Текст книги "Хирург из будущего. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Arden

Соавторы: Павел Ремизов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 25. Июль не наступит

На крыльцо Славка Шалагин выбрался сам, на костылях: порог он взял в три приёма, а после встал и задрал лицо к солнцу, будто грелся впрок. Гипс на нём мужская палата за май расписала химическим карандашом кто во что горазд, температура третью неделю ровная, край повязки над бедром сухой... стало быть, под скорлупой срослось так, как я просил у бога, в которого не верю.

– Виктор Ильич, а к Петрову дню косить смогу?

– Косить будешь в августе. И то стоя, а не внаклонку. – Костыль под ним поехал по сырой доске, так что я подхватил парня под локоть. – Ставь шире. И не жалей его, он казённый.

Во дворе дед Гриша конопатил телегу, выговаривая ей вполголоса, как родне, а за дровяником крутило тополиный пух.

Я услышал газик раньше, чем увидел: мотор шёл на второй по низине, где грейдер расквасило после субботнего дождя. Кого это несёт в среду с утра? Гуреев ездит быстрее, а больше из района к нам просто так не катаются...

Портфель Роза Ивановна отдала шофёру раньше, чем ступила на землю. Ходу до крыльца всего ничего, а посреди двора она отдыхала дважды. Та же одышка, что и в августе... лечит её хоть кто-нибудь?

– Дорога у вас не дорога вовсе, миленький. Меня на ней трижды подкинуло.

– Низину надо отсыпать. Девять вёрст.

Она поглядела на меня поверх очков и промолчала, отчего внутри у меня стало нехорошо и весело разом: с чем же её прислали? Роза Ивановна дурных вестей на крыльце не скажет, она их довезёт до стола.

В кабинете она пристроила локоть на мягкую тряпочку, подложенную под клеёнку: трещина в столе за год так и не заросла.

– Вы сядьте, – сказала она. – Стоя такое слушать неудобно.

Сел я напротив, на табурет для больных, руки положив на колени как школьник. Что тут ещё оставалось? За окном дед Гриша всё стучал молотком по конопатке, размеренно, будто отсчитывал.

Бумаг вышло из портфеля три, сколотых булавкой, папиросных, со слепой копией. Верхнюю Роза Ивановна развернула и повела по строчкам пальцем.

– «...из плана дальнейшего укрупнения лечебной сети исключить Волчебродскую участковую больницу Заозёрского района». Вот. Это первое.

Ничего в мире не переменилось. Слова я слышал по отдельности, а в смысл они не складывались. Отменили? Так ведь не бывает: такие решения доводят до конца, потому что отменить – значит признать, что писали зря...

– А это точно про нас, Роза Ивановна?

– Про вас, миленький. – Она уже разворачивала вторую. – Вот это поважнее будет: «за больницей закрепить рентгеновский кабинет с обслуживанием Волчебродского участка и посёлка Талица». Знаете, что это значит? Что теперь вас закрывать нельзя. Фельдшер снимков не делает, ему не положено, а Талицу с её пилорамой за сорок вёрст никто возить не станет.

– А третья?

– А третья вам не понравится. Коечный фонд утверждён в тридцать коек. Было пятьдесят.

Пятьдесят у нас стояло на бумаге с довоенных времён, а развёрнуто было тридцать две. Что же у нас забрали? То, чего отродясь не было, зато оставшееся назвали своим именем. И ведь тридцать коек – это штат под тридцать коек: полторы ставки сестры вместо одной... а я-то настроился горевать.

– Да это же прекрасно, – сказал я.

– Ох. Вы за год научились читать бумагу, Виктор Ильич. Раньше вы её только сердились. – Булавку она выдернула и положила на край стола. – И там ещё должность есть, по кабинету: рентгенолаборант, одна единица. Только свидетельство нужно, а без курсов его не дают.

Я подавал заявку в январе, а такие бумаги за полгода сами не ходят: ног у них нет. Чья же работа?

– Аркадий Львович в область ездил, – сказала она, глядя в сторону. – В марте и после Первомая. Второй раз – с вашими снимками под мышкой, я их сама ему в конверт клала. Он вам не скажет, так вы уж не спрашивайте.

Людей я собирать не стал: они собрались сами, потому что в деревне газик у ворот стоит четверть часа, а знают о нём уже все.

Петрович вошёл боком, с полотенцем через плечо. Бумагу он взял двумя пальцами, отставил на длину руки и читал дольше, чем читают три строки. Что он там вычитывал? Полотенце в кулаке смял до белых костяшек.

– Оно, конечно, бумага, – сказал он наконец. – Бумагу и переписать могут.

– Могут, Пётр Северьянович. Только переписывать её теперь придётся вместе с рентгеновским кабинетом, а его из стены не вынешь.

– Ну... это да. Это вы правильно.

В коридоре он объявил мужской палате скучным голосом, что больницу оставили и чтоб не орали, тут больные лежат. Ответили ему так, что зазвенело стекло.

Клавдия Матвеевна читать не стала вовсе: глянула на подпись, на печать – и повернулась к плите.

– Валя. Самовар.

Про должность отдельной строкой я сказал Вале сам и, покуда она соображала, успел устыдиться. Разве она виновата, что не понимает своего счастья?

– Осенью набирают, – сказала она наконец, и голос у неё не дрогнул ни разу, чего я за ней раньше не замечал. – В области, на три месяца. Я и в феврале узнавала, и в апреле.

Нюра ворвалась с ведром и молча протянула руку за четвертушкой в клетку – за той телефонограммой, что с ноября лежала у меня под стеклом на столе.

– В печку, – сказал я. – С утра растопите.

– Ага, в печку. – Нюра свернула четвертушку вчетверо и сунула за пазуху. – Я её на стенку приколю, доктор. Детям покажу, когда вырастут: вот, скажу, чего у нас чуть не отняли.

Деду Грише пересказывать пришлось мне, наклонившись к здоровому уху; с третьего раза он опустил конопатку на колено.

– А? Не закрыли, стало быть. А до тебя тут Соловьёв был. Тоже молодой... А? Нет, я так. Я к тому, что телегу-то всё одно чинить надо. Хоть при больнице, хоть при пункте.

Вот тут меня и достало... с чего бы вдруг? Бумагу с печатью я разглядывал спокойно, а от старика, которому в его семьдесят два всё равно, как называется место, куда он каждое утро приходит запрягать, у меня враз защипало в глазах.

Уехала гостья в первом часу, увозя мою расписку и Нюрин кусок сала в газете. Уже с подножки она наклонилась ко мне.

– Аркадий Львович нынче в Талице, на сессии. Обещал заехать под вечер. Вы его, миленький, вслух не благодарите, он этого не любит.

Я домучил приём к пяти. Последним зашёл Афанасий Кузьмич – с косой, отбить. Рубаху он задрал сам: рубец белел ровно, живот под ладонью ходил мягко.

– Тридцать лет грыжу носил, а нынче мешок с комбикормом таскаю, – сказал он. – Это разве тяжесть?

А думал я весь приём про заказ плёнки на год вперёд. Куда это годится, товарищ Кораблёв?

Гуреевский газик пришёл во двор, когда солнце село за дровяник. Глушить мотор Гуреев не велел, а вышел в костюме и при галстуке, чего я за ним ни разу не видел: он и оперировать приезжал в пальто поверх халата.

– Показывайте кабинет, – сказал он вместо приветствия. – Я его в бумаге видел, а живьём нет.

Кабинет мы устроили в бывшей кладовой: стены выбелили, свинец достали через лесопункт, а дверь навесили железную, с ледника. Гуреев встал посреди и оглядел всё это молча, поворачиваясь корпусом: шея у него к вечеру, видно, уже не гнулась.

Трубку он потрогал, провода проследил глазами до щита, а после заглянул за ширму, потянул воздух над проявителем и поморщился.

– Вытяжку сделайте до августа, – сказал он. – Девчонка у вас тут дышит этим по часу.

– Сделаем. Аркадий Львович, посмотрите вот это.

Я держал снимок Славкиного бедра наготове с утра. Зачем – я и сам не знал... Теперь понял. Гуреев взял мокрую плёнку за уголки, поднял к лампочке – и лицо у него сразу переменилось: пропал усталый человек в галстуке, а встал тот, который двадцать лет резал.

– Апрельский есть?

Я подал. Он наложил плёнки одну на другую и повёл к свету.

– Мозоль пошла по всей окружности, – сказал он плёнке, поверх меня. – Как вы его вели?

– Вытяжением на шине четыре недели, потом кокситная повязка. Вправлял под эфиром, стоя на табурете.

– На табурете. – Гуреев положил снимки и потёр глаза ладонью. – Вы понимаете, что этого парня полагалось везти ко мне и что довезли бы вы его, скорее всего, с жировой эмболией? Вы пошли против инструкции и вышли правы. Такое сходит с рук раз, ну два.

– Дорога стояла, Аркадий Львович. У меня был он и была шина.

– Знаю. – Он постучал костяшкой по железной двери, проверяя на слух. – Садитесь, разговор длинный, а я в машине сидеть больше не могу.

Сели мы у меня. Он занял стул для больных, повернув его спинкой к себе, а я устроился за столом, под стеклом которого с утра было пусто.

– В хирургическом отделении у меня две ставки, – начал он ровно, как читают с листа. – Одна свободна с марта: Немцов ушёл в область. Дом на четыре квартиры сдают в октябре, и одну из них отдать врачу могу я.

Я слушал его и глядел на свои руки. Крупные, молодые, с ногтем, обломанным вчера о крышку бикса. Отчего у меня всё внутри опустилось-то? Он ведь главного ещё не сказал...

– Операционная у меня с двумя столами и с бестеневой лампой, которая работает, – продолжал Гуреев. – Анестезистка со стажем, кровь по заявке за сутки. Через три года вам дадут категорию, через пять я устрою вам специализацию в институте. Я предлагаю вам перевод. С первого сентября.

За окном Валя сняла последнюю плёнку, отчего опустевшая верёвка качнулась. Вот на неё я и глядел, пока в горле разжималось.

Хотелось-то мне, если по совести, страшно. Квартира с категорией тут сбоку: тянуло меня к лампе, которая горит, и ко второму врачу за стеной, чтобы можно было хоть однажды за ночь спросить у живого человека – а ты как считаешь? Тридцать лет я работал в больнице, где всё это стояло на своих местах и никого не удивляло. Разве я знал тогда, чего оно стоит?

– Вы молчите, – заметил Гуреев.

– Думаю, чем вам за это платить.

– Ничем. – Он сказал это без нажима, как говорят очевидное. – Я вас не покупаю, Виктор Ильич, да и незачем: больницу вашу я уже отстоял. Я вас зову работать. Мне пятьдесят один, руку я теряю по три часа в месяц, а оставить отделение на Веретенникова не могу: хороший человек с плохими руками.

Второй раз за вечер он помянул свои три часа. Оперирует он раз в месяц, по субботам, и в эти дни его в кабинете нет ни для кого. Много ли надо человеку, чтобы остаться собой?..

– А сюда кого? – спросил я.

– Пришлют выпускника, – сказал он, глядя прямо. – Такого же мальчишку, каким вы приехали в августе. Год он будет мучиться, а к третьему привыкнет и уедет.

– Или не уедет.

– Один из шести не уезжает, – согласился Гуреев. – У меня по району такая арифметика, и мне она тоже не нравится.

Тут в окно ударило так, что я вздрогнул.

Митька Лапшин стоял по ту сторону стекла на цыпочках, вцепившись пальцами в раму, и показывал мне обеими руками нечто торжественное. Чего ему? Таскается он сюда с весны: носит воду, кормится у Нюры на кухне. Прогнать его я пробовал дважды, и оба раза он возвращался с другой стороны двора.

Я поднял ему палец: погоди. Он присел под окном на корточки, готовый ждать хоть до ночи.

– Ваш? – спросил Гуреев.

– Полежаевский. В сентябре я его отпаивал солью с сахаром, двое суток. – Стекло за спиной скрипнуло: Митька приложился к нему носом. – Аркадий Львович, мне низину надо отсыпать. Девять вёрст. Я это у Лапина с ноября выпрашиваю, и он уже спрашивает про щебень всерьёз, без смеха.

– Дорогу отсыплют и без вас.

– Не отсыплют. – Отвечать надо было ровно, поэтому я положил ладони на стол. – Её отсыпят, если у Лапина каждый месяц будет сидеть в кабинете человек, который меряет ему давление и говорит про эту низину. Меня он уже пускает без стука. А нового мальчишку он пустит года через два.

Гуреев слушал, глядя в угол.

– Это довод, – сказал он. – Плохой, но довод. Вы мне сейчас объясняете, что держат вас тут знакомства.

– Здесь это одно и то же. В городе я был бы хирург, а тут я ещё и человек, которого пускают без стука. Вторым я стал позже и дороже.

– Красиво говорите.

– Некрасиво, зато правда. – Сидеть неподвижно стало невмоготу. Я потёр ладонью колено. – И потом... кто им будет отпаивать детей летом? Вспышка была в сентябре, а вода в колодцах низкая бывает каждый год.

Он молчал долго. Что он там взвешивал? Под подоконником возился и сопел Митька, скребя по извёстке, – рисует, стало быть, и завтра Нюра будет ругаться.

Тут до меня вдруг дошло то, чего я не понимал всю зиму, покуда бился за трубку и за трансформатор: я ведь не хочу отсюда. Три года распределения давно перестали быть сроком, они просто идут. Меня здесь хватает на всё – впервые за много лет, до самого дна, и это оказалось единственным, что мне вообще нужно.

– Я отказываюсь, – сказал я. – Спасибо вам, Аркадий Львович. Я остаюсь.

Гуреев поднялся, одёрнул пиджак, а стул вернул спинкой к столу аккуратно, как ставят на место чужую вещь.

– Вы дурак, – сказал он спокойно. – Но дураком вы будете лет пять, а после я приеду и увижу тут больницу. Пойдёмте, мне ещё сорок километров.

На крыльце нас и перехватили.

Митька выскочил из-под окна первым и загремел вниз по ступеням, а у нижней стояла молодая баба в платке, сбитом на затылок, с ребёнком на левой руке. Платье на ней было выходное, ситцевое, зато сапоги кирзовые, в глине до верха. Девять вёрст по грейдеру после дождя, с дитём на руке... А корова у неё в семь вечера кем доена?

– Мария, – сказал я, спускаясь. – Здравствуйте. С чем?

– Дак ни с чем, Виктор Ильич. – Она перехватила ребёнка повыше и покраснела так, что стало видно в сумерках. – У нас в Полежаевке к обеду сказали, что больницу вашу не закроют. Я и пошла. Мне бабка: куда ты на ночь глядя, а я ей – дойду.

Тут девчонка проснулась окончательно, повела мутными спросонок глазами, увидела мои очки – и потянулась к ним всем корпусом, так что мать её едва удержала.

– Танюшка, – сказала Мария виновато. – Она к блестящему тянется, у ней это с весны.

Взял я её не думая: руки сложились корытцем сами, раньше головы, под её живой вес. Тяжёлая, тёплая сквозь ситец – села на предплечье и держалась уже сама, вцепившись в ворот халата. Очки она с меня стянула первым делом и потащила в рот.

Мир при этом сделался мутным по краям. Кто в такую минуту хочет видеть ясно?

В августе, в четвёртом часу утра, я вынимал её из матери при керосинке – синюю, не дышавшую, – а после отсасывал ей нос баллоном и дышал в неё рот в рот, потому что больше ничего у меня в той комнате не имелось. Клавдия Матвеевна тогда светила и звала меня мальчишкой... Теперь эта девка грызла мою оправу двумя зубами и весила как хороший чугунок.

Когда я в последний раз вспоминал ту, другую жизнь? Ту, где я умер?

Не вспомнил ни разу. Зимой, когда мы шли санями на Гарь и я отморозил себе ухо, было не до того; весной, когда с потолка в палате потекло, тем более. Отвалилась та жизнь от меня, как отваливается присохшая повязка: сама, за один раз, а больно уже не было.

– Виктор Ильич, вы её не уроните? – забеспокоилась Мария.

– Не уроню. Я её, Мария, один раз уже держал.

Забирать её Мария не спешила, так что стояли мы у нижней ступеньки долго, а Митька подпрыгивал сбоку, силясь разглядеть, чего это она грызёт.

Гуреев всё это время стоял на верхней ступеньке и не встревал.

Я обернулся на него уже с ребёнком на руках: по лицу главврача было ясно, что он видел всю сцену от первого слова. Хирург в нём при этом никуда не делся: глядел он на девчонкины ноги, на то, как она упирается пяткой мне в живот. Проверяет, крепко ли держит... иначе он и не умеет.

– Ваша работа? – спросил он.

– Первая ночь, август. Дистоция плечиков, дома у них не пошло, довезли шагом. – Танюшка выпустила очки и нашла на халате пуговицу. – Дышать не хотела. Откачали.

– Понятно.

Он сошёл по ступеням, придерживаясь за перила, постоял внизу, разминая поясницу. Шофёр дал газу, подгоняя.

– Подумайте до сентября, – сказал Гуреев. – Ставку я подержу сколько смогу: мне надо кем-то закрывать субботы.

– Я не передумаю.

– Знаю. Мне важно, чтобы вы отказались дважды: один раз человек отказывается сгоряча. – Он взялся за дверцу, потом обернулся, и в свете фар лицо у него было домашнее, усталое. – И вот ещё что. Не хотите в район – район сам к вам приедет.

– Это как понимать?

– Как сказано. – Дверца хлопнула. – До свидания, коллега. Вытяжку до августа.

Уазик развернулся у ворот, поймал фарами Митьку с разинутым ртом и ушёл к выгону, оседая на левый бок в той же колее. Я стоял с чужим ребёнком на руках и думал: как оно в одном человеке помещается? Всю зиму отбирал у меня койки, нынче выпросил мне кабинет в области, позвал к себе – и уехал в ночь, не дождавшись спасибо.

Мария забрала Танюшку и стала заматывать её обратно в платок.

– Ночевать останетесь, – сказал я. – В родильной койка пустая, а утром дед Гриша завезёт вас с молоком в Полежаевку.

Спорила она недолго, из приличия.

Я сделал обход в двенадцатом часу, когда по палатам уже улеглись.

Славка спал на спине, задрав загипсованную ногу на скатку из одеяла: сам так придумал ещё в мае, и, между прочим, правильно. В детской у окна посапывал с присвистом мальчишка; постоял я над ним, покуда не убедился, что свистит нос, а не грудь.

В кабинете горела моя лампа, та самая, за которую мы дрались всю зиму.

Я держал тетрадь под историями болезни, в нижнем ящике. Читал её с осени по порядку, а в конец не забегал ни разу: жалко было.

Нынче я взял её и открыл с конца.

Девятьсот шестой год Вершинин исписал тифом, двор за двором, и почерк к весне сделался мельче, будто человек экономил бумагу. Дальше пошло сухое. Прошение об отпуске отклонено. Фельдшер помер в январе, нового не прислали... как он тут тянул один?

А последняя запись стояла отдельно, через полстраницы. Чернила на ней были другие, жиже.

«Іюня 30-го дня 1907 года. Больницу велѣно закрыть съ 1-го іюля, койки передать въ уѣздъ. Писалъ въ управу трижды, ѣздилъ дважды, толку нѣтъ. Кто сiе читаетъ, стало быть, не закрыли».

Дальше шли чистые страницы...

Сколько же я так просидел? Не знаю... Лампа гудела, за стенкой в родильной завозилась Танюшка, на которую Мария зашикала спросонок. В окно тянуло ночным холодом с реки, а на выгоне кричал коростель – голосом ржавой калитки.

До первого июля оставалось десять дней. Приём в тот день с девяти, а после обеда ферма в Полежаевке; и надо поймать Лапина, пока он не уехал на сенокос, потому что щебень со шпалозавода дают до августа.

Перо я обмакнул и на чистом листе, под чужим выцветшим почерком, вывел число.