Текст книги "Хирург из будущего. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Arden

Соавторы: Павел Ремизов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

С экраном вышло хуже. Я развернул его к свету: покрытие по краям пожелтело и пошло пятнами, а посередине протёрлось до серого. Просвечивать через такой – гадать по грязному стеклу. Где я возьму новый? И делают ли их ещё, такие?

Кассет не было вовсе...

– Кассеты в кабинете работают, – сказал завхоз с явным облегчением человека, у кого хоть что-то в порядке. – Их не списывали, они на учёте.

Так и вышло, что я стоял посреди чужого выстуженного сарая, в пыли и мышином горохе, с рукавами по локоть в старой смазке, и был счастлив до неприличия.

Обратно шли молча. У лестницы Гуреев свернул к раковине в нише и стал мыть руки – от кончиков пальцев вверх, обходя каждый ноготь, потом запястья, – в том порядке, который здесь считают блажью, а мне снится по ночам. Полотенце висело сырое, общее. Он вытерся и поглядел на него с досадой человека, который знает, что так неправильно и что менять некому.

В кабинете он остался стоять у окна, спиной к свету.

– Слушайте условия. Аппарата у меня нет, я вам это объяснил. По накладной к вам поедет лом чёрного и цветного металла, отпущенный подведомственному учреждению на хозяйственные надобности. Что вы из этого лома соберёте у себя за печкой, меня не касается. И разговора этого на планёрке не было.

Смешно, а обрадовался я не сразу: сперва полез искать подвох. Не бывает же, чтобы вот так взяли да и отдали...

Подвох был. Он начался со второго слова.

– Вывоз ваш. Бак трансформатора – под триста килограммов, колонна немногим легче, и всё это надо снять с поддонов, вынести в одну дверь и довезти по зимнику, ничего не уронив. Машину не дам: у меня две, и обе в разгоне.

– Найду подводу.

– Найдёте трактор с санями, подвода колонну не потянет. Дальше. Ток ваш: ввод, линия, всё, что скажет сельэлектро. И трансформатор ваш – тот, что в кладовой, идёт от аппарата, а для сети нужен другой.

Какой ещё другой? Масляный бак под брезентом – он же и есть трансформатор, куда аппарату второй?

– По лицу вижу, что не понимаете, – сказал он почти доброжелательно. – Вот этого я в вас и опасаюсь: беретесь за дело раньше, чем узнаете, из чего оно состоит. В формуляре написано, какая сеть аппарату нужна. Прочтёте – поймёте. И на этом месте ко мне не приходите: подстанций у меня нет.

– Понял.

– Третье: помещение. Стены с защитой, дверь, тёмная комната под проявку. Четвёртое, и оно главное: пустить его в работу разрешу вам не я. Разрешение даёт санэпидстанция, а перед ней ещё областной рентгенолог, и он приедет смотреть сам. Доза-то идёт не только больному, но и вам.

Об этом я не думал ни разу, отчего мне и стало нехорошо. Сколько же там ещё дверей, о которых я не подозреваю? Каждый раз одно и то же: вижу больного, вижу решение – и не вижу трёх инстанций между ними...

– И последнее. Техник у меня один на район и ездит по плану. Он приедет, когда всё уже будет стоять под током. Скажет, что трубка мертва, – значит, возили железо зря, и утешать я вас не стану.

Я слушал его стоя. С каждым пунктом делалось всё веселее – той нехорошей весёлостью, с какой смотришь на длинную грязную рану, понимая, что шить её тебе до утра. А кто мне его повезёт? Дед Гриша на кобыле?..

– Согласен.

– Вы даже не подумали.

– Я думал всю дорогу сюда. Другого аппарата у меня не будет ни в семьдесят пятом, ни в семьдесят шестом, вы мне это сами объяснили в первые четыре минуты.

Он помолчал, глядя на жестянку из-под монпансье с окурками, хотя при мне ни разу не закурил.

– Если больницу вашу всё-таки свернут, я приеду и заберу его обратно, – сказал он наконец. – Слышать это вам лучше от меня сейчас, чем потом вычитывать в бумаге.

– Не свернут.

– Дай-то бог. – Слово в его устах прозвучало так буднично, что я даже не удивился. – А по совести мне проще, чтобы он у вас работал, чем кормил мышей за котельной. Я его сам когда-то и заказывал, в пятьдесят восьмом, для второй хирургии.

Такого взгляда назад я от него не ждал. И почему-то именно тут мне сделалось его жалко: человек раз в месяц ворует у себя же три часа, чтобы остаться собой.

Формуляр отыскался у завхоза в папке с завязками, засаленной по углам до черноты.

– Читайте в автобусе, – сказал Гуреев. – Там всё написано, и написано давно.

В автобусе я и читал. Стекло затянуло, так что пришлось протереть варежкой пятачок и держать папку к нему, ловя серый свет. Чернила выцвели до рыжины, а чья-то рука в пятьдесят восьмом вписала туда дату получения.

Я нашёл нужную таблицу ближе к концу.

Аппарату полагалась отдельная линия помимо общей, с сопротивлением, которое называлось «не более» и дальше цифрой. Про напряжение было сказано коротко: колебания сверх десяти процентов недопустимы. Тут я и вспомнил наши вечерние лампы, красные, как угли... Сколько же больница берёт от колхозной подстанции? И мерил ли это хоть кто-нибудь за все годы?

Значит, железо – половина дела... Даже треть. Нужен свой трансформатор на столбе у больничного забора, провод от него и человек, который скажет, какой именно: сам я этого не знаю, а врать себе смысла нет.

А трансформаторы в райздраве не выдают. Они числятся за сельэлектро и достаются через хозяйство, где найдётся своя бригада со столбами.

Автобус качнуло, папка съехала с колен, и я поймал её обеими руками, как ловят падающий инструмент. За стеклом темнело, а впереди тянулись огни фермы – те самые, из-за которых у нас краснеют лампы.

К Лапину, стало быть. Завтра же, пока держит зимник.

И весь остаток дороги я примерял, с чего начинать разговор с человеком, который на любую просьбу отвечает вопросом.

Глава 21. Кладовая

– Трансформатор, – повторил Лапин и оглядел меня с головы до ног, будто я попросил вертолёт. – А трактор тебе не нужен? С трактористом?

Я подкараулил его в правлении к восьми, пока он не разъехался по фермам. Натоплено было до одури, окна забрало наледью до половины, а под картой полей стоял несгораемый шкаф, служивший заодно подставкой для чайника. Лицо у председателя держало ровный кирпичный цвет. В приёмном покое я считаю такой здоровым ровно до того утра, когда человека привозят. Воротник он расстегнул, едва сел, и затылок потёр ладонью, уже второй раз при мне. Давно у него так? И мерил ему кто-нибудь давление хоть однажды?..

– Трактор пока не нужен, – сказал я. – Мне нужен столб у больничного забора и железо на нём.

– А мне это зачем?

Полгода назад я бы тут и завяз: начал бы про снимки, про то, что человека с плохой грудью незачем возить за сорок километров. Говорить такое я умею долго и складно. А толку? У него отёл, наряды, план по молоку – куда мне сюда со своими рёбрами...

– У вас за зиму сгорело два мотора, – сказал я вместо этого.

– Три. Третий на водокачке, перед Новым годом. – Карандаш в его пальцах остановился. – Ты откуда взял?

– Вашего электрика вчера поймал у мастерской. Он говорит: линия к вечеру садится ниже некуда, а мотор на низком напряжении греется и горит. Сам я в этом не смыслю, Семён Игнатьевич, передаю его слова.

– А мне он чего не сказал?

– Говорил, надо думать. Вы его слушали как своего электрика.

Лапин выразился коротко и веско – сперва про электрика, потом про сельэлектро вообще, – после чего вытащил из стола папку с растрёпанными завязками. Заявка на усиление, поданная в позапрошлом году: полторы страницы круглым счетоводским почерком, ни единой цифры до самого низа, зато в конце «в противном случае вынуждены будем поставить вопрос».

Дверь человеку забрали и заложили кирпичом... Ровно так я и сам сочинял в сентябре, за что и получил жалобу на свою голову. Так в очереди ли дело? Бумага и есть очередь: как написал, так тебя и поставили...

Уходя, я всё-таки заставил его дать руку, потому что другого случая ждать пришлось бы до весны. Стукнуло высоко, а нижнее вышло того хуже.

– В четверг натощак ко мне. Затылок ведь тяжелеет к вечеру?

– У всех тяжелеет, кто с четырёх на ногах, – сказал Лапин, опуская рукав.

Партком помещался в том же коридоре, за третьей дверью, где топили по-прежнему через день.

Тесля выслушал меня, не перебивая, потом сходил в бухгалтерию за чернилами, раз уж своя у него высохла до дна.

– Пишите, – сказал он, подвигая тетрадь.

– Я уже.

Черновик лежал у меня в кармане со вчерашнего вечера, сложенный вчетверо: я сочинял его после приёма, при керосинке, вычёркивая по три строки на каждую написанную. Тесля развернул листок, разгладил его ребром ладони и стал читать, покашливая в кулак. Раза два возвращался к началу. Плохо? Или, наоборот, слишком гладко?..

– Заявитель – колхоз, – произнёс он наконец. – Не больница. Сами додумались?

– Больнице сельэлектро ничего не должно. А хозяйству, у которого своя линия, – должно.

– Верно. – Он поглядел на меня почти с сожалением. – В сентябре вы бы начали с совести, Виктор Ильич.

– В сентябре я с неё и начал. Помню, чем кончилось.

Дальше он взял карандаш. Тут я и узнал, чем моя грамотность отличается от его. Правил Тесля мало, зато в тех местах, где я и не подозревал беды. Первым делом больница уехала из третьей строки в самый низ, в перечень потребителей, между мастерской и клубом.

– Как же так? – не выдержал я. – Из-за неё всё и затевается.

– Из-за неё, – согласился он. – Пока она наверху, это просьба больницы, и пойдёт по строке «прочее». А снизу она делается доводом: вот, мол, у них там ещё и лечебное учреждение на той же линии. Просить должен колхоз. Больница пусть существует.

Слово «просим» он вычеркнул тоже, а взамен вписал, что правление ходатайствует о включении в план мероприятий по усилению сети, и подчеркнул «мероприятий» дважды: мероприятие человеку положено выполнять, просьбу же можно и не удовлетворить, за это никому ничего не бывает.

Одно слово взамен другого – и бумага меняет породу. Сколько же таких слов я до сих пор не знаю?

Последним ушёл мой хвост про горящие моторы, писанный с особенной гордостью: вот он, главный довод...

– Горят, значит, плохо берегут, – сказал Тесля. – Так вам и ответят, а виноватым выйдет ваш председатель. Виноватых в бумаге быть не должно. Пишите иначе: нагрузка выросла против расчётной. И цифры приложите.

Цифры дала Роза Ивановна: дворы, ферма, мастерская, две линии, брошенные в шестьдесят восьмом без всякого пересчёта. Лирикой она по-прежнему звала всякое слово, которое длиннее пяти букв.

Когда к обеду заявку переписали набело, Лапин подписал её, не спросив ни о чём, только хмыкнул, увидев больницу в самом низу.

Ответ пришёл через одиннадцать дней, чему я до сих пор удивляюсь. Трансформатор на двадцать пять киловольт-ампер выделяли из резерва, с проводом и изоляторами, монтаж брала на себя бригада сельэлектро. Земляные работы и столбы – силами хозяйства, доставка своя.

– Вот тебе и фокус, доктор, – сказал Лапин, дочитав. – Железо дают они, копать буду я. Ты землю нынче видел?

Землю я представлял: до Покрова её били дожди, потом прихватило, так что на полтора метра вглубь она стояла как бетон...

– Воскресник, – сказал Тесля от печки, не оборачиваясь. – Двадцать третьего. Столбы у вас в мастерской с осени лежат, я справлялся.

– Субботник в воскресенье, – проворчал Лапин. – Ладно. Объявляй.

В то воскресенье с утра держало под двадцать, так что снег скрипел сухо и зло, а над трубами стояли ровные столбы дыма. Народу пришло больше, чем я смел ждать: кто ради праздника, кто ради отметки в тетрадке у Тесли, а бабы – поглядеть, чего затевает доктор у своего забора.

Ямы начали с костров, запалённых ещё в темноте: часа два вся работа состояла в том, чтобы подкидывать да ждать. Потом угли отгребли, взялись за ломы, и земля пошла пластами, чёрными, мокрыми, шипящими на морозе. Про свои руки я в то утро узнал много нового: иглу они выучились держать сносно, а лом сидел в них как чужой. Долго ли им ещё меня учить?.. Я всё-таки сорвал ладонь под варежкой, после чего Петрович отобрал у меня инструмент и сунул багор: придерживать, докторам ломом работать не по чину.

Столб ставили трактором. Пока гусеничник полз задом, натягивая трос, лиственничный комель вставал сперва рывками, потом разом, будто его выдернули за макушку, после чего сел в яму с глухим стуком. Дальше подсыпали, били трамбовкой, лили воду из ведра, чтобы к утру схватилось намертво.

Монтёр из сельэлектро приехал к полудню, в брезенте и с когтями через плечо. Услыхав, что подстанция больничная, он оглядел мою сорванную ладонь, бабью очередь с чайником у костра и дальше работал так, будто ставил её себе во двор. Бак подняли лебёдкой втроём: круглый, ребристый, в потёках сурика.

Свет включили в четыре, когда уже темнело.

Я стоял в операционной, у выключателя, и делал вид, что мне всё равно. Валя жалась рядом, прижав к груди биксы, про которые уже забыла, куда несла.

Щёлкнул рубильник. Лампа под потолком взяла в полную силу сразу, без обычной своей красноты, и повисела так, ровно и покойно, будто всю жизнь горела только этак. А на ферме в это самое время доили.

– Виктор Ильич, – сказала Валя шёпотом, – она белая.

Белая. Я включил рефлектор, следом лампу в перевязочной, потом послал Валю щёлкнуть в детской: горело всё, ничего не садилось. За полгода я привык оперировать в сумерках, приноровился, перестал замечать. Сколько же я не разглядел под красной лампой? Сколько раз шил на ощупь, полагая, что так оно и положено?..

Ток есть. Оставалась малость: помещение под аппарат. Вот с ним-то дело и обстояло скверно.

Комната в торце северного крыла стояла запертой с моего приезда: замок амбарный, а ключ Клавдия Матвеевна выдала мне на третий день с таким видом, будто передавала сарай с покойниками. Я заглядывал туда дважды и оба раза закрывал обратно: куда это всё девать? кто мне позволит выбросить казённое?..

Зато под рентген во всей больнице годилась она одна. Стены в полторы кирпичины: земский подрядчик в девятьсот третьем клал низ на совесть. Окно единственное, узкое, давно заколоченное горбылём. И главное – за глухой стенкой начинался чулан без окна вовсе, бывший ход к леднику, куда лет тридцать сваливали пустые бутыли. Тёмная комната под проявку, готовая, только вычисти.

Взялись мы за неё в понедельник, всей больницей, как только отпустили утренний приём.

– Больных на сегодня – только острых, – объявил я в коридоре. – Остальным сказать: завтра с восьми.

Возражений не последовало. Возражения начались, когда сняли замок.

От порога до потолка комната была забита тем, что сюда тридцать лет носили, потому что выбросить жалко: панцирные койки без сеток, шкафы с выбитыми стёклами, конторские книги в мышином горохе, вёдра, бутыли в плетёнках, зачем-то целый мешок пробок. Пыль поднялась до самого коридора, так что Валя расчихалась и убежала за марлей на всех.

Дед Гриша подогнал телегу на полозьях прямо к торцевому крыльцу.

– А? На двор? – переспросил он. – Ты гляди, чтоб не на двор. Тут железа на две сдачи, а сдают его в марте.

Сдают в марте... А на эти деньги – доски на новую дверь?

Работали цепочкой: Петрович с Нюрой подавали от завала, я принимал в дверях, Валя разбирала в коридоре на три кучи, дед Гриша возил. Клавдия Матвеевна распоряжалась с табурета, потому что колени у неё с осени просят покоя, а язык – нисколько.

– Книги в кочегарку, – командовала она. – Бутыли мыть. Койки не трожь, койки я четвёртый год ищу.

– Их же без сеток.

– Сетки сплетут. Найдите мне бабу, которая сетку не сплетёт.

Часа через полтора, когда спины перестали разгибаться у всех, открылся наконец пол, крашенный когда-то охрой, а теперь серый до древесины. И вот тут пошли находки.

Первым Петрович вытянул из-под шкафа плоский ящик красного дерева с медной пластинкой на крышке. Замочек отскочил сам, едва я его тронул.

Внутри, в гнёздах вишнёвого бархата, вылинявшего до розового, лежал набор: ампутационный нож с костяной ручкой, длинный и тяжёлый; пила с крупным разводом; крючки; ложка Фолькмана. Двух предметов не хватало, прочим вреда не сделалось: сталь потемнела, кое-где села рыжина, только лезвия были целы.

Нож я взял в руку прежде, чем подумал.

Баланс у него оказался такой, какого я в этой жизни не держал: центр тяжести ушёл к самой рукояти, и в ладони нож лежал покойно, как хорошая ложка. Немцы делали. Или наши, да по немецкой выучке. Пробовать кромку при людях было незачем, однако ногтем я по ней всё-таки провёл. Кто его сюда сунул и почему не забрал?

– Резали таким? – спросил я.

– Такими и резали. – Петрович глядел на ящик без всякого умиления, как смотрят на старую упряжь. – Только он не для нас с вами. Им бедро берут, в один мах, с оттяжкой. Кто нынче так умеет?

Кто умеет? Да никто, и слава богу... Век этих ножей кончился вместе с той хирургией, где всё решала одна скорость: покуда больной терпит боль, успей отнять.

Ящик я велел отнести в кабинет и вымыть. Полки для него найдутся.

За ним пошли склянки – целый ящик из-под макарон: пузатые, тёмного стекла, с притёртыми пробками под сургучом, с ярлыками, писанными от руки в завитушках. Латынь выцвела до рыжины и читалась через слово, порошки внутри слежались в камень.

– Не нюхайте, – сказал я, и Валя, уже поднёсшая одну к лицу, отдёрнула руки, как от горячего.

Я разбирал их сам, у окна в коридоре. Что тут вообще может быть живого через семьдесят лет? Магнезия. Сода... Потом пошло серьёзнее: две склянки сулемы, полные больше чем наполовину. Её в девятьсот десятом лили на руки и в раны, ею же морили клопов, она же сводила в могилу, если её путали с солью.

– Это куда? – спросила Нюра, протянув ладонь.

– Никуда. Это я сам.

Я закопал их вечером за дровяником, разбив стекло на дне ямы, и никому не сказал где. Не хватало, чтобы какая-нибудь бабка нашла банку с красивым порошком...

Митька Лапшин прибился к нам в обед: там, где взрослые ломают, деревенский мальчишка заводится сам собой. Прогнать его было можно, а нужно ли? В сентябре мать принесла его ко мне сухого и серого, я отпаивал его солью с сахаром двое суток – а нынче этот же ребёнок волок ведро вдвое тяжелее себя и обижался, что не дают ещё больше.

Вывеску нашли последней, у самой дальней стены, за штабелем горбыля.

Сделали её из кровельного железа на деревянной подложке, в рост человека, тёмно-зелёную, с облупившимися до ржавчины буквами. Тащили вдвоём с Петровичем, в дверь развернули с трудом. Поставили в коридоре к стене, отёрли ладонями пыль, и все, кто был, замолчали разом, потому что читалось всё:

ВОЛЧЕБРОДСКАЯ ЗЕМСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА

И ниже, помельче: «Пріёмъ ежедневно, кромѣ праздниковъ, съ 9 час.»

Дед Гриша подошёл, наклонился к самым буквам, потом снял шапку – ухо освободить, будто вывеска собиралась ему сказать своё.

– А? Она, – сказал он. – Она у крыльца висела, на двух крюках. Я под ней сидел, меня мамка сюда с глазом водила, мне годов пять было. Тут доктор был. Худой такой, в очках, борода клинушком. Вершинин. Не то Дмитрий, не то Митрофан... А? Нет, я так, к слову.

– И долго он тут?

– Долго. Всю германскую, и после ещё. Потом уехал куда-то, а куда – не скажу. – Дед Гриша надел шапку. – Он мне тогда бельмо солью присыпал, до сих пор вижу.

Клавдия Матвеевна велела вывеску вынести на двор. Я запретил, хотя и сам не знал, куда её девать. Сообразил только к вечеру: поставили в коридоре у приёмного покоя, ржавчиной к стене. Пусть стоит.

К четырём комната опустела. Нюра с Валей вымыли пол в три воды, после чего он оказался местами гнилым насквозь: под окном доска треснула у меня под каблуком. Ну и ладно, доски найдутся.

Мы меряли вдвоём с Петровичем, рулеткой, которую он принёс из мастерской. Колонна встанет у глухой стены, стол – от неё в двух с половиной метрах, пульт уйдёт за угол, в чулан, чтобы между мной и трубкой была кирпичная кладка. Дверь нужна новая, плотная, и обить её изнутри. Чем обивают? Свинцом, просвинцованной резиной? И где её брать в феврале?.. Спрошу у областного рентгенолога, когда приедет смотреть.

Места хватало с запасом.

– Ну вот, – сказал Петрович, сматывая рулетку. – Пустая комната. Полгода я вам говорил, что тут ничего нет, а вы всё лезли.

– Пустая комната, Пётр Северьянович, – согласился я, – это и есть самое дорогое, что в больнице бывает.

Обшивку мы содрали на другой день.

Шла она по кирпичу от пола до подоконника, тёсом в четверть по брускам: подрядчик так отбивал от кирпича сырость. Мне она была ни к чему: рентгенолог, чего доброго, велит показать стену голой, да и гниль за семьдесят лет непременно завелась. Петрович поддел гвоздодёром вторую доску от угла, она пошла со стоном, и прямо мне под ноги вывалилось из щели что-то плоское, серое от пыли.

Свёрток. Клеёнка, потемневшая до черноты, перехваченная крест-накрест бечёвкой.

– Деньги, что ли? – сказал Петрович без всякого любопытства. – В семнадцатом тут много чего попрятали.

Прятали, да. Только кто станет прятать деньги в докторской кладовой?

Бечёвка рассыпалась под пальцами сама. Внутри лежала общая тетрадь в чёрном коленкоре, разбухшая от закладок и совершенно сухая: за столько лет к ней не добралась ни одна капля.

Развернуть её при людях я почему-то не смог. Чего испугался-то?.. Сунул за пазуху и вернулся к доскам. Весь остаток дня, пока мы выносили труху да мыли пол по второму разу, она лежала у меня под халатом тёплая, как грелка.

Я сел за неё ночью, после обхода, под новой лампой. Вот где белый свет пригодился: чернила выцвели до бурого, почерк мелкий, с росчерками да с ятями, при керосинке я бы такое разбирал до рассвета.

На первой странице стояло:

«Тетрадь для записей по Волчебродскому врачебному участку. Врачъ Д. А. Вершининъ. Заведена сентября 14 дня 1903 года».

Дальше шёл приём дел.

Дом принят от подрядчика недостроенным: печи дымят обе, полы в палатах не крашены, ледник не вырыт. Инструмента по описи двадцать девять предметов, годных к употреблению – половина. Фельдшер, писал Вершинин, человек знающий и рукастый, однако третий день нетрезв, а заменить его некем да и незачем.

Тут я перевернул страницу быстрее, чем следовало. А зачем, спрашивается? Кто кого тут стыдится – я его или он меня?..

Обход участка он расписал столбиком. Полежаевка – девять вёрст, дорога грейдерная. Малый Скит – четырнадцать, весной сообщения нет вовсе, а жители по вере лечатся у своей старухи. Гарь – двадцать две версты, лесная дача, увечья от валки и от топора, пьянство.

Четыре деревни. Те же четыре...

Ниже он выписал дворы, откуда были больные за первый месяц. Осокины. Лапшины. Сурины, двое. Я читал эти фамилии и слышал, как их выкликают у меня в коридоре по вторникам...

На следующем развороте оказался чертёж: кружки с мелкими подписями, от каждого стрелка к реке. Колодцы. Пятнадцать штук, с пометками, какая в котором вода на вкус.

А в конце, отдельной строкой, без связи с предыдущим:

«Управа даёт тому, кто написал понятно. Нужду она в расчёт не берёт. Три года я сего не разумел».

Тетрадь я закрыл и посидел ещё немного, глядя на лампу...

Потом убрал её в шкаф, под стопку историй болезни, и лёг. Спалось скверно. Страшного в тетради не нашлось ни строчки, а вот поди ж ты: сидел человек за этим самым столом и писал ровно те же слова, что пишу я...

Утром пришёл Лапин. Натощак и в четверг, как было велено: первая его уступка мне за полгода.

Давление померил, порошки выписал, про соль поговорили. А на пороге он обернулся.

– Трактор с санями даю в понедельник. И двоих мужиков в помощь. – Он натянул шапку. – Только вези аккуратно, доктор. Второй раз я тебе людей на это дело не дам.

Понедельник. Стало быть, послезавтра...

Всё воскресенье я обивал войлоком изнутри ящик под трубку и думал ровно об одном: как её везти – у себя на коленях или всё-таки в опилках?