Текст книги "Инсоленс. Пустая из Кадора (СИ)"

Автор книги: Цитианка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

Ловлю себя на том, что не могу сразу ответить – не потому что нечего, а потому что во мне всё перемешалось. Вспоминаю этот миг – её губы, её руки, этот отчаянный, безрассудный поцелуй, который будто взорвал внутри все тщательно выстроенные барьеры, все линии, которые я столько лет проводил между собой и всем, что могло стать слишком близким. Сегодня я позволил ей быть ближе, чем кому-либо за долгое время. Позволил прикоснуться не только к телу, но и к тому, что скрывал – что считал неприкосновенным, закрытым, опасным даже для самого себя. Я впервые открылся перед Анной так, как не открывался ни одной душе – ни другу, ни врагу, ни даже тем, кто когда-то верил, что знает меня по-настоящему. И теперь во мне живёт и трещит это опасное знание: если бы она сделала хоть шаг навстречу – я бы не остановился.

– Ты права, – выдыхаю. – Это действительно всё усложнило.

Я не отвожу взгляда от её лица, даже когда в ней борются смущение, упрямство и что-то почти испуганное – будто каждое моё слово способно перевернуть всё, что между нами было и что ещё могло бы быть. Но отступать – поздно, а лгать… глупо.

– Может, для меня это был не просто отвлекающий манёвр, – произношу осторожно, почти не узнавая свой голос. Я не даю ей времени ответить, не хочу услышать оправдания или отрицания, не хочу, чтобы она снова спряталась за привычную колючесть. – Мне не нужны объяснения, Анна. Просто… знай: я не тот человек, который делает что-то просто так.

Делаю полшага ближе, в голосе становится ещё больше усталости – и честности, которую всегда опасался выпускать наружу:

– Если я ответил тебе… значит, я был уверен в своём решении.

Плечи у неё чуть вздрагивают, губы размыкаются, будто она собирается что-то сказать, но я уже не жду слов. Мне не нужны ни признания, ни оправдания, ни даже объяснения – только бы она стояла рядом, только бы не исчезла. Потому что сейчас – после этой ночи, этих рук, этой смерти и возвращения – я слишком ясно понимаю, как хрупко всё то, к чему я так привык. Как легко всё потерять.

Анна смотрит на меня, и я вижу в её взгляде всю гамму чувств – и вину, и благодарность, и страх, и что-то, что напоминает доверие, но не до конца. Я не хочу сейчас требовать её решения, не хочу делать шаг, после которого всё уже не вернётся.

Я делаю то, что единственно могу – просто остаюсь рядом. Не прикасаюсь, не говорю, не давлю – стою чуть ближе, чем позволял себе раньше. Мне кажется, если бы я сейчас дотронулся до её руки, всё бы изменилось – и для неё, и для меня.

Но я отпускаю этот порыв, позволяю ему сгореть внутри. Потому что знаю: её упрямство – не защита от меня, а единственная её броня во всём этом мире.

– Тебе нужен отдых, – тихо говорю, почти шёпотом, будто вдруг стал чужим самому себе. – Не геройствуй, Анна. Просто… попробуй поспать. Если сможешь.

Она не возражает – впервые за всё это время. Просто кивает, даже не смотрит в мою сторону. Держится за стену, словно за единственную опору, и подходит к двери, почти наощупь, неслышно, как человек, который давно разучился доверять собственным ногам.

Я стою в проходе, пока не слышу, как за её спиной захлопывается дверь. Только тогда позволяю себе выдохнуть. Грудь всё ещё горит тяжестью, руки ноют – от сдержанной Искры, от гнева, от страха, что она могла уйти навсегда.

Глава 32

Анна

Сижу в мягком кресле напротив его безупречно вычищенного стола и держусь за подлокотники так крепко, будто от моих пальцев зависит, рассыплюсь ли я сейчас на осколки воспоминаний о нашем столкновении или всё-таки соберусь и останусь целой, потому что гладкая, тёплая поверхность этого стола – тот самый немой свидетель вчерашнего безумного мгновения, когда я сама стёрла грань между долгом и желанием и теперь никак не могу заставить сердце забыть вкус его губ.

Я глотаю воздух так, будто он в кабинете закончился, вцепляюсь в складку платья и приказываю себе: Смотри на дерево за окном, на лампу, на стены – только не на него. Но память предательски подбрасывает горячие, влажные картины – тяжесть его ладоней на моей талии, тихий стон в горле, когда он потянул меня ближе, и снова ощущаю жар, ползущий под кожу. Я даже не уверена, что ненавижу себя за это. Но, чёрт, как же хочется вернуться туда – хоть на секунду, где между болью и страхом была только эта ярость, этот поцелуй.

– Анна? – голос Аластора звучит откуда-то сбоку, и я выныриваю из памяти, выпрямляюсь так резко, будто меня застали за чем-то непристойным.

Он стоит у окна – спокоен, сдержан, но смотрит на меня пристально, будто примеряет на весах не только мои поступки, но и все мои мысли. Я ловлю себя на том, что с трудом удерживаю взгляд – слишком опасно снова нырнуть туда, где ещё не затянулась эта ночная трещина между нами.

– Дневник, – повторяет он, тише, почти устало. – Ты действительно отдала его адепту Братства Пепла?

Мне нужно время, чтобы смысл его слов дошёл до сознания. Я моргаю, осторожно втягиваю воздух – что-то дрожит внутри, непонятно: страх это, вина или досада на себя.

– Адепт… Братства Пепла? Кто это?

Аластор не двигается, но во взгляде появляется что-то острое, опасное. Он отходит от окна, садится напротив – как судья, как тот, кто обязан вынести приговор, даже если не хочет этого.

– Братство Пепла – это древний культ. Они считают, что любое вмешательство в природный порядок вещей непозволительно. Что мир должен разрушиться и возродиться заново. Они благодаря Мойре узнали о дневнике Мастера и что я через тебя ищу способ разрешить проблему с Искряной Чумой.

Лёд прокатывается по позвоночнику, в груди до сих пор что-то стягивает, невидимый ошейник воспоминаний.

– Значит, они… Братство Пепла… пытались убить меня, – и только теперь до конца чувствую всю тяжесть этих слов. Я всё ещё не до конца верю в происходящее, будто то, что случилось ночью, не могло произойти на самом деле: чужие руки на моей шее, чёртов стезар, паника, холод. Всё становится неважным – даже недавний поцелуй с Аластором, даже ощущение его тепла на губах. Всё стирает эта новая правда.

Аластор не отвечает сразу. Он долго смотрит на меня, будто оценивает не вопрос, а ту часть меня, которая ещё упрямо цепляется за иллюзию безопасности.

– Они не пытались, Анна. Они почти убили тебя, – говорит он наконец. – Ты поняла, насколько далеко готовы идти? Это не борьба за власть, не спор о том, кто прав. Для Братства человеческая жизнь – не больше, чем расходный материал ради их истины. А теперь скажи, ты действительно отдала им дневник?

Аластор спрашивает негромко, но в этих словах столько невозможного – как будто он уже решил: да, она отдала, да, она уничтожила наш последний шанс, да, я ошибся в ней, но даже сейчас он не позволяет себе злиться. Смотрит так, как будто хочет не обвинить, а понять: была ли у меня причина?

– Я… – начинаю тихо, и ощущаю, как за этим словом скапливается целый ворох оправданий, воспоминаний, сомнений. Глупо, но мне хочется спрятаться куда-нибудь между этими фразами, как между корешками книг в библиотеке, чтобы никто не смог дотянуться до меня: ни Братство, ни он, ни даже я сама.

– Я отдала дневник, да, – говорю наконец, не сводя с него взгляда. – Но не весь. Только те страницы, которые уже успела перевести. Всё остальное… – я запинаюсь, потому что вдруг вспоминаю, с каким отчаянием выдирала эти листы из переплёта, насколько медленно двигались пальцы, будто сама ткань бумаги сопротивлялась, не хотела отпускать. – Остальные я вырвала. И спрятала. Они их не получили.

Слышу собственное дыхание: оно неровное, прерывистое. В груди смешались облегчение и стыд – я не уверена, что сделала правильно, не уверена, что смогла бы иначе.

Горло снова сжимает – будто стезар вернулся, только теперь не на коже, а внутри, где не видно.

– Я… я не могла иначе. Не было времени, не было выбора. Если бы я попробовала утаить больше – он бы понял. Я думала только об одном: как выиграть хоть немного времени. Хоть что-то оставить у себя.

Аластор долго не отвечает. Я слышу только тихий треск дерева за окном, чувствую его взгляд – не гневный, не холодный, а такой, в котором больше усталости, чем ярости.

– Ты поступила разумно, – произносит он наконец, и в этом голосе нет осуждения. – В такой ситуации ты сделала всё, что могла. Лучше, чем кто-либо на твоём месте.

Мне хочется поверить этим словам, но я чувствую, как сердце проваливается, будто я подвела не только его – себя, весь этот проклятый мир.

– А если бы я…

– Если бы ты пошла иначе – тебя бы убили, Анна. Не испытывай судьбу дважды. Ты оставила себе шанс. Оставила нам обоим возможность бороться дальше.

Он опускает взгляд, сжимает руки в замок – и я вижу, как на мгновение в нём проступает то, чего обычно не видно: тревога, беспомощность перед тем, что уже не исправить.

– Но если они поймут, что ты обманула их – они вернутся, чтобы закончить начатое. И в следующий раз я могу не оказаться рядом. Ты понимаешь это? Твоя жизнь сейчас под угрозой.

Я сижу, смотрю на него, и внутри вдруг поднимается что-то похожее на смех – только не наружу, а в самую глубину, туда, где хранятся все сценарии с плохим концом, которые я когда-либо смотрела, читала или сочиняла сама.

Ну да, вот оно: по классике. Если уж тебе, Анна Волевская, и выпала судьба случайно спасти мир – то обязательно ценой собственной шкуры. Мир висит на ниточке, а ниточка – на твоей дрожащей руке. Почти чувствую, как где-то в монтажной кто-то вставляет драматическую музыку: «Героиня одна против системы. Её всё предают, она всех спасает.»

Господи, когда это уже закончится?

Никакого гламура. Только стезар на шее, пальцы в крови, дневник с вырванными страницами и банальная перспектива: если стану слишком умной – убьют, если слишком честной – тоже. Стандартный набор. Виктор бы сказал: «В кино хотя бы дублёры есть, а тут, Волевская, только ты и твой авриал». Прекрасно. Я прямо сейчас ощущаю себя не героиней, а той самой статисткой, которую в первом акте убирают с дороги, чтобы показать: ставки серьёзные.

Я бы даже усмехнулась, если бы не болело всё, что может болеть, кроме, разве что, последнего остатка веры в то, что завтра всё обнулится. Ага, сейчас. Обнулится оно.

Аластор смотрит так внимательно, что мне становится не по себе. Он всегда так – будто просчитывает мои мысли наперёд, но сейчас в нём не ледяная собранность, а что-то почти трепетное, очень человеческое, слишком личное.

– Есть кое-что, что мы должны сделать, – говорит он, и в его голосе появляется тот самый оттенок, который у меня ассоциируется с предчувствием землетрясения.

– Это важно.

Я поднимаю голову, пытаясь не выдать, как у меня внутри всё замирает, но, кажется, он это и так видит.

– Братство не остановится. Пока у них есть хоть тень шанса, они будут идти до конца. И если узнают, что ты их обманула – не просто попытаются, а уничтожат. Они не прощают таких вещей.

Я жду. Молчу. Где-то в голове срабатывает внутренний метроном: «ещё чуть-чуть – и ты не выдержишь, спросишь, в чём подвох». Но он не тянет, только подаётся вперёд – и в его глазах я впервые вижу почти отчаянную честность.

– Есть ритуал Завесы Искры. Он позволит… связать тебя моей Искрой.

– Связать? Вы хотите сказать… мы будем… Это звучит…

– Опасно? – подхватывает он, но в его голосе вдруг слышится то ли ирония, то ли сдержанное волнение, а я внутри почти смеюсь.

Конечно, опасно, Анна, вот только почему-то первая ассоциация у меня – вовсе не с риском для жизни, а с чем-то гораздо более интимным, почти неприличным. Ну конечно, мой мозг, спасибо, что даже в самый абсурдный момент способен выдавать неуместные картинки – в духе старых романов, где «связать себя» значит что-то совсем не из области Искры.

Я машинально кусаю губу, чтобы не усмехнуться вслух, и мысленно одёргиваю себя: Соберись, Волевская, речь идёт о ритуале, а не о том, что ты себе представила. Тебя сейчас будут не в спальню, а под защиту.

Только вот это слово – «связаны» – звучит так, будто воздух в комнате становится чуть гуще, а расстояние между нами сокращается до миллиметра.

– Я имела в виду… – говорю нарочито серьёзно, пытаясь заглушить внутренний смех, – опасно ли это для меня? Что я почувствую? Это будет больно? Или я просто… перестану быть собой?

Он чуть улыбается, но взгляд становится мягче, почти успокаивающим.

– Нет, Анна. Ты останешься собой. Если я проведу ритуал – часть моей Искры будет с тобой. Ты не получишь сил, не станешь силестином. Но я буду… чувствовать. Когда ты в опасности. Когда ты боишься. Когда… тебе нужна помощь.

Он не двигается, но от этих слов я сама откидываюсь чуть назад, словно воздух между нами сгустился. Меня накрывает тревогой – не от него, не от голоса, а от самого смысла. Обряд. Искра. Связь. Это не просто защита. Это… шаг. Между мирами, между телами, между жизнями. Но я действительно боюсь – не его. Боюсь того, что это изменит. Во мне. В нём. В нас.

– Я… не уверена… это безопасно? – спрашиваю, не скрывая сомнения. Глупый вопрос, возможно. После всего, что уже случилось – что тут вообще можно считать безопасным? Но я всё равно спрашиваю. Потому что если в моей жизни останется хоть один выбор, я хочу сделать его сама.

– Анна. Я знаю, что ты боишься. Для тебя Искра – чужая. Она пугает. Но пойми: если они снова придут за тобой – ты не справишься. Ни ты. Ни я, если не буду рядом.

И в его словах нет угрозы. Только правда. И… забота. Такая, которая не просит ничего взамен. И всё же что-то внутри меня не даёт покоя. Связь Искры. Это же… не просто защита. Это близость. Настоящая. Слишком прямая. Слишком обнажённая.

И он знает, что я это понимаю. Именно это, наверное, и делает его предложение таким… настоящим.

– Сам ритуал может быть неприятным, – признаётся он. – Ты почувствуешь мою Искру в себе, в теле, в разуме. Это чужое, Анна, и первое время будет… странно. Но когда ты привыкнешь – она перестанет ощущаться. Просто будет. Фон. Сигнал. Тень, которая дышит рядом.

Я киваю – не сразу, неуверенно. Как будто в этом жесте взвешиваю не только решение, но и всё, что уже между нами было. Потому что, если я соглашусь – мы не просто будем в одной комнате. Мы будем внутри одной Искры. Его часть станет моей.

– Хорошо, – говорю тихо, но отчётливо. – Я согласна. Сделайте это.

Он не улыбается. Не благодарит. Просто кивает, как будто я сказала то, что он и сам знал. Но всё равно ждал, чтобы услышать.

Тишина между нами вдруг меняется. Становится не тяжёлой, а живой. Пропитанной чем-то новым, ещё не начавшимся – но уже необратимым.

Глава 33

– Дыши, Анна, дыши, – шепчу сама себе, но голос выходит каким-то неестественным, чужим. Останавливаюсь перед дверью из багрового стекла. Пальцы дрожат, когда касаюсь гладкой ручки. «Комната ритуалов». Чувствую, как ноги немеют, а холодок страха пробегает вдоль позвоночника.

– Хватит, ты сама на это согласилась, – уговариваю себя, едва удерживаясь, чтобы не повернуть назад.

Толкаю дверь и шагаю внутрь, чувствуя, как меня накрывает полумрак, пропитанный тишиной. Зал широкий, но почти пустой. Серые стены уходят вверх и теряются в круглом своде, где горят только четыре лампы под потолком. Их мягкий голубой свет стекает по камню, будто мёд, и делает тени длиннее. В центре – круг из гладких плит, точно выложенный серебристым швом. Края круга исписаны тонкими рунами: линии уходят друг за друга, будто стежки невидимого шва.

Я знаю – именно сюда Аластор приводил тех, чья Искра выходила из-под контроля. Он забирал пламя, дарил покой… и одновременно ломал их жизнь, потому что без Искры они становились пустыми.

Теперь круг ждёт меня. Но меня не лишат силы – во мне её и так нет. Мне отдадут частицу его.

Делаю шаг, ещё один. На подошвах тихо шуршит мелкий песок, принесённый ветром через окна. В дальнем углу трепещет тяжелая занавеска, и за ней – высокое окно до самого свода. Перед окном, почти сливаясь с мраком, стоит Аластор. Плащ снят, форма – тёмная рубашка и простые брюки. Свет ламп ложится на контур плеч, на тонкую линию шва у ворота. Кажется, он высечен из камня, настолько прям его силуэт. Ветер трогает его волосы – одна прядь падает на висок. Я делаю вдох и тону в странном ощущении: как в первый день в этом мире я смотрела на башни Этериса и не понимала, что впереди. Сейчас почти то же чувство – всё меняется, и я не знаю, кто я буду после.

Осторожно кашляю. Он поворачивается медленно; тень от окна скользит по лицу, и на миг мне мерещится в его глазах тёмный отблеск, как будто он… сомневается.

Может, передумал? Грудь стягивает страх и, к моему ужасу, какая-то лёгкая обида: я уже пришла, а он вдруг… Но он делает короткий кивок:

– Ты вовремя.

Голос глухой, словно он долго молчал и только что вернулся издалека. Аластор подходит ближе, и мир будто сужается до шагов, до мягкого шелеста ткани, до едва слышимого звона пряжки на поясе. Он останавливается на границе круга, приглушённый свет падает на серые глаза – они усталые, но твёрдые.

– Готова?

Слова застревают в горле. Я не могу заставить себя сказать «да», поэтому просто киваю. Сердце ударяет о рёбра, кровь стучит в ушах.

– Хорошо. Сначала я объясню.

Он смотрит на меня, чуть склоняя голову – не как командир, скорее, как человек, который вот-вот возьмёт тебя за руку и поведёт в ту самую тьму, откуда нет обратной дороги. Я ощущаю это почти физически: дрожь, поднимающаяся от поясницы вверх к плечам, как если бы воздух сам сгустился в предчувствие.

– Этот ритуал не из тех, что проводят часто. И не из тех, что можно прервать. Мы начнём – и доведём до конца. Понимаешь?

Я киваю снова. Шея будто не моя, двигается с усилием. В голове – пустота, вытеснившая всё лишнее, всё бытовое, всё человеческое. Осталось только это: он, я, круг.

– Этот круг отделяет нас от остальных потоков Искры. Когда я передам тебе часть своей, она пройдёт только по запечатанным каналам. Ты не обретёшь силы, как силестины, – Искра останется спящей. Но она будет реагировать на угрозу. Когда опасность рядом, я почувствую… будто слышу твой пульс.

Мои щёки вспыхивают. Я стараюсь отвести взгляд, но он мягко поднимает мою руку – жест осторожный, деловой, и всё же кожа под его пальцами горит.

– У тебя две обязанности. Первая: стоять ровно в центре. Вторая: не паниковать. Паника сжимает каналы, вгоняет боль глубже. Я буду здесь каждую секунду.

– А… – голос предательски дрожит, – вы делали это раньше?

Он замирает, будто взвешивает правду.

– Нет. Ты первая.

Его слова мгновенно пробуждают во мне странную смесь волнения и страха. Это ощущается так лично, почти интимно – я буду первой, кому он передаст часть себя, своей Искры. От этой мысли по коже пробегает дрожь, и я судорожно сглатываю.

– Готова?

Снова кивок. Что за дурацкое слово – «готова». Как можно быть готовой к тому, чтобы чья-то живая искра вошла в тебя?

Аластор медленно подводит меня к центру комнаты, где на полу светится тонкими серебряными линиями круг символов. Я подхожу ближе. Кончики пальцев почти касаются его ладони. Тепло. Настоящее. Не Искра – человек.

– Что я должна сделать?

– Довериться.

Он смотрит в глаза, не моргая, не пряча ни страха, ни усталости, ни силы. Я стою, впиваясь пятками в камень, будто пытаюсь укорениться – хоть на мгновение. Свет вокруг будто дрогнул. В круге – рябь. Не физическая, но я чувствую, как будто всё вокруг меняется: звук становится тише, цвет – глубже, воздух – гуще. Рунные линии вдоль круга начинают медленно светиться, будто впитывая пульс наших шагов, дыхания, намерения.

– Если станет больно, не отступай. Мы пройдём это вместе.

Хочу спросить, насколько больно, но не успеваю. Потому что в следующий миг Искра касается меня. Не вспышкой. Теплом. Глубинным, тянущим, как будто часть меня вытаскивают наружу, чтобы сплести заново, в другом порядке.

И всё исчезает – кроме него, круга и горящего внутри света.

– Постарайся расслабиться. Сначала – связь дыхания. Повтори: вдох через нос, медленный выдох. Мы делаем восемь циклов.

Послушно дышу. Его грудь поднимается в том же ритме; я чувствую лёгкий вихрь воздуха – его и мой смешиваются. На шестом цикле внутри что-то откликается, будто тихий удар в глубине груди – не боль, а щелчок. Я вздрагиваю.

– Это нормально, – говорит он, не теряя ритма.

Седьмой вдох – я закрываю глаза. Шум крови в ушах. Восьмой – и в темноте под веками мелькает серебряная капля света.

– Протяни руки, ладонями вверх, – шепчет Аластор.

Я поднимаю руки. Его пальцы ложатся сверху – тёплые, тяжёлые. Свет стекает с его кожи тонкой струйкой, будто ртуть. Прикосновение щекочет, но вместе с тем вгрызается глубже, горячее грозы. Жжёт – и я слышу собственный тихий вдох, похожий на вскрик.

– Смотри на меня.

Я открываю глаза: его лицо близко, очень близко; зрачки расширены, губы чуть приоткрыты, как будто он сам сдерживает боль или – хуже – удовольствие.

Свет становится гуще, струится по его рукам, по моим ладоням, поднимается вверх по запястьям. Слышу тихий шорох – как перо по стеклу – это искра вплетается под кожу, рисует линии. Поначалу тепло приятно, но быстро превращается в пламя. Я кусаю губу.

– Не отпускай, дыши, – повторяет он, и голос заставляет меня удержаться.

Мир вокруг становится ярким, ослепительным, а я чувствую, как его Искра словно выжигает что-то внутри меня, глубоко и безжалостно. Боль поднимается волнами, накатывая одна за другой, и я едва держусь на ногах, чувствуя, как слёзы начинают катиться по щекам. Хочется распахнуть рот и кричать. Он тут же накрывает мои руки сильней, и боль становится осмысленной: я не одна, я не падаю, здесь он.

– Я не… – выдыхаю, – не могу…

– Можешь. Сконцентрируйся на моём голосе.

Сжимаю челюсти. Губы горят от укуса, в горле – рваное дыхание, будто воздух режет. Но я не отпускаю его рук. Свет по-прежнему струится между нами – серебряный, живой, пульсирующий. Он уже внутри меня. Режет, переливается, как нить из раскалённого стекла.

– Осталось немного, – выдыхает он. Его голос становится ниже, грубее. Будто сама боль прорастает в его слова. – Я перенаправляю поток. Сейчас будет… резче.

И это мягко сказано.

Когда поток меняется, меня накрывает. Искра входит в грудную клетку не светом, а силой, как вес тяжёлого камня. Внутри всё кричит: тело, сознание, даже то, чего я никогда не называла душой. Каждая клетка будто спорит, сопротивляется, но всё же принимает. И это… не подчинение. Это что-то другое. Это как разрешение. Как шаг навстречу огню.

Чувствую, как линия под кожей, от запястий к локтям, от плеч к сердцу, наполняется жаром. Он не просто передаёт Искру – он впаивает её в меня. Как клеймо.

– Почти, – шепчет он. – Только не отпускай.

Я киваю. Или думаю, что киваю. Мир уже другой – без координат, без верха и низа. Всё, что я знаю, – это руки, сжатые в его. Свет, ползущий по коже. Боль, которая обретает смысл.

И вдруг… всё замирает. Свет будто уходит вглубь. Как будто закрывают крышку на сундук с пламенем, и он продолжает гореть внутри, но больше не вырывается наружу.

Я дрожу. Колени подгибаются. Он ловит меня – быстро, без усилия, как будто знал, что я упаду. Лоб утыкается ему в плечо; ткань рубашки пахнет дождём и чем-то тёплым, домашним. Сердце у меня бьётся так быстро, что аж больно, но он держит крепко, и от этого паника тихнет.

– Всё, – шепчет он, – всё. Я держу.

Приоткрываю глаза, мы уже за пределами круга, я на полу, прислонена к его груди. Мир немного плывёт, голова лёгкая, словно пустая. Снизу поднимается слабость, точно по венам течёт воздух вместо крови.

– Я… как будто из ваты, – говорю заторможено.

– Это нормально. Искра ищет новые пути. Нужно время, чтобы она улеглась, – он сажает меня, облокачивает о себя, чтобы я не завалилась боком. Его ладонь на моей спине – широкая, надёжная.

– Смотри на руки.

Опускаю взгляд. Под тонкой кожей, там, где обычно просвечивает синяя сеть вен, сейчас мерцают серебристые нити. Тонкие, как шерсть паука, но яркие, будто в моей крови плещется лунный свет.

– Что это? – шепчу. Голос охрип.

– Моя Искра. Слабость пройдёт через пару часов. Когда привыкнешь, нити станут едва видимыми, но они будут реагировать на угрозу.

Медленно шевелю пальцами – кожа под ладонью словно гудит. Ощущение странное: я одновременно лёгкая и тяжёлая, как камень в воде.

Он молчит, но я чувствую, как грудь его поднимается чаще, чем обычно – он тоже вымотан. Мы сидим так, прислонившись друг к другу, пока дыхание не выравнивается. Снаружи, кажется, начинается дождь: по стеклу бьют мягкие капли.

Мне хочется сказать сотню вещей – о страхе, о благодарности, о том, что я всё ещё не понимаю, что между нами произошло на самом деле. Это ведь не просто ритуал. Не просто передача Искры. Это – как касание до самой сути, до той точки, где заканчивается кожа и начинается то, что я всегда прятала. То, к чему никто не приближался. И он – вошёл туда. Остался. Но я молчу. Потому что любое слово сейчас будет не тем.

Он чуть двигается, чтобы удобнее было держать меня, и я чувствую, как напрягаются его мышцы – коротко, болезненно. Он тоже на пределе. Мне хочется коснуться его пальцев, плеча, сказать: ты не обязан был это делать…

– Анна… – голос его ломается, он будто силой удерживает какие-то слова. – Я хочу, чтобы ты всегда мне доверяла.

Вскидываю на него глаза, удивлённая, сбитая с толку. Эти слова звучат неожиданно, почти неуместно сейчас, когда я пытаюсь просто дышать. Мои брови чуть хмурятся, и я отвечаю, стараясь скрыть вспыхнувшее смятение:

– О чём вы? Я вам доверяю.

Он отводит взгляд в сторону окна, пальцы сжимаются, костяшки бледнеют.

– Нет… – шепчет он. – Есть кое-что, что я не могу тебе рассказать. Не потому, что не хочу. Потому что это… потянет за собой последствия.

Слова падают тяжёлым грузом. Во мне вспыхивает обида: почему прямо сейчас, когда в жилах горит его Искра, он закручивает новую тайну?

– Вы говорите мне это теперь? Когда я едва держусь на ногах? Когда ваша… – я запинаюсь, чувствуя, как пульсируют ещё горячие линии в венах, – …когда ваша Искра внутри меня?

– Я понимаю, как это звучит. Но не переживай. Скоро. Ты узнаешь…

Боль в его голосе ударяет во что-то глубоко внутри меня. Дыхание сбивается, будто воздух вокруг стал гуще, тяжелее. Я не успеваю спросить, что он имеет в виду, – всё уже сказано его глазами.

– Узнаешь, Анна, – повторяет он, и голос его дрожит. – И тогда я попрошу тебя об одном.

Он медленно опускает руку, но взгляд не отпускает меня, держит, как якорь, не позволяя уйти от этой боли, от этой просьбы.

– Я прошу тебя… когда это случится, верь мне. Пожалуйста. Доверься. Даже если это будет сложно. Даже если всё внутри тебя будет кричать об обратном.

Смотрю на него, и внутри всё сжимается, потому что в его голосе звучит не приказ – мольба. Та, что рвёт сердце. Хочу спросить, что именно он скрывает, хочу докопаться до сути, но его взгляд, полный решимости и тихой, почти незаметной грусти, останавливает меня.

Я не могу ответить сразу. Слова путаются в горле, но, кажется, он и не ждёт ответа – или боится его услышать. Молча смотрю на свои руки: серебристые нити, будто пульсируют в такт сердцу, разгораются, когда я вдыхаю глубже, угасают, когда замираю, почти не дыша. Они теперь со мной, как его просьба, как его взгляд. Мне страшно от этой близости. Страшно и… удивительно спокойно.

– Я не знаю, смогу ли, – выдыхаю честно, потому что притворяться уже бессмысленно, – но… попробую. Потому что теперь иначе не получится.

Вижу, как уголки его губ чуть трогаются – не улыбка, скорее что-то похожее на облегчение или на боль, от которой наконец отпускает. Он кивает, очень медленно, будто соглашается с чем-то внутри себя.

Тишина между нами снова делается полной, наполненной этим новым, неведомым светом – не Искрой, не страхом, а каким-то совсем другим, тонким чувством. Усталость наливает плечи тяжестью, но больше не хочется сдерживаться.

Я не выдерживаю и прислоняюсь лбом к его плечу, как ребёнок к руке взрослого. Закрываю глаза, вдыхаю – рубашка пахнет дождём и чем-то почти забытым, таким домашним, что щемит сердце. Он молчит, но не отстраняется – только крепче обнимает, чуть покачивает, словно знает, что это единственное, что может сейчас сделать для меня.

А в голове – тишина, в которой всё ещё звучит его голос: «Доверься мне. Даже если всё внутри тебя будет кричать об обратном».