Текст книги "Хирург из будущего. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Arden

Соавторы: Павел Ремизов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22. Первый снимок

Слеги хрустнули, когда бак сполз по ним до середины.

Стоял я внизу, у саней, придерживал доску плечом – и хруст этот дошёл до меня через кость раньше, чем через ухо. Триста килограммов масла в железной рубашке едут медленно и останавливаться не умеют. Прыснули мы в стороны кто куда, бак ударил углом в утоптанный снег, качнулся на ребре да и осел набок, а по сурику выкатилась и повисла тёмная капля.

– Целы? – крикнул сверху Николай, тракторист.

– Все, – отозвался Петрович из-за угла кладовой, куда успел раньше прочих, несмотря на свои пятьдесят восемь.

Сначала я ощупал бак, а уж потом себя. Стыдно ли мне было? Ничуть. Пробка сидела плотно, шов был сухой, капля же оказалась давней, ещё кладовой: её просто стряхнуло с ребра. Вот тут меня и отпустило, да так, что пришлось сесть на ту самую слегу.

Грузились мы с восьми утра. Завхоз вынес накладную и подал её мне на весу, как подают что-то не совсем приличное: лом чёрного и цветного металла, отпущенный подведомственному учреждению на хозяйственные надобности. Я расписался в ней с наслаждением. За полгода первая бумага, которая мне понравилась...

Колонну штатива несли вчетвером, боком, обмотав тряпьём, потому что голое железо на морозе липнет к рукам. Пульт я тащил сам, прижав к животу. Экран Петрович вёз на коленях, как икону, – сказал, что стекло у него дороже самой трубки, а той хоть ящик достался.

А вопрос, который мучил меня всё воскресенье, решился сам собой: и в опилках, и на коленях. Ящик с трубкой я поставил себе на колени поверх опилок, обхватил обеими руками и просидел так все сорок километров, отчего к вечеру не чувствовал ни ног, ни поясницы.

Зимник шёл ходко. Гусеничник тянул сани ровно, дым от него сносило нам в лицо, а позади, отстав на полверсты, ползла подвода деда Гриши с мелочью: кабели да кассеты. Мелочь эту он караулил свирепо и на каждой остановке перебирал по описи вслух, чего я слушать не мог и уходил вперёд по колее.

– А до тебя тут Соловьёв был, – сообщил он мне на второй остановке. – Тоже чего-то возил. Стулья, что ли... А? Нет, я так, к слову.

Понесло нас у моста через Талицу.

Спуск там короткий, с горбом, и накатан до синевы. Трактор пошёл под уклон, сани нагнали его и вильнули кормой, после чего колонна, привязанная, как я думал, намертво, тронулась по настилу да и приложилась комлем о копыл. Звук вышел негромкий. От него мне сделалось хуже, чем от давешнего хруста: что там погнулось, а что уже треснуло?.. Тихо ломается как раз тонкое.

Разбирали мы завал на льду, при свете фары. Тросик противовеса соскочил с блока, планка под экран согнулась винтом, а нижняя направляющая приняла удар на себя и ушла из плоскости на палец, может, полтора. Петрович водил по ней варежкой и молчал так выразительно, что лучше бы ругался.

– Выправим, – сказал я. – Железо, Пётр Северьянович, тем и хорошо, что гнётся в обе стороны.

– Оно, конечно, в обе... Только я вам вот что скажу, доктор: возить надо было ночью и по одному. Днём люди смотрят, а когда смотрят – торопятся.

И ведь не поспоришь...

У больничного забора нас ждали.

Кто же в феврале упустит такое зрелище? Стояли бабы с ведром, на дровянике торчали мальчишки, а от сельпо шли ещё двое, доедая на ходу. Откуда они все узнали? Нюра развела костёр прямо у крыльца, поставила на него вёдра с водой и командовала оттуда всеми, включая трактор.

И тут выяснилось, что в дверь колонна не проходит.

Не хватало ей вершка, ну от силы двух. Проём-то я мерил? Комнату мерил, а про дверь и не подумал... Мужик от сельпо предложил распилить колонну пополам, а после сварить, – на что Петрович ответил ему длинно, тихо и без единого повторения.

– Косяк вынимайте, – сказала Клавдия Матвеевна с крыльца. Пришла она посмотреть и уходить не собиралась. – Дом старый. Коробку ставили после, я помню, при Соловьёве меняли. Вынете и назад поставите.

Коробку вынули за полчаса, вместе с наличником. Колонна прошла в голый проём с запасом, чего никто уже и не заметил: всё внимание переехало на бак, который волокли по доскам лебёдкой, зацепленной за печной столб, под советы с обеих сторон.

Кузнец в мастерской у Лапина выправил планку на другой день, за пятнадцать минут и без разговоров. Направляющую он греть отказался наотрез: сталь калёная, отпустишь – сядет мягкая, и штатив пойдёт гулять под нагрузкой. Правил он её холодной, на плите, ударами через медную оправку и примеряя к стальному угольнику, пока в щели не пропал свет.

Собирали мы всё в четыре руки, по формуляру. Книжечка эта, в дерматине, с прошитыми уголками, оказалась дороже всего остального железа: в ней было написано и как ставить, и в каком порядке крутить, и какая сеть аппарату нужна. Читал вслух Петрович, потому что мне было не оторваться от гаек, а Валя записывала за нами номера, чтобы не перепутать концы.

К субботе аппарат стоял. Колонна у глухой стены, стол в двух с половиной метрах от неё, пульт за углом, в чулане, откуда я его и не видел вовсе.

Оставалась малость: узнать, живо ли всё это.

Химию я добывал дольше, чем аппарат.

По накладной из ЦРБ нам отпустили плёнку – двадцать листов в чёрных конвертах, из тех, что лежали с позапрошлого года, – и банку гипосульфита, отсыпанную завхозом на глазок. Проявителя не дали вовсе: его в районе разводили сами, из сухой химии, а она шла по своей строке, которой у нас не было и быть не могло. Где же её берут люди?..

Метол с гидрохиноном нашлись у школьного учителя физики, в жестянках из-под монпансье, подписанных химическим карандашом. Он держал фотокружок и торговаться отказался: отдал обе жестянки, а взамен попросил пустить мальчишек посмотреть, как проявляют. Пришлось объяснять, что в тёмной комнате смотреть нечего, – на том он и настоял.

Сульфит выпросили на маслозаводе. Соду и бромистый калий взяли в сельпо, куда за ними ходила Клавдия Матвеевна, потому что мне бы не отпустили. Весы дала она же, аптечные, с разновесами в бархатном гнезде. Кто бы мне их выдал в сентябре?..

За неделю у нас набралось на два бачка проявителя и ведро фиксажа. По здешним меркам я держал в руках золото. Банки убрал в шкаф под ключ, а ключ повесил себе на шею рядом с автоклавным...

Машина из области пришла в четверг, к обеду.

Техник оказался немолодой, в ватнике поверх халата, с деревянным чемоданчиком, – Виталий Павлович, фамилию я разобрал только в акте. Второй приехал в пальто и в шляпе. Областной рентгенолог. Он обошёл комнату по стенке, простучал кирпич костяшкой. Потом заглянул в чулан, где стоял пульт, и вынул из портфеля прибор с круглой головкой на шнуре.

Виталий Павлович тем временем разложился на столе и первым делом снял изгрызенный кабель.

– Мыши, – сказал он с удовлетворением человека, чья догадка подтвердилась. – Я вам привёз конец от такого же. Списали в позапрошлом году в Тимофеевке, я его тогда и прибрал. Наконечник перезаделаю, дело получаса.

Смотреть на его руки было наслаждением. Резину он резал по спирали, длинной юбкой, а жилы разводил веером – не глядя, попутно рассказывая, как в Малом Ските у него в шестьдесят восьмом сгорел выпрямитель. Где таких делают?.. Вот кому бы я отдал Валю в науку на месяц, будь моя воля.

Он проверил масло, долил из бидона, потом посадил трубку в гнездо и затянул хомут.

– Отойдите за угол, доктор. И девушку заберите.

Накал он дал первым. Из-под кожуха потянуло тёплой пылью, стрелка вольтметра поднялась и стала. Потом пошли ступени, и на третьей внутри бака низко загудело, ровно и сыто, как гудит трансформатор, которому дали работу.

– Считайте, живая, – сказал техник в чулан. – Ток идёт. Теперь глядите на экран, только недолго.

Я развернул экран и придержал за раму. Виталий Павлович положил на столик гаечный ключ, тронул педаль – и по мутному, протёртому посередине стеклу поплыло зелёное свечение, а в нём чёрным, отчётливо, до последней грани, лежал ключ.

Стоял я с этой рамой в руках и ничего умного не думал. Как я работал без этого полгода? Слушал ухом да стучал пальцем, угадывая, что там внутри у человека, – а тут просто взяли и показали.

– Насмотрелись? – Педаль он отпустил, свечение сошло. – Через экран, доктор, вы дозу возьмёте и себе, и больному. Ваше дело – снимок. Просветил, посмотрел, забыл.

Они подписали акт в тот же вечер, а замечаний рентгенолог оставил на полторы страницы: дверь обить, фартук просвинцованный завести до лета – а где я его возьму?.. – да журнал вести на каждого больного. Отдельной строкой шло: кассету при снимке не придерживать руками никому и никогда. Заключение своё он обещал отослать в санэпидстанцию наутро, а сколько ждать ответа, сказать не взялся. Неделю? Месяц? Пришла бумага через девять дней. Всё это время я ходил мимо запертой комнаты, как мимо накрытого стола перед гостями.

Аким Гущин приехал в среду, попуткой с лесовозом.

Он сел на скамью в приёмном покое тяжело, с передышкой. Первым делом расстегнул телогрейку до пояса, хотя натоплено у нас в тот день было слабо. Сорок четыре года, вальщик с Гари. Кашлял он, пока раздевался, – коротко, в кулак, придерживая себя под правой ключицей.

– С зимы, доктор. С самого Рождества, как есть. Бабы говорят, застудил на верхнем складе.

– Ночами потеешь?

– Ну... бывает. Рубаху меняю.

– Рубаху каждую ночь или через одну?

Он подумал, и вышло, что каждую. Штаны на нём держались на затянутом до последней дырки ремне, и ремень этот сказал мне больше, чем сам Аким: пояс он менял уже дважды за зиму, а работа у него такая, что от неё худеют разве что покойники. Сколько же он спустил за зиму, пуд?.. Я постучал ему грудь сверху вниз, от ключицы к лопатке. Справа под ключицей звук пошёл короче, суше, а дыхание в этом месте сделалось жёстким, с редким потрескиванием на вдохе.

Полгода назад на этом я бы и остановился. Написал бы «бронхит», назначил банки да сульфадимезин – и отпустил бы человека обратно в барак, где на нарах спят двенадцать душ...

– Раздевайся до пояса совсем, – сказал я. – Пойдём, тебя снимут.

Укладку я вспоминал вслух. Грудью к кассете, локти вперёд и внутрь, плечи опустить – чтобы лопатки ушли с полей. Я поднял трубку штурвалом, выставил расстояние, поймал центр между лопаток. Валя стояла с картонкой у стены и записывала, сколько поставлено на пульте.

– Вдохни. Ещё. Держи и не дыши.

Щелчок из-за угла вышел совсем не торжественный, будто в соседней комнате уронили полено.

Валю с кассетой я проводил до тёмной двери и остался снаружи. Из-за двери долго ничего не доносилось, потом плеснуло. Что там у неё?.. Аким тем временем оделся и рассказывал Петровичу про верхний склад: как хлысты таскают лебёдкой через ложок, а трос ходит над головой в рост человека.

Вышла Валя минут через пятнадцать, с мокрым листом на весу, и вид у неё был такой, будто она уронила ребёнка.

– Простите, я... я передержала. Он в проявителе стоял, а я боялась вынуть рано, вот и...

– Тёмный?

– Как уголь. – Она глотнула воздух и вдруг перестала мяться. – Плёнку я перепроявила. Переделаю. Через двадцать минут будет.

Двадцать минут я просидел в кабинете, ничего не делая, – редкий случай, когда мне было решительно нечем себя занять.

Второй лист она вынесла сухим краем вперёд, держа за уголки, как учили. Я поднёс его к лампе.

И увидел.

Справа, под ключицей, в верхушке, лежала белесая клякса величиной с грецкий орех, с размытым краем, а от неё к корню тянулась узкая дорожка. Внутри кляксы темнело просветление с неровными стенками. Ниже и правее сидели два мелких отсева, каких пальцем не нащупаешь и ухом не выслушаешь никогда в жизни.

Вот оно. То самое, что я слышал под ключицей и чего доказать не мог...

Я смотрел на плёнку долго. Радости во мне было ровно столько же, сколько тоски. Полгода этот человек валил лес, ел из общего котла и спал на нарах в двенадцать душ. Кто из них уже кашляет?..

– Виталий Павлович уехал, а мы всё-таки успели, – сказала за плечом Валя. – Виктор Ильич, а что это у него?

– Это не бронхит.

Фтизиатр я такой же, как балерина, и ставить точку в этом деле мне не по чину. Зато распорядиться я мог: мокроту на палочку три дня подряд да направление в тубдиспансер, с плёнкой на руки. А на лесопункт ушла бумага о контактных по бараку.

Сушился снимок на бечёвке в чулане, прихваченный за угол бельевой прищепкой, и до самой ночи туда ходили смотреть.

Первым пришёл Петрович. Постоял, заложив руки за спину, потом достал очки, которых при мне ещё ни разу не носил, и придвинулся к лампе вплотную. Он молчал долго. О чём тут спрашивать? Я и не спрашивал.

– Я его в январе слушал, – сказал он наконец. – Приезжал он с рукой, палец расшиб. Кашлял. Хрипы были жёсткие, я ему банки и написал.

– И я бы написал, Пётр Северьянович.

– Оно, конечно, написали бы... – Очки он снял и стал протирать полой. – Только вы бы его на плёнку положили. А я тридцать лет кладу на слово.

Ушёл он, не дожидаясь ответа, и правильно сделал: что я мог ему на это сказать?

Клавдия Матвеевна явилась после ужина, в накинутом на плечи платке. Плёнку взяла сама, поднесла к лампе на вытянутой руке, поглядела и вернула на бечёвку, ничего не сказав про белое пятно под ключицей.

– Завтра пришлю троих, – сообщила она от двери. – Настасья с ноги хромает с осени, да Лапшиным матери надо. Пусть снимаются.

– Клавдия Матвеевна, снимок – это не леденец. Каждому подряд нельзя.

– Кому нельзя, того завернёшь.

И ушла. А плёнки у меня сколько? Двадцать листов минус два... Спорить с ней об учёте плёнки – всё равно что объяснять реке про берега... А ведь она мне сейчас, между прочим, привела трёх больных, до которых я полгода не мог достучаться. Настасья эта хромает с осени и в больницу не шла ни разу.

Журнал я завёл в тот же вечер: кого сняли, что сняли, сколько поставлено на пульте. Первая строка – Гущин Аким Прокопьевич, вальщик, Гарь. Вторым экземпляром пошло заключение в район, и вот его я писал особенно тщательно, потому что читать его будут в двух местах.

Гуреев ведь мне что сказал в январе? Сляжете вы – и кабинет ваш встанет, а плёнку сторож проявлять не будет. Крыть тогда было нечем. Теперь у меня был снимок с очагом в верхушке, найденным у мужика, которого дважды отпускали домой с бронхитом, и плёнку эту можно подшить к бумаге. Много ли в райздраве бумаг с приложением? Пусть теперь скажут, что участковой больнице глаза без надобности.

Валя мыла кюветы в тёмной комнате при своём красном фонаре.

В дверях я задержался и глядел, как она ополаскивает их в третьей воде и ставит на ребро сохнуть. А кто её этому учил? Полгода назад она роняла биксы и извинялась через слово, а теперь у неё в тёмной комнате свой порядок, в который меня, кажется, и не пустят...

– Виктор Ильич, а термометр нужен другой, – сказала она, не оборачиваясь. – Наш до восемнадцати мелко разбит, а дальше через два градуса. Я по нему не поймаю.

– Достанем.

Она поставила бачок и всё-таки обернулась.

– Мне в августе год выходит. Мама пишет, чтобы домой, в Кинешму, там в поликлинике место держат до осени. – Пальцы у неё нашли завязку фартука и стали её крутить. – Я ей ещё в ноябре ответила, что приеду.

Вот оно. И ведь я знал, что этот разговор будет, только думал – весной...

– Валя, я тебя держать не стану.

– Так я не про то! – Она сказала это громко и сама испугалась. – Я останусь. Я вчера письмо переписала, второе. Виктор Ильич, вы меня на курсы пошлите, на рентгенолаборанта. Виталий Павлович говорил, в области зимой набирают, на три месяца... Я боюсь, что без бумаги мне не дадут проявлять, а я уже умею.

Умеет она, надо же. Один лист в уголь, второй в дело – и уже умеет...

– Пошлю, – сказал я. – Только с одним условием: перед курсами испортишь мне ещё листов десять. На кошках и на валенках. Учиться надо на своей плёнке, а не на чужой груди.

Тетрадь я достал из-под историй болезни во втором часу.

Я читал её с закладки, поставленной ещё в феврале. Шло у Вершинина лето девятьсот четвёртого: жара, страда, вода в колодцах низкая. С Петрова дня по деревням пошёл детский понос. Двор за двором, столбиком, с возрастом и с исходом. Исходов было много. Чем он их лечил, что у него вообще было под рукой?..

А на следующей странице почерк вдруг сделался крупнее и торопливее, будто человек писал стоя:

«Малых, коих несётъ, поить непрерывно, малыми глотками, не давая уснуть жаждущимъ. На штофъ кипячёной воды – соли поваренной ложку чайную безъ верха и сахару шесть таковыхъ же. Вливать по ложке кажную минуту, хотя бы и рвало. Способъ сей узналъ не отсюда».

Лампа гудела. За стеной кто-то повернулся на койке, отчего сетка отозвалась.

Тетрадь я закрыл, положил ладонь на коленкор и остался сидеть...

Не знаю, сколько я так просидел. В стекло било сухой крупой, в кочегарке шуровали, лампа над столом горела белым и ровным светом, за который мы полгода бились... Сидел я, глядел на неё и ни одной мысли додумать до конца не мог.

Стук в дверь пришёл вместе с холодом из коридора.

– Виктор Ильич! – Нюра держалась за косяк, в шали поверх халата, дышала часто. – Из правления бегали. Телефонограмма с лесопункта, с Гари.

Я встал раньше, чем она договорила.

– Читай.

– Так я неграмотно... – Бумажка в её руке была сложена вчетверо и мокрая от снега. – На верхнем складе трос оборвало. Людей побило, доктор. Много.

Сапоги я натягивал уже в коридоре.

– Петровича буди. Валю тоже, пусть греет воду и катает бинты. Дед Гриша где ночует?

– У себя, за конюшней.

– Пусть запрягает и едет к Лапину: нужен трактор с санями и люди. Сама беги в правление и держи коммутатор, пока не дадут Гарь.

Хлопнула дверь, и в кабинете сделалось тихо. Застёгиваясь, я думал одно: везти их будут сюда, ко мне, часа три по зимнику... Кому первому на стол, кто подождёт? До сих пор я решал бы это ладонью и ухом.

А теперь у меня есть глаза.

Глава 23. Гарь

Коммутатор дал Гарь в начале второго.

Я стоял в правлении у крашеного стола, в шапке и нараспашку, грел в ладони трубку, из которой шло одно шипение. Дежурный, старик в валенках на босу ногу, крутил ручку и упрашивал аппарат вполголоса, точно лошадь на подъёме. Что у них там стряслось на самом деле? Под «трос оборвало, людей побило» подходит и десяток синяков, и вдавленная грудная клетка, а гадать по мокрой бумажке можно хоть до рассвета...

Шипение оборвалось разом.

– Больница? Шалагин говорит, мастер верхнего склада.

– Кораблёв, врач. Сколько человек?

– Восемь.

Ладонь у меня сама легла на столешницу, будто я собрался на неё опереться. Восемь – это уже не «побило». Столько бывает, когда пачку сорвало с чокеров и она пошла по площадке низом, забирая всех, кто стоял. Много ли из них доедет ко мне живыми?..

– Шалагин, отвечайте коротко. Кто из восьми не встаёт?

– Двое.

– Кто заговаривается? Путает, переспрашивает одно и то же?

– Есть такой, Ерёмин. Приложило затылком о комель, шапка насквозь мокрая.

– У кого кровь идёт сейчас? Не шла – идёт.

– У Славки из бедра. Ремнём перетянули выше.

Говорил мастер ровно, до деревянности, а держалась эта ровность на одном упрямстве: такие голоса я в приёмнике слышал не раз. Держится это, пока человек на ногах... Потом он садится на скамью в коридоре, вот тогда с ним и надо побыть рядом.

– Пишите время на клочке и суньте под ремень, – сказал я. – Через час ослабьте на минуту и затяните снова, иначе ногу вы мне привезёте мёртвую. Дальше. Никого не поить, даже кто просит и ругается: у кого повреждён живот, тому вода поперёк горла. Кости оставьте как лежат. Торчит из раны железо или сук – пусть торчит, прикройте чистым.

– Понял.

– Сани настелите досками. Лежачих кладите вдоль, головой к трактору, того, что заговаривается, – на бок и лицом наружу, чтобы, если вырвет, не захлебнулся. Кто на ногах – те пешком рядом или сверху, мне всё равно. Везите всех одним рейсом.

Трубка помолчала.

– Доктор, тут три часа зимником, – сказал Шалагин. – А в райцентр от вас дорога какая?

Вот об этом я подумал ещё в кабинете, натягивая сапоги. Оттепель стояла третью неделю, днём с крыш текло по-настоящему, ночами прихватывало, так что грейдер на район превратился в кашу с ледяной коркой поверху: сверху держит, под колесом проваливается. Лесная колея до Гари ещё жила морозом. А те сорок километров до ЦРБ не взял бы сейчас и танк, тем более «санитарка», которой у меня всё равно нет.

– Никакая, – ответил я. – До райцентра мы никого не повезём. Всё будет здесь.

– Тогда... – Он опять от кого-то отвернулся, трубка проехала по щетине. – Тогда мы поехали.

Пикнуло дважды, после чего связь ушла.

Дежурный смотрел на меня поверх очков, забыв опустить ручку аппарата.

– Восьмерых? Куда ж ты их денешь-то?

– Разложу, – сказал я и взялся за шапку. – Ты до утра от аппарата не отходи, отец. Позвоню – снимай сам.

До больницы мы дошли с Нюрой молча, а окна её было видно от самого правления – светились все, вплоть до кладовой, где у меня стоял аппарат.

Значит, Петрович поднял людей, пока я висел на телефоне. Кто ему сказал – дед Гриша?.. С этой минуты у меня было часа три. Во что их вложить? Второго раза не будет: как разложу, так и приму.

В коридоре пахло карболкой и мокрым деревом. Валя тащила из автоклавной бикс, прижав его к животу, как таскают ведро с водой, боком; Петрович выкатывал из перевязочной каталку и по дороге пробовал колесо ногой.

– Восемь, – сказал я, стягивая полушубок. – Приедут часа через три. Двое лежачих, один с головой, у одного жгут на бедре с первого часа.

Петрович выпрямился и сделался вдруг очень собранным, будто с него сдёрнули покрывало.

– Восемь на пятьдесят коек, – сказал он. – Оно, конечно, страшно звучит, а положить их есть куда. Женскую освобожу, там три бабы и все ходячие.

– Освобождайте под тех, кого будем оперировать: она к операционной ближе всех. Баб к родильной, за ширму. И печь там гоните вовсю, Пётр Северьянович, потому что человека, которого три часа везли на санях, надо сперва согреть, а уже после резать. Холодный не свернётся.

Я разложил порядок на обороте старого бланка, огрызком карандаша, прямо на подоконнике. Приёмный покой вымести дочиста, оставить кушетку да свет над ней: там я стану смотреть каждого и решать. Коридор – под ходячих. Женская – под тех, кого повезём на стол. Кладовая с аппаратом греется всю ночь.

Ключ от аптечного шкафа звякнул у меня над плечом раньше, чем я дописал.

– Открыто, – сказала Клавдия Матвеевна. Пришла она в валенках и в шали поверх халата, на разговоры настроена не была. – Гляди, чего у тебя нет.

Глядеть было быстро. Эфира – четыре склянки, из них одна початая. Новокаина много, спасибо январской накладной. Кетгута две катушки, шёлк есть, иглы есть, гипса хватит. Кордиамин, строфантин, морфий по журналу под её подпись. Полиглюкина шесть флаконов – вот и вся моя кровь на восьмерых, потому что настоящей крови в участковой больнице не бывает и быть не может. Много это или мало на такую ночь?..

Четыре склянки эфира. Четыре наркоза, если давать грамотно и не лить в воздух.

– Мало, – сказала Клавдия Матвеевна, глядя на ту же полку.

– Мало, – согласился я. – Поэтому давать будете вы, а не Валя. У вас рука экономная.

Она поглядела на меня искоса, но спорить не стала, а это у неё означает больше, чем «хорошо».

Инструмент кипятили в две смены, потому что полный набор у меня один, а второй сборный, из того, что нашлось по ящикам.

– Валя, – сказал я в тёмную дверь, за которой горел красный фонарь. – Проявитель развела свежий?

– Развела! – отозвалась она оттуда. – И четыре кассеты зарядила. Виктор Ильич, а мне снимать или помогать?

– Снимать. Ты у меня одна умеешь.

Ответа не было секунды три, а потом за дверью с грохотом упало ведро и было поднято. Обрадовалась она или испугалась?..

Кочегар на дворе кидал в тачку берёзу, о чём я его не просил: новости в Волчьих Бродах ходят быстрее телефонограмм. Воды горячей сколько дадите, сказал я ему, да пар в батареях до утра. Он покатил тачку, буркнув, что спать всё равно не собирался.

Дед Гриша вернулся от председателя весь в пару и доложил, стоя ко мне глухим ухом: трактор пойдёт навстречу до Талицы, а сам Лапин будет к шести и приведёт баб с фермы. Просить дважды не пришлось за всю ночь ни разу. Чем я это заслужил?..

Потом стало нечего делать, а эти полчаса дались тяжелее всего остального.

Я ходил по вымытому коридору мимо застеленных коек, трогал спинки, зачем-то переставил бикс с подоконника на стол. Руки просили работы, только взяться было не за что... Всё, что я вытягивал из района полгода, стояло теперь вокруг наготове: автоклав, который тёк и перестал; лампа, дающая свет прямо в рану; девчонка, умеющая проявить плёнку. Хватит ли этого на восьмерых?..

Гул я услышал раньше, чем свет.

Шёл он со стороны выгона, низкий и ровный, а вместе с ним потянуло гарью солярки, потому что ветер был оттуда. Потом по потолку приёмного покоя проехало жёлтое пятно фары.

– Пошли, – сказал я Петровичу. – Двери настежь и держите створку, а то ветром хлопнет по носилкам.

Сани стали посреди двора, трактор заглох.

От него ещё шло тепло, а над санями поднимался пар – от полушубков и от мокрого сена. Из саней донёсся спокойный разговор: двое сверху спорили, кому слезать, потому что один боялся наступить на другого. Эти доехали хорошо. А остальные шестеро?..

С лампой в руке я полез на полоз, а Петрович подсветил мне снизу второй.

Смотреть человека в санях неудобно до злости, зато выигрываешь то, чего потом не купишь: пока их не растащили по койкам, они лежат передо мной разом... Кто держит голову? У кого лицо цвета сырой замазки? Тридцать лет меня учили, что в первые минуты всё решает порядок. Назвать болезнь я успею после...

– Никого не носить, пока не скажу! – крикнул я в темноту, где уже собрались мужики помогать. – Стойте у саней и берите по одному, как назову.

Дальше я двинулся по саням от заднего края, Петрович шёл следом с лампой.

Первый сидел, привалясь к грядке, держал руку в рукавице, набухшей до синевы: кисть ему зажало между хлыстом и стойкой. Больно ему было так, что он раскачивался, а говорил со мной разборчиво и в глаза смотрел прямо.

– В коридор. Рукавицу не срезайте до меня.

Второй и третий как раз и спорили наверху. У одного разорвана голень до мяса, крови на штанине натекло много, но текла она из мышцы, тёмная, без толчков. У второго торчало под курткой плечо неправильным углом – ключица.

– Оба в коридор. Разденьте по пояс и дайте им пить, сколько попросят.

Четвёртый лежал на боку лицом наружу, как я и велел, только шапки на нём уже не было. Затылок ему рассадило до кости, повязка сползла, а зрачки на свет отвечали оба и одинаково.

– Ерёмин? – спросил я. – Как тебя звать?

– Гошка... – Он поглядел на меня и обрадовался. – Доктор, а мы куда едем?

– В больницу едем, Гоша. Приехали уже.

– А мы куда едем?

Один и тот же вопрос по третьему разу. Череп – штука терпеливая. К утру он либо отпустит, либо начнёт давить, а как мне понять, что из двух, без снимка?..

– В женскую, к дверям. Головой повыше, на бок. Валя, этого снимем первым, как освободишься.

Пятый закричал раньше, чем я до него дотянулся.

Тронуть я его ещё и не успел: качнулись сани, когда мужики полезли снимать соседа, – парню хватило. Ремень на бедре сидел высоко, бумажка под него была подсунута, время выведено химическим карандашом. Из разрыва на штанине белело.

– Славка это, – сказал сверху голос, который я узнал по телефону. – Шалагин Вячеслав. Мой.

Мастер стоял у саней с той стороны, куда не доставал свет.

Невысокий, в брезентовом плаще поверх ватника, он держал руки по швам, будто вызвали его в кабинет к начальству. Глядеть на сына он себе позволял недолго, отводил глаза, потом опять не выдерживал. Сколько он так простоит?..

– Ремень оставьте, пока не подниму на стол, – сказал я Петровичу. – Шину из двух досок, обе от подмышки до пятки, и промедол. В коридор его, к самой двери операционной.

Шестого я чуть не пропустил.

Лежал он с краю, укрытый чужим полушубком, молчал. Молчал так, что я сперва принял его за уснувшего. Лицо у него было цвета старой газеты, губы серые, лоб мокрый на морозе. Кто у нас потеет на морозе, кроме как от большой кровопотери?..

– Земляк. Открой глаза.

Открыл. Дышал часто и мелко, верхушками, живот же под моей ладонью стоял, как доска: я нажал у пупка, отчего он весь подобрался и поймал меня за запястье.

– Не дави...

– Больно куда отдаёт? В плечо?

– В левое... – Он поглядел на меня с надеждой, отчего мне и стало совсем нехорошо. – Доктор, у меня цело всё. Меня комлем по животу шаркнуло, я и встал сам. Славку смотри.

Пульс у него был частый и мягкий, из тех, что уходят из-под пальца... Крови этот человек потерял немало, только вся она осталась при нём, под рёбрами, потому что вытечь ей некуда, кроме как внутрь. Селезёнка? Печень? Разберусь на столе. Сколько у меня времени – час, полтора?..

– Как звать?

– Пантелеев. Егор.

– Егор, слушай сюда. Тебя понесут первым и сразу на стол.

Мужики взялись за края полушубка прежде, чем я договорил, потому что деревенские в таких делах понимают с полуслова. А вот мастер шагнул мне навстречу и загородил дорогу.

– Доктор. – Голос у него держался всё на том же упрямстве. – У Егора живот цел, он сам шёл. У моего кость наружу торчит.

– Вижу.

– Так почему вы его вперёд берёте?

Спорить в такую минуту – терять её же. И всё-таки я остановился: этому человеку предстояло просидеть под моей дверью до утра, а врагом он мне там был совсем ни к чему.

– Шалагин, я вам не начальник и объясню по-простому. У вашего Славки я течь вижу глазами и уже заткнул её ремнём: он час подождёт, да и второй подождёт, только больно ему будет и страшно. А у Егора течёт внутрь. Такое затыкают на столе, больше нигде. Ждать он не может.

– Да он же говорит!

– Пока говорит, – сказал я. – Такие и говорят, и курить просят, а потом уходят разом, так что понять никто не успевает. Вы меня спросили – я ответил. Теперь пустите.

Мастер отступил в сторону и снял шапку, чего я от него ждал меньше всего. Что мне с этой шапкой было делать?..

Седьмой сидел у гусеницы сам и курил.

Ватник он держал распахнутым, дышал бережно, короткими глотками, а на вопрос ответил, что его-то и везти было незачем.

– В боку колет, доктор. Справа. Я домой пойду, у меня корова непоеная.

Я постучал ему по спине под лопаткой: звук вышел глухой, будто по мешку с мокрым песком. С другой стороны стучало звонко. Полгода назад я усадил бы такого в коридор, дал бы горчичники да пообещал поглядеть утром. И чем бы я себя поправил? Ухом?..

– Валя! Этого под трубку. Грудь, правая половина, снимай сидя, лёжа не клади.

Восьмой пострадавший эти сани сам и вёз. Порвал ватник и рассадил бровь, а после носил соседей, помогал грузить и всю дорогу орал на трактор.