Текст книги "Хирург из будущего. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Arden

Соавторы: Павел Ремизов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

За три дня меня второй раз отбило о стенку, которой я не видел: сперва бумага из района, теперь фонды. В моём веке я снял бы трубку и её бы не заметил. А тут куда звонить?

– Тогда подскажите. Мне результат нужен, а не форма: кто в селе стирает много?

Он поглядел на меня, будто впервые.

– Баня, – сказал он наконец. – При бане прачечная – котёл да бак, воды хоть залейся. Дрова мои. Там ставка есть, полставки, тридцать восемь рублей, а бабы оттуда бегут: работа мокрая, кому охота.

– Возьмите Анну Тимофеевну. И пусть при ней стирается больничное.

Он покатал карандаш.

– Нюрку, что ли? – Он заговорил ровно и скучно. – А Нюрку тебе зачем? Спирт тянет – так гони её, чего ты за неё...

За стеной всё кричали про солому.

Обида поднялась дурацкая, детская: я ловил ночью, подбирал слова, а это знают и в правлении, и у колодца...

– Давно знаете?

– Да с зимы. Шофёр наш возит, Никитин, у него язык на два аршина. Соловьёв знал и не лез, и правильно делал. Посадишь бабу – деревня вовек не простит, будешь сидеть тут один со своим градусником. А не посадишь – завтра всякий понесёт, чего плохо лежит.

– Не посажу. И брать она больше не будет.

– Это чем же ты её удержишь, совестью? Совесть детей не кормит, доктор, я насмотрелся.

– Тридцатью восемью рублями и баком с горячей водой.

Он засмеялся коротко и посерьёзнел.

– А мне это зачем?

Вот теперь разговор пошёл нормальный, потому что до сих пор я просил, а надо было предлагать. У него на ферме в Полежаевке сорок баб, до больницы девять километров грейдера, и приходят они, когда работать уже не могут. По вторникам я стану ездить туда сам, приём с утра в конторе. Что ещё я мог ему дать?

– По вторникам, – повторил он. – А лошадь чья?

– Ваша. Дед Гриша у меня один, и он мне нужен на участке.

Лапин крепко выразился насчёт того, что доктора нынче пошли с понятием, и придвинул чернильницу.

– Ставку дам. И бельё пусть у бани полощет, воды не жалко... И запомни, доктор: ты мне словами говорил, а слова к делу не подошьёшь. Ты бумагу напиши: санитарное состояние, стирка белья по домам недопустима, требую. Тогда я её подошью и сделаю, и с меня ревизия не спросит.

Я написал бумагу тут же, на подоконнике. Слово «требую» вывел с непривычным удовольствием. Про спирт там не было ни строчки, про Нюру тоже: стояло, что больнице нужна прачечная при бане с постоянной работницей. Схитрил? Схитрил.

Наказать её так и не вышло. Ни выговора, ни акта: из правления я вышел так, будто поймал вора и вместо суда выписал ему прибавку. Годится ли так? В своём веке я сказал бы, что никуда... А в этом она мыла больницу за шестьдесят два рубля, стирала задаром, и спирт стоял у неё под рукой открыто.

Клавдия Матвеевна перехватила меня у аптечного шкафа, куда я и шёл сам.

– Мазь серная. Банку.

– Сколько человек.

– Пятеро. Изба одна, кровать одна.

Она отцепила ключ от пояса, выставила две банки вместо одной, а третью, поменьше, дала отдельно...

– Эта Ванюшке. Слабая, детская, покрепче нельзя. – И, запирая: – Мазать не тебе. Мать намажет, ты покажи один раз.

Показывать пришлось Тоньке, потому что мать в тот час возилась у бани. Девчонка встала посреди перевязочной прямо, как солдат. Я водил её ладонью по своей руке, покуда она не повторила сама.

– Пять вечеров. Пропустите один – начнём сначала.

– Не пропустим. – Она поправила сумку. – Дядь доктор, а правда, у Ванюшки под кожей зверь живой?

– Правда. Только мелкий, глазом не разглядишь, и мази он не переносит.

Замок на шкаф ввинчивал Петрович. Явился с амбарным замком и пробоем, наметил шилом и стал ковырять отвёрткой, не глядя на меня.

– Оно, конечно, замок, – сказал он в дерево. – Мы и без замка тридцать лет...

– Тридцать лет вы и шили ниткой из этой склянки, Пётр Северьянович.

Отвёртка у него дрогнула, но шуруп он довернул и замок повесил сам. Ключей вышло два: один себе, другой Вале. Спасёт ли замок? Половину, а остальное спасёт тетрадь, где пишется теперь не только расход, но и кто брал.

Нюру я нашёл у бани, где она вываливала бельё из корзины в бак. Сказал коротко: полставки прачки, тридцать восемь рублей, бумага у председателя, а санитаркой она остаётся тут же, при больнице.

Выслушав, она вытерла руки о фартук и спросила только, с какого числа выходить. Потом сказала в бак:

– Спирта я больше не трону, доктор. Хоть открытым ставьте.

– Он под замком будет. Не от вас – от всех.

К вечеру село знало всё. Про бумагу никто не слыхал, зато знали, что Нюрку берут в баню и сажать её не станут. Дед Гриша донёс это с крыльца, наматывая вожжи: в сельпо о том рассуждали две очереди.

– И говорят: сам, мол, ходил детей глядеть. Соловьёв ни к кому не ходил... А? Нет, я так. Овса я кобыле дал, завтра, значит, в район.

На подоконнике к ночи объявилась банка молока под тряпицей и яйца в кульке. Кто принёс, Валя не разглядела. От Нюры? Вряд ли, у неё самой пятеро ртов.

А бутыль я перед сном достал заново – другую, из-под замка, из запаса Клавдии Матвеевны. Плеснул в мензурку, смочил вату и, зажав корнцангом, поднёс спичку.

Огонь вышел синий, короткий, почти невидимый, и опал сам, как положено. Такое уже ничем не разбавишь.

Держа остывающий корнцанг, я подумал про мешки в тех сенях. Ладно... Никуда они не делись, зато нитка чистая.

Список для Гуреева лежал переписанный набело, и последней строкой стоял бак для белья, двадцативедёрный. Завтра ехать сорок вёрст и выпрашивать железку на восемь рублей у человека, у которого таких больниц, как моя, одиннадцать. Даст ли? Поглядим.

Спать я лёг рано, чего со мной в этом веке ещё не случалось.

Глава 6. Кабинет

Телегу подбросило на переезде так, что список едва не ушёл под колесо. Бумагу я перехватил у самой земли и сунул за пазуху, потому что карман у пиджака разошёлся по шву ещё в среду, а на этих двух листках стояло всё, ради чего меня трясло сорок вёрст с четырёх утра.

– Кобыла рельсу не любит, – сообщил дед Гриша, не оборачиваясь. – Она их с войны не любит, её под Сухим Логом бомбой на переезде накрыло... А? Нет, я так, к слову.

Заозёрск начался с водокачки и с забора, за которым визжала пилорама. Дальше пошли двухэтажные дома со ставнями по низу и вывеска «Промтовары» с очередью под ней. А на углу лежал асфальт. Чёрный, латаный, в трещинах по краю, но асфальт. И подумал я, глядя на него, вовсе не про город. По такому больного довезут живым хоть в апреле, хоть в октябре. А у нас что? Колея до Полежаевки да брод.

Больница стояла на бугре за низкой оградой – три корпуса, кирпич, крашеные рамы, а во дворе под навесом торчала санитарная машина с крестом на боку. Шофёр в кепке протирал ей ветровое стекло от нечего делать, потому что машина была на ходу и никуда сию минуту не ехала.

Гриша ссадил меня у ворот и объявил, что станет ждать у чайной.

Дверь мне придержала нянечка с ведром. В вестибюле шибануло хлоркой, свежей, разведённой сегодня с утра, от которой сразу защипало в носу. Кафель по стене доходил до пояса, белый с синей полосой. Под потолком гудели лампы дневного света. Гардеробщица в окошке выдала мне номерок и велела не топтать мокрое – полы у них тут моют среди дня.

Топтать мокрое я и не собирался. Стоял и смотрел в глубину коридора, где ходили люди в халатах. Их было много. Сколько же народу кормится при одной больнице? У нас в Волчьих Бродах халат надет на четверых, и один из них к обеду обычно спит.

Мимо провезли каталку. Колёса у неё шли ровно. Дверь слева стояла открытой – девчонка в косынке сидела у микроскопа, крутила винт и выкладывала стёкла в штатив рядком, а на подоконнике сохли отмытые пробирки. Микроскоп у неё работал. А мой, с треснувшим объективом, стоял на шкафу и годился разве что бумаги придавливать... Много ли я в него нагляжу?

Дальше по коридору шипело. Из-за двери с надписью «Автоклавная» тянуло горячим. Две сестры вынимали биксы из барабана и писали мелом дату на боку. Пар шёл густой, злой, как ему и положено идти, – стало быть, манометр не врал и прокладка держала. Вот так оно и выглядит, когда железка на восемь рублей стоит на месте...

Я задержался там дольше, чем следовало чужому человеку в чужом коридоре. Завидовать железу – занятие для дураков... А что мне ещё оставалось? Зато теперь я знал, как оно бывает, когда всё исправно.

Над дверью рентгеновского кабинета горела красная лампочка. Значит, работал. А у нас снимок делается так: погрузить человека на телегу и везти сюда четыре часа... А в распутицу? В распутицу никак.

Кабинет главного врача нашёлся на втором этаже, где ковровую дорожку держали медные прутья. В приёмной женщина с высокой причёской стучала на машинке.

– Кораблёв? Волчьи Броды? – Она пробежала список в журнале карандашом, не переставая печатать левой рукой. – Аркадий Львович на операции. Сидите, вызовут.

Лавка у окна оказалась куда удобнее моей приёмной скамьи. Через два места от меня ждала баба лет пятидесяти, в платке, с сумкой на коленях. Дышала она часто и неглубоко, губы держала приоткрытыми, а отёк на кистях был такой, что обручальное кольцо утонуло в пальце до половины. Давно ли она так дышит?

Сердце, подумал я. Сколько лет тянет – три, пять? И ведь вместо «солите поменьше» она услышит от кого-нибудь «попейте, бабушка, боярышника»...

Я отвернулся к окну намеренно, потому что читать чужих больных в чужом доме – самый верный способ влезть куда не просят. Только читалось оно само, без спроса, и куда я это дену?

Дверь операционного блока хлопнула в конце коридора минут через сорок.

Вышел человек в мятой пижаме, с маской, спущенной на грудь, и колпак снял уже на ходу, вытирая им лоб. Крупный, тяжёлый, лет за пятьдесят. Он прошёл мимо, не глядя ни на меня, ни на бабу с сумкой, так что я успел разглядеть его руки: красные до локтя, разъеденные щёткой, с кожей, высушенной и облезшей от восьми мытий на дню. Ногти острижены под край.

Главврач района. Одиннадцать учреждений, планёрки, фонды. И он только что стоял у стола – руки такими сами по себе не делаются. Зачем ему это? Мог бы и не стоять...

– Заходите, коллега, – бросил он от своей двери, не оборачиваясь. – Раз уж ехали.

Кабинет оказался тесноват для своего хозяина. Стол стоял поперёк окна, вдоль стены тянулся шкаф с папками в одинаковых корешках, а на простенке висела карта района, где кружками были обведены посёлки, и от каждого кружка тянулась чернильная нитка к Заозёрску. Я нашёл на ней Волчьи Броды раньше, чем сел. Наши стояли с краю, у самого сгиба. Нитку к нам провели карандашом, будто её дочерчивали в последнюю очередь и уже не тем пером, что остальные. Или мне так увиделось?

Хозяин кабинета скинул колпак в угол дивана, натянул поверх пижамы халат и налил себе воды из графина. Пил он долго, двумя приёмами, как человек, простоявший три часа под лампой.

– Гуреев, Аркадий Львович. Садитесь ближе, я вас плохо слышу с того конца, у меня слева хуже. – Он поставил стакан и придвинул к себе тонкую папку. – Кораблёв Виктор Ильич, пятидесятого года, распределение с августа. Успели уже пожить?

– Три недели.

– И как вам соловьёвское наследство?

– Диван продавленный. В остальном терпимо.

Он усмехнулся углом рта, а глаза остались рабочими. Стало ясно, что разговор пойдёт всерьёз.

– У меня к вам два вопроса, коллега, и оба неприятные. – Гуреев разложил на столе бумаги веером, придержав их ладонью. – Мохов, Полежаевка, тридцать девять лет. Флегмона бедра. Почему вы его не отправили в район?

Я ответил сразу, потому что готовился к этому вопросу всю дорогу и ещё две ночи до неё.

– Потому что везти сорок вёрст. Гриша едет четыре часа, если сухо. У Мохова к тому часу было под сорок и нога набита от паха до колена, а гной, Аркадий Львович, ждать не умеет. Я вскрыл в тот же вечер, разрезом по наружной поверхности, с контрапертурой. Стоит дренаж, температура упала на вторые сутки.

– Кто давал наркоз?

– Никто. Местная. Фельдшер придерживал ногу.

Гуреев помолчал, катая карандаш по столу большим пальцем, и молчание это я вытерпел спокойно – он примерял тот мой вечер на себя. Что бы он сам сделал с такой ногой за сорок вёрст от стола?

– Правильно вскрыли, – сказал он наконец. – Хотя по бумагам вы влезли не в свою компетенцию, и случись у вас сепсис – с меня спросили бы за то, что я держу на участке мальчишку без категории. Это первый вопрос, и я его закрываю. Второй хуже.

Он вытянул из веера листок и повернул ко мне. Почерк был знакомый до последней запятой: моё «требую», выведенное на подоконнике в правлении.

– Председатель ваш подшил, а копию, как положено, прислал в район. – Гуреев положил карандаш и стал разглядывать меня в упор. – Три недели на участке, и вы уже требуете от колхоза прачечную. От колхоза, коллега. Не от меня.

Про то, что копия уйдёт в район, я и не подумал. Ни секунды, когда выводил на подоконнике это дурацкое слово, а теперь оно лежало передо мной чужой уликой. В моём веке бумага никуда не ходила сама... Тут, выходит, ходит, да ещё отращивает по дороге ноги. Кто бы мне сказал об этом заранее?..

– Бельё у меня стирала санитарка. Дома, в корыте, руками, на которых сидела чесотка, – сказал я. – А потом я это бельё стелил под роженицу. Другого способа получить прачку у меня не было.

– Способ был. – Гуреев отодвинул листок и придавил его пресс-папье. – Способ называется: написать мне, я пишу в райздрав, райздрав пишет в облздрав, и через полгода вам, может быть, дают полставки. Ваш способ быстрее, спорить не стану. Только запомните накрепко, коллега: всё, что вы пишете, кто-нибудь однажды подошьёт. Хорошо, что подшил Лапин, он мужик умный. А теперь давайте, что у вас там за пазухой мнётся, я же вижу.

Список я развернул и положил перед ним сам, разгладив ладонью по сгибу. Он читал его карандашом, ведя грифелем сверху вниз. С каждой строкой лицо у него делалось скучнее.

– Прокладка резиновая к штуцеру автоклава. Восемь рублей. – Карандаш встал. – Медицинское оборудование, коллега. Фонды на него расписаны до декабря, все до копейки, ещё в прошлом ноябре. Заявку на следующий год подаёте до пятнадцатого числа, а дальше она пойдёт в область...

– Аркадий Львович, там резинка. Кольцо. Оно в тракторной мастерской валяется горстями.

– В тракторной и берите, я вам этого не говорил. – Он повёл карандашом дальше. – Объектив к микроскопу. Оптика идёт через облздрав, срок – год, и это если микроскоп у вас на балансе, а он, я почти уверен, не стоит нигде с пятьдесят шестого. Второй набор инструмента – нет. Бак двадцативедёрный – хозинвентарь, это в райпотребсоюз, и там вам скажут: фондируемое, наряд, разнарядка. Пенициллин...

Тут он положил карандаш и заговорил медленнее, отчего мне сразу стало ясно – вот на этой строке и будет главный отказ.

– Пенициллин делится по району на развёрнутые койки. У вас по бумаге пятьдесят, а развёрнуто тридцать две, и лимит вы получаете на тридцать две. Прибавить вам я могу только у кого-нибудь отняв, потому что мешок с пенициллином в области один и он не растёт. Да и незачем вкладываться в дом девятьсот третьего года: укрупнение всё равно идёт, часть участковых через год-другой сведут в номерные больницы, линия такая по области. Так вот.

– И договорю уж прямо, чтобы вы не ездили ко мне с этим списком каждый месяц. У меня одиннадцать учреждений, коллега. Ваше – двенадцатое по счёту и последнее по значению. Я говорю это не чтобы вас обидеть, а чтобы вы понимали, из какой очереди я буду доставать вам пенициллин. Впереди вас районная хирургия и роддом. Это арифметика. Мне она тоже не нравится.

Спорить с арифметикой глупо, потому что она права. Только у арифметики нет запаха. У меня в перевязочной он был, и в носу у меня стояло бедро Мохова, вскрытое до фасции. Как это сложить в койко-дни?

– За три недели у меня разошлись два шва, – сказал я. – Оба у людей, которых резали чистыми руками в грязной комнате. Мохов пролежит у меня три недели вместо восьми дней. Три недели койки, перевязки, ваш же пенициллин. Аркадий Львович, это дороже восьми рублей. Восемь рублей за резинку – и я вам верну эти койко-дни в первый же месяц.

Гуреев слушал, подперев щёку кулаком, и ни разу меня не перебил. А когда я договорил, встал, прошёл к окну и постоял там, глядя во двор... Дослушал ли? По спине не разберёшь.

– Что вы сегодня видели в коридоре? – спросил он оттуда.

– Автоклавную видел. Пар нормальный, биксы датированы.

– И вам захотелось.

– Захотелось.

Он вернулся к столу и оперся о спинку стула. Я снова увидел его локти, обваренные щёткой.

– Я сегодня делал резекцию желудка. Три часа. – Гуреев произнёс это буднично. – Я оперирую раз в месяц. Не потому, что мне некому поручить, у меня двое ординаторов и заведующий отделением, а потому, что рука забывает быстрее, чем голова. Год не постоишь – и ты уже не хирург, ты человек с дипломом хирурга... Вот к этому я и веду, Виктор Ильич.

Он назвал меня по имени-отчеству впервые. Я насторожился раньше, чем сообразил зачем. С чего бы вдруг?

– Прокладку я вам не дам, взять её мне негде. Дам другое. С первого октября у меня освобождается ставка ординатора в хирургическом отделении. Комната в доме за больницей, восемьдесят рублей до аттестации. Операционная – вон она, за той стеной. Стол каждый день, наркозная сестра. Кровь из района привозят за двадцать минут. Через три года вы оперирующий хирург с категорией. А сегодня вы мальчик, который вскрывает флегмоны при керосиновой лампе и пишет бумаги председателю колхоза.

В горле у меня сделалось сухо, и я потянулся было к графину, но удержался.

– Распределение, – выговорил я.

– Распределение переоформляется в райздраве за неделю, если главный врач района просит. Главный врач района просит. – Гуреев наконец сел и придвинул к себе чистый бланк. – Вам двадцать четыре года, коллега. Вам там не место. Вы хирург.

Соглашаться хотелось так, что заломило под ложечкой.

Я ведь стоял у стола тридцать лет, и руки знали всё. А достались мне чужие – длинные, с необученными пальцами, которые на третьем узле начинают путаться. Шов я вижу раньше, чем беру иглу, и всё равно кладу его криво, как студент. Год у нормального стола – и эти пальцы выучились бы... А где мне их учить теперь? На флегмоне раз в две недели, при лампе, с фельдшером, который дышит на меня вчерашним?

До графина я всё-таки дотянулся, налил и выпил, чтобы выгадать себе несколько секунд.

Во дворе засмеялись, потом свистнула машина. У нас в этот час только и слышно, как хлопает дверь в кочегарке... Разве это жизнь для хирурга?

– Кто в Волчьих Бродах будет принимать роды сегодня ночью? – спросил я.

Гуреев поднял на меня глаза от бланка.

– Акушерка у вас есть. Ерохина, старая гвардия, я её знаю двадцать лет.

– Ей шестьдесят семь, и она одна на четыре деревни. В первую же мою ночь было поперечное положение с выпавшей ручкой, и мы еле вытащили бабу вдвоём: там требовались две пары рук сразу... Фельдшер мой к десяти вечера не годится ни на что, а медсестре девятнадцать лет, и она белеет от вида крови.

– Пришлют другого врача.

– Когда?

Он не ответил, только повертел карандаш и положил обратно. Мне и этого хватило – распределение будет летом, да и то надо, чтобы нашёлся охотник ехать в дом девятьсот третьего года. А до лета кто?

– То-то и оно, – сказал я. – Значит, с октября врача там нет вовсе. А Мохов с дренажом, а дед со своей грыжей, которую он тридцать лет носит... Я не благородный, Аркадий Львович. Я знаю, что делается с участком, где полгода некому принять.

Гуреев молчал и разглядывал бланк.

– Мне не нужна ординатура, – договорил я. – Мне нужна прокладка к автоклаву и пенициллин. Остальное я сделаю сам.

Гуреев дёрнул щекой, будто у него заныл зуб, и отодвинул бланк на середину стола.

– Жалко, – сказал он. – Жалость я в себе давно вывел как вредную для дела, а тут вот... Ладно. Где вы научились так разговаривать? На шестом курсе про койко-дни не рассуждают, там просят автоклав и обижаются.

– В реферативном журнале прочёл, – ответил я, и вышло это глупо, потому что он хмыкнул и переспрашивать не стал.

Из папки он вынул лист, отпечатанный на машинке, с пустым местом под фамилию. Отпечатали его загодя, на всех сразу, и мне стало смешно: он вёл меня к этому листу через операционную и через комнату в доме за больницей, а лист всё это время лежал в папке. Он что же, обоих ответов ждал?..

– Тогда подписывайте. Врачебный участок, четыре деревни, три тысячи четыреста человек. Всё, что там случится, будет ваше, Виктор Ильич, и спрашивать станут с вас. Травма с лесопункта, ребёнок, которого не довезли до утра. Понимаете, что подписываете?

Понимал я хорошо. Ручку взял не сразу, сперва вытер о халат мокрую ладонь. Я подписывал себе три года без второго врача и без права уехать... И ведь никто меня, между прочим, за язык не тянул. Дурак? Может, и дурак.

Перо цепляло бумагу и брызгало – казённое, с надломленным кончиком. Фамилию я вывел твёрдо, а дату он проставил сам.

– Вот и всё, – Гуреев промокнул подпись, и лист ушёл обратно в папку. – Теперь слушайте внимательно, дважды я этого не скажу. Делайте у себя что хотите. Мойтесь по-своему, потрошите тракторную мастерскую на резинки. Только тихо. Никаких бумаг мимо меня и ни слова про новшества в квартальном отчёте, потому что новшество в отчёте участковой больницы читается в райздраве как непорядок.

– А если у меня получится?

– Если получится, я узнаю по цифрам нагноений, и тогда мы с вами поговорим иначе. – Он придвинул блокнот и стал писать, крупно, врачебным почерком. – Держите. Ваших больных на рентген и в лабораторию берут вне очереди по этой записке. Направления не надо, скажете – от меня. Мне это ничего не стоит, а вам сбережёт месяц на каждом.

Бумажка ещё хранила тепло его руки, первое за три недели, что мне дали, ни разу не сказав «не положено».

У двери он тронул меня за плечо, коротко и неловко.

– И последнее. Когда почувствуете, что рука начала забывать, – приезжайте. Поставлю вторым к столу. Раз в месяц я выдержу.

Я спускался медленно, потому что ноги сделались чужими. Внизу катили каталку к машине, шофёр уже завёл мотор. Весь этот дом прекрасно обходился без меня. А Мохову в час дня будет менять повязку Валя, потому что больше некому.

Я пересёк двор вдоль забора, мимо длинного дощатого сарая с провисшей крышей. Под стеной его мокли ржавая кровать и ящики, распухшие от дождя. Богатое хозяйство, и барахло богатое... Куда они его девают?

Гриша ждал у чайной и успел там перезнакомиться со всеми.

– Ну? – Он подобрал вожжи. – Дали железку-то?

– Не дали.

– А? – Он повернулся здоровым ухом. – Не дали? Ну так и Соловьёв к ним ездил, и ему не давали. Он потом и мотаться перестал, а какой смысл, если всё одно откажут...

Кобыла пошла шагом, телега застучала по асфальту, а за околицей стало мягче. Записку Гуреева я перечитал ещё раз и убрал во внутренний карман, тот, который целый. Много ли она стоит? Смотря сколько раз я решусь ею воспользоваться.

– Свояк-то мой на складе ихнем работает, – сообщил Гриша ни с того ни с сего, когда мы выехали за переезд. – Кладовщиком. Он говорит, у них в сарае аппарат здоровенный стоит, рентген который. С зимы под брезентом. Новый им привезли, а этот списали и в сарай. Свояк ругается: место занимает, а трогать не велят.

Никакой такой мысли он в свои слова не вкладывал. Я сел прямее и переспросил, стараясь, чтобы вышло лениво:

– Списанный – это чей теперь?

– А ничей. Списанный – он и есть списанный, кто ж его возьмёт... А? Да гниёт, я говорю. Крыша там худая.

Дорога пошла под уклон, к речке. Прокладку я добуду в тракторной мастерской, тут думать нечего. А вот про сарай... Как бы это спросить у Аркадия Львовича, чтобы он смог ответить «берите» и при этом ничего мне не разрешить?

Участок был мой, подписанный. Обратно я ехал уже к себе.