут же занимают позиции перед Кайрусом, их лица застывают за масками невозмутимости, руки уже крепко держат дубинки.
Кто-то из пустых резко обращается к капитану Рейну, стоящему в переднем ряду стражей:
– А ты, капитан? Ты ведь тоже пустой!
Маркус стоит как влитой. Спина – идеально прямая. Форма сидит, как должна. Символ Искры – холодный, не вызывающий. Но я вижу, как он сжимает челюсть, вижу, как пальцы в перчатке стискивают дубинку. Он не отвечает – не потому что не хочет, а потому что не может. Любое слово сделает его чужим – для одной из сторон. А он всё ещё пытается остаться в обеих.
– Твой брат – пустой! Твоя семья живёт здесь, среди нас! Ты пойдёшь в шахты или будешь прятаться за своим мундиром?
Толпа подхватывает слова, и волна криков становится оглушительной:
– Капитана Рейна тоже в шахты!
– Пусть идёт первым!
Крики перерастают в яростный, неуправляемый рёв. Эмоции закипают, лица искажаются от гнева и отчаяния. Это больше не встреча, это уже бунт, стихия, готовая сорваться с поводка.
Стражи резко выдвигаются вперёд, вытесняя толпу, выставляя искровые барьеры, выталкивая толпу назад. Слышатся громкие команды:
– Прекратить немедленно! Любая агрессия будет расцениваться как преступление против магистрата!
Смотрю на Кайруса. Он по-прежнему неподвижен. Ни тени волнения, ни капли напряжения. Он стоит, слегка приподняв подбородок, на лице мелькает едва заметная тень холодной, почти насмешливой улыбки. Будто вся эта сцена – всего лишь небольшая, забавная для него игра, исход которой ему давно известен.
Делаю шаг из тени, чувствуя, как гул толпы на мгновение оседает, а затем почти мгновенно стихает вовсе. На меня устремляются сотни взглядов – в них страх, надежда, злость, ожидание, целая буря эмоций. Слышу, как стражи негромко отходят, открывая пространство. Кайрус тоже смотрит с холодной заинтересованностью, словно проверяя, каким будет мой ход. Взгляд Рейна – тяжёлый и тёмный, полон скрытой горечи.
Глубокий вдох. Я не планировал говорить здесь, но выбора уже нет.
– Я слышу вас, – говорю спокойно, мой голос звучит ровно, тихо, но он ясно разносится по всему залу. – И понимаю, почему вы возмущены.
Толпа окончательно стихает, напряжённо ожидая продолжения. Люди ждут моего слова, надеясь, что я встану на чью-то сторону – и одновременно боясь, что этого не произойдёт.
– Я не согласен с тем, как было принято это решение. – Оглядываюсь на Кайруса, встречая его ледяной взгляд, затем снова обращаюсь к толпе. – Я не поддерживаю такие крайние меры. Но я также не поддержу бунт и хаос, которые неизбежно приведут к ещё большей боли и разрушению.
Молчу несколько секунд, давая словам осесть, наблюдая за реакцией. Вижу лица – растерянные, встревоженные, выжидающие.
– Сейчас не время для того, чтобы делиться на пустых и силестинов. И не время превращать наше общество в поле боя. Вы не виноваты в том, что шахты разрушаются. Но и магистрат не виноват в том, что этот мир держится на андамаринах и Искре. Это суровая реальность, с которой мы все столкнулись.
На несколько мгновений замолкаю, чувствуя тяжесть взглядов, осознавая, как сейчас важна каждая моя реплика.
– Я не одобряю решение магистрата, потому что оно приведёт к страданиям людей. Но я и не оправдываю агрессию, потому что насилие порождает только большее насилие. Вы имеете право на протест, но помните – разрушить всегда легче, чем создать. Если мы не сможем найти решения вместе, если позволим ярости управлять нами, то шахты станут наименьшей из наших бед.
Мой взгляд останавливается на Кайрусе. Он смотрит на меня, слегка приподняв бровь, словно задавая молчаливый вопрос, на который не ждёт ответа. Его реакция предсказуема, и меня это совершенно не удивляет.
– Сейчас каждый из нас должен решить, кем он станет: частью решения или частью проблемы. Я не требую от вас подчинения, но я прошу вас помнить, что мы все связаны – пустые и силестины, люди Этериса и люди Кадора. И если мы потеряем эту связь, то потеряем всё.
Вновь замолкаю. Тишина в зале становится плотной, тяжёлой, и я вижу, как толпа постепенно стихает. Гнев не исчезает, но его накал падает, превращаясь в глухое напряжение.
– Всем разойтись.
Голос мой разносится по залу с такой твёрдой уверенностью, что толпа начинает отступать, волна возмущения стихает, уступая место глухой тревоге.
Пустые понемногу отходят, ещё бросая на Кайруса ненавидящие взгляды, но открытого бунта больше нет. Они идут медленно, словно не понимая до конца, что произошло и чем это закончится. Взгляды их опущены, лица усталые и серые, как будто решение Магистрата уже легло на их плечи тяжёлой ношей.
Кайрус, так и стоявший за трибуной совершенно неподвижно, наблюдая за происходящим с холодным любопытством, едва заметно улыбается. Когда толпа расходится, он склоняет голову ко мне и бросает коротко, с лёгкой насмешкой:
– Всегда приятно наблюдать, как тонко ты балансируешь между героями и тиранами, Аластор. Только будь осторожен: однажды можешь оступиться.
Не дожидаясь моего ответа, он разворачивается и, сопровождаемый плотным кольцом стражей, выходит через заднюю дверь. Его походка уверенная, спина прямая, и даже в уходе его слишком много самоуверенности, слишком много спокойной власти.
Я остаюсь, пока зал не пустеет окончательно. Маркус подходит ко мне, лицо его напряжено, во взгляде читается сдерживаемое раздражение.
– Думаешь, они успокоятся?
– Нет, Маркус, – отвечаю устало. – Теперь всё будет только хуже.
Мы выходим на улицу. Над Кадором висит тяжёлая пелена серых туч, они такие плотные, будто светило уже давно забыло дорогу сюда. Вокруг каменные стены и узкие улицы, тусклые фонари едва пробиваются сквозь сгущающийся сумрак. Всё кажется безжизненным и подавленным, даже воздух здесь какой-то плотный и затхлый.
Подходим к нашим лошадям. Кобыла Маркуса – рыжая, вспыльчивая, вся как комок энергии, переминается с ноги на ногу, перебирает копытами по булыжнику, фыркает и с досадой выдыхает пар.
Рядом с ней стоит мой эльвар – и я чувствую его присутствие не только кожей, а глубже, на уровне мышц, как холодную, ровную ноту в груди. Каэль кажется тенью среди тени: высокий, с шерстью пепельного оттенка, будто отполированный металл, а грива его – серебристо-синяя, словно ночное пламя на ветру, парит в воздухе, не касаясь плеч.
Мы садимся в сёдла и трогаемся по улицам в сторону Этериса. Вижу, как люди смотрят на нас из окон и дверей, слышу тихие, тревожные шёпоты. В их глазах читается страх – или обречённость, не разобрать уже.
– Смотрите, авриал… – доносится чей-то шёпот. – Тот самый, что сжигает Искру у силестинов.
– Если он с силестинами так поступает, что он с нами сделает? – подхватывает другой голос.
Я слышу их, как сквозняк под плащом – не удар, но холод пробирает до позвоночника. Не ускоряюсь, не оборачиваюсь. Пусть смотрят. Пусть боятся. Страх – последнее, что у них осталось.
Каэль идёт беззвучно, и только редкий стук копыт Маркуса нарушает вязкую тишину улиц. Город будто вымер, только за шторами дрожат тени. В воздухе запах гари и сухой пыли. Искра здесь давно не светит – она только жжёт.
Наконец Маркус прерывает молчание:
– Умный ход, – его голос звучит глухо и задумчиво. – Рассказать Анне, что всё дело в Братстве Пепла.
– Я не жду твоего одобрения, – резко обрываю его.
– Ты его и не получишь. Кайрусу твой ход тоже не понравится. Ты же знаешь, как он не любит, когда у игры меняются правила.
– Мне плевать, что скажет или подумает Кайрус, – холодно отвечаю, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются на поводьях. – Я не позволю ему забрать Анну в Артаал.
Маркус некоторое время молчит, затем произносит негромко, но очень ясно:
– Правда всё равно рано или поздно вскроется. Метка на твоей руке, Аластор, не исчезнет сама собой. Кайрус скоро придёт за ней, и Анна обо всём узнает.
– Замолчи, Маркус, – говорю низко и резко, не глядя на него. – Обойдусь без твоих нравоучений. Я сам решу, как поступить.
Но он не останавливается, и каждое его слово ударяет меня глубже:
– Ты не сможешь просто сказать ей, что всё это было ради её блага. Потому что это не так, Аластор. Всё было ради твоего долга. Всегда ради долга.
Я резко поворачиваюсь к нему, глаза мои горят гневом и отчаянием:
– И что ты предлагаешь? Отдать её Кайрусу? Отдать её этим проклятым шахтам?!
– Я просто говорю, что вижу, – спокойно отвечает Рейн, выдерживая мой взгляд. – Сейчас ты играешь на грани. Ты пытаешься обмануть Кайруса, удерживая Анну рядом, скрывая от неё правду. Для чего? Думаешь она не успеет закончить перевод? Ты же обещал, что когда всё закончится ты отпустишь её, так к чему эта завеса Искры?
Я стискиваю челюсть так сильно, что чувствую, как ноет шрам за ухом – старый, незаметный, но всегда напоминающий, кем я стал, чтобы выжить в этом мире.
– Потому что я не знаю, смогу ли, – выдыхаю тихо. Слишком тихо, как будто признаю это не Маркусу, а самому себе.
Молчим. Только дыхание Каэля и равномерное цоканье его копыт. Маркус не смотрит на меня. Он смотрит вперёд, в вязкий, тусклый сумрак, словно видит что-то, чего я не хочу признать.
– Ты её держишь, – говорит он наконец, медленно, без осуждения, но и без жалости. – Не потому, что должен. А потому что боишься, что, когда она уйдёт, ты опять останешься один.
Я отвожу взгляд, вцепившись в поводья, будто в эту мысль, и не пытаюсь отрицать, не ищу оправданий. Не упрёк – просто правда. Такая же, как пепел под ногтями после Аргрейна. Как шёпот за спиной: «тот, кто сжигает Искру». Всё, что во мне накопилось, вдруг выползает наружу: усталость, недосказанность, жгучая тоска по чему-то, что так и не случилось.
Мы добираемся до края города, и перед нами открываются бескрайние просторы равнины, а вдалеке темнеет гряда шахт Артаала. Над ними вспыхивают молнии – холодные, жёсткие, как напоминание о том, что грядёт.
Я смотрю в ту сторону, и внутри медленно поднимается чувство, для которого я слишком долго не находил слов. Оно глухое, щемящее, и, может быть, впервые за всё это время я позволяю ему занять место в себе.
И вот теперь – наконец, выдыхаю почти неслышно, словно признаваясь самому себе:
– Я держу её, потому что впервые за всю службу Инсоленсу – жалею не о пролитой крови, не о выполненных приказах и даже не о том, что сжигаю Искры. Я жалею о том дне, когда выбрал долг. Не задумываясь, что за этим долгом стоит чья-то жизнь.
Не дожидаясь ответа, резко ударяю Каэля в бока, и эльвар срывается вперёд галопом, унося меня прочь от города, прочь от правды, от страха и боли, которых я уже не могу избежать.
Мне придётся её защищать. Не из долга. Не ради перевода. А потому что если я не удержу её – не будет больше никого, кто удержит меня.
Глава 35
7 месяцев назад
Тёмное небо затягивает горизонт, словно само время застывает перед лицом надвигающейся бури. Я останавливаюсь перед дверью резиденции Кайруса Севеля. Тяжёлое дерево будто впитало в себя весь мрак Искры, пропитавший этот дом до последней балки. Бронзовый символ на двери – перекрещённые линии, образующие запутанную сеть, символ власти и контроля – отблёскивает зловеще в тусклом свете звёзд.
Я распахиваю дверь, не дожидаясь приглашения. Мои шаги глухо отдаются в пустых коридорах, и снизу доносится едва различимый гул, будто дом сам дышит. Я иду неторопливо, сохраняя видимость спокойствия, хотя внутри меня скребётся чёткое, тягучее предчувствие. Я знаю: на кону стоит не просто сделка. Всё гораздо глубже.
Кайрус уже ждёт меня в главном зале. Стоит спиной к двери, длинный чёрный плащ скользит по полу, руки за спиной подрагивают еле заметной нервозностью.
– Авриал, – произносит он, даже не оборачиваясь. – Редкое удовольствие видеть тебя в моём доме.
Свет тусклых ламп, висящих под самым потолком, выхватывает из полумрака его фигуру, острые складки ткани, напряжённую линию плеч. Воздух здесь сухой, застоявшийся, как в архиве, где всё давно решено – и записано чернилами, которые уже не сотрут.
– Ты прекрасно знаешь, почему я здесь.
Кайрус разворачивается медленно. Свет ложится на его лицо пятнами – одна половина лица в тени, вторая подсвечена резким, неестественным контуром. Улыбка на губах – тонкая, почти лениво-хищная, как у человека, который всегда в выигрыше, даже когда проигрывает.
– Конечно, знаю, – протягивает он с ленивой насмешкой. – Искренняя чума, катастрофы, конец света… Очередная трагедия, которую ты не можешь оставить без внимания. Всё так драматично, Аластор. Как всегда.
Я даже не моргаю. Делаю шаг вперёд, позволяя своему росту и тяжести взгляда придавить его к месту. В его взгляде на мгновение мелькает напряжение. Не страх. Осторожность. Как у зверя, который всё ещё думает, сможет ли победить, если бросится первым.
– Наш мир на грани катастрофы. Искренняя чума возвращается. Ты знаешь это. Знаешь – и продолжаешь отворачиваться.
Кайрус не спешит с ответом. Медленно подходит к дальнему столу, где горит лампа, и проводит ладонью вдоль её корпуса. Стекло на мгновение темнеет, отражая его черты в искажённом фиолетовом отблеске его Искры.
– Мир всегда переживал бедствия, это часть его природы. Люди рождаются, умирают. Эпидемии приходят и уходят. Зачем драматизировать? Искренняя чума – просто ещё один виток в цикле. Нужно лишь… пережить её.
– Пережить? Ты говоришь так, будто это лёгкое неудобство. Но силестины умирают. Ты знаешь, что Мастер сталкивался с этой чумой. Знаешь, что в его дневнике есть зацепки. И ты знаешь, что можешь помочь найти способ остановить это.
Кайрус оборачивается. Его глаза сужаются, будто он взвешивает мои слова, одно за другим, как монеты. Дышит глубоко, почти торжественно, будто сейчас произнесёт что-то по-настоящему важное… но лишь небрежно пожимает плечами.
– Ты слишком драматичен. Конечно, я могу помочь.
Он делает паузу, и в этой паузе всё слышно – старые расчёты, хрупкое равновесие интересов, цинизм, который стал природой.
– Ты готов заключить нашу маленькую сделку?
Я молчу. Одна секунда – чтобы подавить раздражение. Вторая – чтобы голос остался ровным.
– Если твои условия не изменились, то да. Я согласен.
Он чуть склоняет голову – не как жест вежливости, а как метка фиксации хода. Лицо непроницаемо, лишь уголки губ чуть приподнимаются в лёгкой, почти незаметной улыбке.
– Условия остались прежними. Ты получишь человека, который поможет с дневником. Я уже нашёл подходящую кандидатуру, как и обещал.
– Кто?
– Девушка с нужными знаниями, – говорит он медленно, следя за моей реакцией. – Как ты и предполагал, язык, на котором написан дневник Мастера, действительно существует. И я нашёл того, кто знает его достаточно, чтобы справиться с переводом. Умная, проницательная. Даже слишком, пожалуй, для этого мира. И я уже близок к тому, чтобы заманить её в портал.
– Заманить? – слова выходят сквозь зубы, почти рычанием.
Он делает вид, что не замечает тона. Или именно это и хотел вызвать.
– Оставь это на меня. Ты получишь свою переводчицу. Но взамен – ни слова Магистрату о том, что я пользуюсь порталом. Забудь о моей… маленькой практике.
Я смотрю на него долго. Слишком долго. В груди – вязкое, тяжёлое сопротивление, как будто воздух наполнился пеплом. Ответ вырывается не сразу:
– Если это сработает я сделаю вид, что не знаю. Но если ты ошибаешься…
– Ошибаюсь? – Кайрус смеётся. – Аластор, я никогда не ошибаюсь.
Я вдыхаю. Медленно. Глубоко. Как перед шагом в темноту, где нет света, но есть ответственность. И нет права на слабость.
– Я согласен.
Он смотрит внимательно, как будто читает, что стоит за этим согласием, и чуть склоняет голову – не то кивок, не то поклон. В этом движении – всё: удовлетворение, контроль, лёгкая насмешка.
– Но есть один нюанс. Ты получаешь её только на полгода.
Я не отвечаю. Просто смотрю.
– Полгода, Аластор. Ни дня больше.
Он делает шаг вперёд. Медленно. С ленцой, словно размышляя – стоит ли перейти черту или просто обозначить её.
– Потому что я всегда забираю обратно то, что даю.
Голос его ровный, сухой, будто старый пергамент. Но в этих словах – вся его суть. Для него мир – это баланс, расписка. Даже дар – это долг, просто с отсрочкой по сроку.
– Не увлекайся, – добавляет он тише, почти с заботой. – Не привыкай.
Я не двигаюсь. Просто отвожу взгляд – на долю секунды, намеренно. Перехожу в режим наблюдателя. Как всегда, когда собеседник пытается ткнуть туда, где якобы мягко.
Кайрус ошибается. Не потому, что не чувствует правильно, а потому что делает неверный вывод. Я не привыкаю к людям. Я оцениваю. Я допускаю. Иногда – использую. И если кто-то задерживается рядом дольше, чем следовало бы, это не привязанность. Это просчитанная терпимость.
– Тогда я за эти полгода сделаю всё, чтобы то, что ты дал, больше мне не понадобилось.
На миг в его взгляде что-то дрогнуло. Возможно, тень сомнения. Возможно, интерес. А может, и лёгкая досада – он надеялся на другую реакцию.
– Люблю, когда сделки получают личное выражение, – говорит он медленно. – Это делает игру интереснее.
– А я не играю в игры.
Кайрус смотрит. На миг угол его губ едва двигается, почти незаметно – но взгляд меняется. Хитрый. Скользящий, как лезвие между словами. Он читает меня, или думает, что читает. Не спешит, не торопится с ответом. Наслаждается паузой, как последним глотком крепкого ксарея.
– Конечно, Аластор. Конечно…
Он протягивает руку. Ладонь открыта, в центре – мерцающий фиолетовый свет, тонкая, почти незаметная Искра, вибрирующая от напряжения. Призыв к согласию и метка на коже.
– Тогда пусть будет так, – говорит он. – Закрепим.
Медленно поднимаю руку в ответ. Тёплая пульсация проносится по пальцам, как будто сама Искра взвешивает, хочет ли быть частью этой сделки. Но у неё нет выбора. Как и у меня.
Мы соприкасаемся ладонями – ровно на миг. В точке касания Искра вспыхивает. Серебристая, с тонкой нитью фиолетового – оттенок Кайруса, не дающий забыть, кто здесь диктует условия. Вспышка проникает в кожу, проходит сквозь запястье и уходит внутрь – не больно, но глубоко, как гвоздь, забитый в кость.
Это не просто клятва. Это контракт. На уровне Искры. И он не прощает отступлений.
Отнимаю руку. Ладонь чуть покалывает. Чувствую, как внутри меня срабатывает замыкание: новая линия напряжения, едва уловимая, как жила в камне. Она не мешает, но теперь она – часть меня.
Кайрус опускает руку, снова смотрит прямо.
– Ты же помнишь, чем чревато заключение сделок с министром? – произносит он почти ласково, как будто между нами не угроза, а дружеское напоминание.
Я не отвечаю сразу. Потому что знаю, что он имеет в виду.
– Напоминаю, Аластор, – говорит он, чуть склоняя голову набок. Его улыбка ширится, становится холодной. – Мы оба знаем, что происходит с теми, кто осмеливается нарушить контракт с таким, как я.
– Можешь не утруждать себя предупреждениями. Я знаю цену молчания и не позволю тебе воспользоваться этим в своих интересах.
Он слегка усмехается, будто мои слова – не угроза, а всего лишь забавный звук.
– О, я и не сомневаюсь, что ты будешь держать слово, – протягивает он с тонкой, почти незаметной издёвкой. – Но помни: молчание – не только твоя обязанность. Это твоя гарантия. Наша сделка останется взаимовыгодной… пока ты помнишь об этом.
Я разворачиваюсь и выхожу, оставляя за спиной тёмный зал, пропитанный ложью, Искрой и тем, что нельзя назвать иначе, как отравленной сделкой. Воздух снаружи кажется резким, плотным, будто пропитан тем же фиолетовым налётом, что вспыхнул между нашими ладонями. Искра ещё гудит под кожей, как свежее клеймо. Не болит – просто напоминает: теперь я не один. Теперь во мне – чужая метка, чужая воля. Не союз, не сотрудничество. Паутина.
Иду медленно, шаг за шагом, ощущая, как в груди начинает скапливаться тяжесть. Она не от сомнений. Не от страха. Не от вины. Я слишком давно отказался от этих чувств, чтобы позволить им что-то решать. Она – от ясности. От того, что всё, что я только что сделал, было единственно возможным.
Полгода.
Этого достаточно.
Этого должно хватить.
Имя девушки он не назвал. И не нужно. Я не ищу человека. Я беру инструмент.
Плевать, откуда она. Плевать, в каком мире она живёт, кого оставит, что потеряет. Она – часть задачи. Переводчица. Голос Мастера, заключённый в чужом теле. Не друг. Не гостья. Не жертва.
Если она выживет – отлично.
Если сломается – заменю.
Если попытается бежать… остановлю.
Без жалости. Без вопросов. Без «но».
Инсоленс не может позволить себе сентиментальность. Я – тем более. Потому что долг – выше. Всегда был выше. Он – как лезвие на горле, как барьер в Аргрейне, как каждый приказ, отданный с холодом в груди и криком в спине.
Я заплатил. За молчание. За чужую жизнь. За возможность остановить чуму. Сделка заключена.
И я не отступлю.
Потому что нельзя. Потому что уже поздно. Потому что даже если она когда-нибудь посмотрит на меня с ненавистью, я выдержу.
Я не должен знать её имени.
Я должен знать только одно: когда придёт срок, я не позволю себе колебаться.
***
Тонкая пульсация всё ещё отзывается в запястье. Открываю глаза.
Комната тусклая, лишь капля света пробивается сквозь плотные шторы. За стеной – глухой шум: то ли шаги, то ли ветер. Трудно сказать.
Семь месяцев.
Ровно столько прошло с той ночи.
И теперь она здесь.
Каждый раз, когда я допускаю мысль о том, чтобы рассказать Анне правду или, что ещё опаснее, позволить себе хотя бы на миг представить – не отдавать её Кайрусу, моя ладонь начинает гореть, будто пламя поднимается изнутри, прорываясь сквозь кости и кожу.
Опираюсь лбом на стекло, его холод чуть притупляет жар, но не уносит его. Семь месяцев назад, когда я заключал эту сделку, я даже не задумывался о последствиях. Это была просто ещё одна договорённость, ещё один компромисс ради спасения мира. Всё казалось простым. Цель была ясной: перевести дневник Мастера, найти способ остановить Искряную чуму, предотвратить катастрофу. Всё остальное казалось шумом за границей поля зрения. Анна была для меня только инструментом. Ещё одной жертвой, принесённой во имя высшей цели. Мне было плевать.
Тогда.
Но что-то пошло не так.
Я не могу сказать точно, когда это случилось. Может быть, в тот день, когда она впервые осмелилась возразить мне, глядя прямо в глаза – не из дерзости, а из отчаянной правды, которую не мог не услышать даже я. А может, раньше, когда заснула, уронив голову на книгу, упрямо работая до изнеможения. Когда отказалась от возможности сбежать, чтобы остаться здесь. Ради тех, кого не знала. Ради тех, кого я должен был спасти.
Не знаю, когда это началось. Только знаю – наступил день, когда мои чувства к Анне перестали быть равнодушными. И это пугает меня сильнее, чем любые угрозы Кайруса. Сильнее, чем Искряная чума.
И я смотрю на неё – чуть дольше, чем позволительно. Как будто пытаюсь запомнить, в каком положении лежат её локти, как тень от лампы мягко ложится на её волосы, как спокойно она дышит, не подозревая, что я держу её внутри себя.
Завеса Искры.
Она всё ещё пульсирует внутри неё – тонко, почти неощутимо. Она не может уйти далеко, пока Искра тянется ко мне. Пока часть моей воли живёт в её крови, пока её дыхание – мой сигнал, пока связь, которую мы создали, всё ещё горит.
Я сам связал нас. Чтобы защитить, чтобы быть рядом, чтобы чувствовать, когда ей больно. И в то же время – чтобы Кайрус не смог забрать её. Потому что с Завесой она не просто переводчица. Она – носитель Искры авриала. Моей Искры. А значит, если он попытается забрать её, если осмелится прикоснуться к ней, когда в её крови течёт то, что я передал…
Это сильнее договора. Сильнее сделки. Это не Кайрус. Это я.
Моя защита.
Моя вина.
Моя ловушка.
И это то, что остановит его. Кайрус может требовать, угрожать, настаивать – но он не сможет взять её без сопротивления. Завеса не позволит. Если только… Нет. Я не хочу думать об этом.
Медленно разжимаю пальцы, замечая, что всё это время сжимал их так сильно, что ногти оставили на коже красные следы. Отворачиваюсь, и моя тень скользит по комнате, подсвеченная голубым светлом лампы.
Кайрус вернётся за Анной.
И тогда…
Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри меня разрастается холодная, тяжёлая, но неизбежная решимость.
Я не отдам её. Ни ему. Ни шахтам. Ни этому миру.
Эти мысли звучат в голове, как клятва, простая и безжалостная. Но под этой клятвой скрывается страх. Страх, что ради неё я пойду на всё, даже если это разрушит меня до основания.
Анна ничего не замечает. Она склонилась над дневником, работает, перелистывая страницы тонкими пальцами, двигается осторожно, почти бесшумно – так, будто боится потревожить невидимую границу между нашей реальностью и её прошлым. На лице – знакомая сосредоточенность, упрямство, от которого, кажется, становятся твёрже даже тени в углах комнаты. Каждый раз, когда она читает, я вижу: она всё ещё ищет путь домой. Всё ещё надеется, что я позволю ей уйти.
Ловлю себя на мысли, что слишком часто смотрю на изгиб её шеи. На то, как её плечи дрожат, когда она пишет, как губы едва шевелятся, когда она читает вслух особо трудный отрывок.
Слишком часто думаю не о мире, не о долге – о ней.
В этот момент она поднимает голову – встречается со мной взглядом. Тем самым взглядом, в котором нет ни страха, ни жалости, только усталость и решимость.
– Мастер… Он создал щит.
Я не сразу слышу её слова. Мой взгляд уходит в сторону, за пределы комнаты, туда, где меня уже нет. Но когда её голос начинает доходить до сознания, я медленно перевожу глаза обратно.
– Щит, который может закрыть разрыв и стабилизировать энергию. Рабочий.
Смотрю на неё, но внутри не шевелится ничего. Ни радости. Ни облегчения. Ни надежды. Моё лицо остаётся неподвижным, холодным, пустым. Я моргаю медленно, обдумывая её слова.
– Замечательно, – говорю сухо. – Нам нужно найти, как создать этот щит.
Анна замирает. Я вижу, как она чувствует что-то неуловимое в моём тоне. Как всматривается в меня, словно пытаясь достать до сути. Но я уже отвожу взгляд, устремляя его туда, куда ей не пройти. Туда, где я остаюсь один со своим выбором.
– Вы… в порядке?
Я не отвечаю. Просто смотрю в никуда. Искра дрожит – еле заметно, но я знаю: она всегда выдаёт борьбу, которую я не позволяю выйти наружу. Анна не настаивает. Она снова склоняется над дневником, делая вид, что не заметила моей тени, просочившейся сквозь щель между нами. Не задаёт лишних вопросов. Не ищет тепла там, где его быть не должно. Её молчание – подарок. Или милость. Или последний бастион между мной и тем, кем я становлюсь рядом с ней.
Когда наступит тот день, когда она узнает правду, она будет ненавидеть меня. И всё, на что я смогу надеяться… всё, что останется, – это её прощение.
