444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Передел (СИ) » Текст книги (страница 9)
Шеф с системой. Передел (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14

Дом проснулся раньше хозяйки.

Внизу гремела вёдрами Степанида – помощница по хозяйству. Варя наняла её по совету Аглаи Павловны, потмоу что у самой совершенно не стало времени вести дом. Скрипел ворот у колодца, кто-то из мальчишек шлёпал босыми пятками по мокрым доскам, на поварне уже стучал нож. Варя лежала с открытыми глазами и слушала. Целую минуту, не шевелясь. Эту минуту она отмеряла себе каждое утро, как скупец отмеряет монетку из кубышки.

«Хозяйка не бегает, – говорила Аглая Павловна и поправляла ей подбородок костяшкой пальца. – Бегает прислуга. Хозяйка идёт. Дело её дождётся».

Дело ждало.

Варя умылась, заплела косу у мутного зеркала. Печать легла на пояс привычно, как ложка в руку. Первые три дня этот кусок серебра тянул её к земле, она ловила себя на том, что ходит боком, прикрывая его ладонью. Теперь она замечала печать только вечером, когда снимала.

За длинным столом уже сидело всё семейство. Сёмка с Федькой делили горбушку, причём Федька проигрывал. Маша совала деревянной кукле ложку каши и строго выговаривала, что Аглая Павловна опять не ест. Степанида разливала молоко и успевала одним взглядом держать весь стол.

Михаил Игнатьевич пришёл с бумагами, когда Варе налили взвар. Он приходил к завтраку постоянно, всегда к взвару, и всегда делал удивлённое лицо, будто зашёл случайно, мимо шёл.

– Садитесь уже, – Варя подвинула ему чашку. – Мимо он шёл. Ваша Ратуша в другой стороне.

– Крюк полезен для здоровья, – посадник сел, разложил листы веером. – Так. Ряды под крышей расписаны все до единого. До открытия полтора месяца, а мест нет. Вчера двое с Торговой стороны просились хоть под небом стоять, без навеса.

– Пусть стоят. Навесы поставим за отдельную плату.

Он глянул на неё поверх листа, крякнул и записал. Этот взгляд Варя знала. Так он смотрел, когда собирался вечером пересказать её слова кому-нибудь в Ратуше.

– Школа?

– Стены под крышу подвели. Аглая Павловна учителей смотрит, двоих уже отослала прочь. Говорит, грамоту знают, а розгу любят больше грамоты. Набор по осени, как уговорено.

– А про швейное я не спрашиваю.

– И не спрашивайте, – Михаил Игнатьевич вздохнул с чувством. – Там без нас тесно. Моя свояченица третью седмицу в очереди стоит. Со мной почти не разговаривает, будто это я очередь выдумал.

Варя спрятала улыбку в чашке. Про очередь она знала больше посадника, но Аглая Павловна учила не трясти чужим делом за столом.

Дверь грохнула. Петька влетел в горницу красный, хватая ртом воздух, и с порога начал руками, потому что слов пока не было.

– Сядь, – сказала Варя. – Выдохни. Теперь говори.

– На рядах!.. – Петька сглотнул. – Купец приезжий. Ходырев, с низовых городов. Встал с возами прямо в суконный ряд, на место, что за Лукичом расписано. Старшой ему говорит, уйди, место чужое. А он плотников согнал, своих людей поставил. Орёт – я товар вперёд всех привёз, значит, моё.

Михаил Игнатьевич отложил лист. Варя допила взвар, поставила чашку.

– Старшой за мной послал?

Петька замялся. Уши у него пошли цветом в утреннюю зарю, он посмотрел на Степаниду, будто та могла ответить за него.

– Слово в слово, – спокойно сказала Варя.

– Он сказал… – Петька зажмурился и выпалил: – С бабой рядиться не стану. Пусть посадник придёт. Или хозяин ихний, когда воротится. А девка пускай печатью своей в Слободке играется.

Стол затих. Сёмка с Федькой перестали жевать. Степанида медленно выпрямилась с кувшином, и по её лицу было видно, что низовому купцу лучше бы сегодня утонуть самому, по своей воле. От двери шевельнулся Угрюмый. Он стоял там с самого начала, подпирая плечом косяк, и до сих пор его было не слышно.

– Могу сходить, – сказал он. – Поговорить. По-слободски.

– Нет, – Варя взяла с блюда пирог, разломила. – Он мне целый нужен.

Угрюмый хмыкнул. Михаил Игнатьевич посмотрел на Варю внимательно, по-новому, как смотрят на знакомую реку, под которой вдруг угадали омут.

– Петя. Вернёшься на ряды, найдёшь старшого. Плотников с того места снять, пусть ставят навесы у северных ворот, работы им хватит. Купца не трогать. Торговать не мешать, худого слова не говорить. А к вечеру пригласи его в Ратушу. – Она подумала и добавила: – Вежливо пригласи. Скажи, Наместница просит пожаловать. Очень просит.

– А… всё? – не поверил Петька.

– Всё. Беги.

Петька исчез, только дверь качнулась. Михаил Игнатьевич собирал листы медленнее, чем нужно.

– Варвара Михайловна. Может, мне с ним до вечера… предварительно?

– Не надо предварительно, – Варя стряхнула крошки с ладоней и встала. – Пусть день поторгует. Посчитает барыши на чужом месте. Вечером и поговорим, про барыши я люблю.

Она оправила на поясе печать и пошла к дверям. У порога обернулась.

– Степанида, к обеду меня не ждите. У меня примерка у Аглаи Павловны.

Угрюмый отлепился от косяка и пошёл следом, и уже в сенях Варя услышала, как он тихо смеётся в бороду.

* * *

Возки стояли от самых ворот Модного Дома до угла, в два ряда. Кучера дремали на козлах, а у крыльца переминалась очередь из купчих, пёстрая, как гряда на ярмарке. Варю провели через заднее крыльцо. Угрюмый остался в передней, среди шуб и нетерпеливых женщин, и по его лицу было ясно, что низовой купец сегодня ещё дёшево отделался.

В примерочной пахло мелом и парфюмом. Марфа Ильинична ходила вокруг Вари с булавками во рту, поэтому разговаривала бровями, и брови у неё были выразительнее иного дьяка.

– Стой ровно, – Аглая Павловна сидела в кресле у окна, с листом на коленях. – Плечи. Подбородок. Вот так.

Платье было серое, как голубиное крыло, с узким рукавом. Варя повела плечом и поймала себя в зеркале. Из зеркала на неё смотрела незнакомая дорогая женщина, и Варя до сих пор каждый раз здоровалась с ней мысленно, как с чужой.

– Это из его листов? – спросила она.

– Седьмой фасон. – Аглая подняла рисунок к свету. Там было изображено углём, размашисто, с пометками на полях. – Рисовал твой боярин быстрее, чем Марфа шьёт. Девять листов оставил, десятый не дорисовал. Уехал.

Варя промолчала, расправляя рукав. Рукав в этом не нуждался.

– Первый фасон я выпустила недавно, – Аглая убрала лист в сундучок у кресла и повернула ключ. – Нынче его носит полгорода, кто успел. Кто не успел – стоит вон там, на крыльце. Второй выпущу, когда очередь начнёт скучать. Голодный покупатель щедрее сытого, запомни.

– А если прознают, что фасонов всего девять?

– Девочка. – Аглая посмотрела на неё с удовольствием, как смотрят на ученицу, задавшую правильный вопрос. – К зиме будет ещё двадцать. Он же вернётся.

Она сказала это спокойно, между делом. Марфа Ильинична вынула изо рта булавки и зачем-то стала перекладывать их в подушечку, по одной.

– К вечеру, слышала, в Ратуше представление, – продолжила Аглая тем же тоном. – Какой-то низовой гость целый день в слободке торгует на чужом месте и очень собой доволен. Весь Совет уже напрашивался поглядеть. Я сказала – пускают по приглашениям.

– Откуда вы…

– Город маленький. Слух бегает быстрее Петьки. – Аглая сложила руки на коленях. – Что с ним сделаешь?

– Посчитаю. – Варя повернулась перед зеркалом. – Он у Щуки барки нанимал, задаток давал за лабаз. Думает, приехал на пустое место, к девке с печатью. А приехал он в город, где каждая его полушка записана у трёх человек.

Аглая кивнула. Так она ставила отметки, и эта была высшей.

– Хорошо. Теперь сядь. Марфа, оставь нас.

Марфа Ильинична вышла с подушечкой, прикрыв дверь так бережно, будто та была из сахара. Варя села на скамейку, подобрав серый подол. Начало ей уже не нравилось.

– Вчера у меня был Жилин, – сказала Аглая. – Ростислав Митрич. Пил чай, хвалил погоду, полчаса ходил кругами, как кот у сметаны. Сватает за тебя сына.

В комнате стало тихо. Было слышно, как за стеной чей-то голос считает петли.

– Меня, – сказала Варя. Голос сел, она откашлялась. – Жилины. Меня.

– Тебя, девочка. Наместницу Слободки. – Аглая разглядывала её без улыбки. – Два года назад он бы тебя в сенях держал, пока жена платье выбирает. А теперь у него сын, и сын, между нами, не самый дурной. Тихий, грамотный, при отцовском деле. Ну?

И Варя почувствовала, как по щекам идёт тепло, поднимается к ушам, и ничего с этим было не сделать. Ей было лестно. Вот что было хуже всего, ей было по-настоящему лестно, впервые в жизни её сватали, сватал большой род, и внутри что-то глупо и радостно подпрыгнуло, как девчонка на ярмарке. Она это тепло поймала, рассмотрела и испугалась его.

– Вижу, – сказала Аглая мягче. – Не стыдись. Это тепло честное, просто глупое. Теперь слушай меня. Отказ – это блюдо. Подашь холодным – наживёшь врага в Совете. Подашь с поклоном – Жилин год будет хвастать, как его у Наместницы принимали. Ты не говоришь «нет». Ты говоришь, что честь велика, что род Жилиных ты высоко держишь, что без слова Александра Владимировича такие дела не решаются. Всё правда, заметь. Ни одного худого слова.

– А когда он вернётся? Что тогда говорить?

– Тогда и посмотрим, что ты захочешь сказать. – Аглая встала, подошла, поправила ей ворот одним точным движением. – Запомни главное, девочка. Сейчас они сватаются к печати. До тебя самой им дела нет, они тебя в лицо месяц назад не знали. Твоя забота – дожить до того, кто посватается к тебе без печати. Именно за тобой придёт.

Варя подняла голову. Тепло со щёк ушло разом, будто его сдуло.

– Вы что же… – она искала слова и злилась, что ищет. – Вы меня от него отводите? От Александра?

– Вот, – сказала Аглая с удовольствием. – Вот так и смотри на Жилина вечером. Половина дела сделана.

– Аглая Павловна!

– Сядь. – Она сама опустилась в кресло напротив, и голос у неё потеплел на один градус, ровно на сколько она умела. – Я не против твоего боярина, глупая. Такие, как он, родятся раз в сто лет. Я одного такого знала, мне хватило понять цену. – Она разгладила подол на колене. – Я против другого. Чтобы ты досталась ему, как изба по наследству. Потому что рядом стояла, потому что больше у тебя никого не было, потому что благодарная. Этого я не допущу, пока жива. Пусть и он к тебе сватается, как все. А ты – решай. Умеешь уже, я видела.

– А как я пойму… – Варя запнулась. – Которого?

– Поймёшь. – Аглая отвернулась к окну, и голос у неё стал ровнее обычного. – Я за свою жизнь поняла один раз. Хватило на двадцать лет вперёд.

Она постояла у окна, глядя на очередь внизу, потом обернулась, и Снежная Королева была уже на месте.

– Платье забираешь сегодня. В Ратушу пойдёшь в нём, серое прибавляет возраста и злости. И руки, Варвара. Руки на стол, не прятать. В них твоя сила.

* * *

К вечеру в Ратуше зажгли свечи, хотя за окнами ещё стояло серое весеннее небо. Варя пришла первой. Села за длинный стол под гербом, разложила бумаги по порядку, который продумала ещё днём, у Аглаи. Руки положила на столешницу, на виду.

Михаил Игнатьевич устроился по правую руку с чернильницей. На лавке у стены сидели двое из Совета, которые «случайно шли мимо»: Жилин при всей цепи, в парадном охабне, и Сомов, грустный, как осенняя муха. Сомов пришёл, потому что ждал беды. Он всегда её ждал, в этом было его счастье.

– Не к добру это, – сообщил он лавке. – Низовые наглеют. Помяните моё слово.

– Помянем, – согласился Жилин и стал смотреть на дверь.

Угрюмый открыл её ровно в срок. Ходырев вошёл широко, как входил, наверное, во все двери своей жизни. Был он грузный, борода веником, синий кафтан распахнут на груди. Он приготовился увидеть девку за прялкой. Зал его сбил. Он обвёл глазами стол, герб, посадника с пером, печать на серой ткани платья ему было не видно, зато видно было, что все здесь сидят, а стоять приготовлено ему. Он решил дожимать своё.

– Звала, хозяйка? – усмешка у него была во все зубы.

– Шапку, – сказала Варя.

– Чего?

– Шапку сними. В Ратуше перед печатью стоят простоволосыми. Порядок общий, он и для гостей писан.

Ходырев помедлил, прикидывая. Потом стянул шапку, смял в кулаке, и первая зарубка легла незаметно для него самого.

– Ермолай Ходырев, с низовых городов, – Варя взяла верхний лист. – Товар: железо полосовое, скобяной припас, три барки. Барки наняты у Щуки. Задаток дан за лабаз у пристани. Постой – на дворе у вдовы Акулины. Всё верно говорю?

Усмешка начала стоить Ходыреву труда. Он пожал плечами.

– Ну, верно. Торговый человек, не таюсь.

– Хорошо, что не таишься. – Варя отложила лист, взяла следующий. – Тогда и я не буду. В Копани за тобой вексель перед тамошней сотней. Потому ты и пришёл так нагло. Потому и место взял у самых ворот, чужое. Тебе распродаться надо быстро, Ермолай. Время твоё дорогое, дороже моего.

Стало тихо. Сомов перестал вздыхать. Ходырев смотрел на Варю, и по его лицу было видно, как внутри встаёт удивление, а потом опаска.

– Откуда… – начал он и осёкся.

– Город маленький, – сказала Варя. – Теперь о деле. Ты при въезде лист подписывал. Помнишь? Там, где старшой тебе ворота открывал.

– Подписывал какую-то… – он шевельнул пальцами. – Бумагу.

– Читать умеешь?

– Умею!

– А подписывать, выходит, не умеешь. – Варя произнесла это без яда, отчего вышло хуже всякого яда. На лавке тихо крякнул Жилин. – В том листе роспись мест и слово: кто встанет самовольно, платит за день вдвое против лучшей цены, а права на место лишается. Твоя подпись под этим стоит. Михаил Игнатьевич, покажите гостю его руку.

Посадник развернул лист через стол. Ходырев глянул на собственную подпись, размашистую, с хвостом, и побурел.

– Я к хозяину вашему приехал! – голос у него сорвался на пристанский. – К Веверину! Мужики в Копани говорили: там боярин дела ведёт, широкий человек, с ним столкуемся! А тут мне девка…

– Боярин, уезжая по Государеву указу, передал дела мне. – Варя накрыла печать ладонью. – И я стою перед тобой. Другого разговора в этом городе у тебя не будет, Ермолай. Ни у посадника, ни у Совета, ни у Щуки. Только здесь. Думай, с кем рядишься.

Ходырев думал. Было слышно, как потрескивает свеча, как за стеной сторож волочит по полу скамью. Шапка в его кулаке превратилась в жгут.

– Теперь слушай, как будет, – Варя убрала руку с печати. – За день на чужом месте платишь вдвое, серебром, сегодня. Деньги пойдут Лукичу, на чьём месте ты торговал его барыш. Сам встанешь у северных ворот, по общей росписи, место там есть. Железо твоё хорошее, его и от ворот разберут, город строится. А к открытию ярмарки, если распродашься чисто, поговорим о зимнем ряде. Мне в железном ряду постоянный человек нужен.

Он поднял голову. Этого он не ждал, и это добило его вернее штрафа.

– А не распродадусь?

– Распродашься. – Варя впервые за вечер улыбнулась, самым краем. – Я завтра старшому скажу, чтобы тебя в роспись на зиму записал. Купцы это увидят. К кому роспись вперёд на зиму, к тому и покупатель смелее идёт, сам знаешь.

Ходырев постоял ещё немного. Потом согнулся в поклоне.

– Прости, Варвара Михайловна. Дурака свалял с дороги.

– С дороги бывает, – сказала Варя. – Серебро занесёшь посаднику до темноты. Иди с Богом, Ермолай. Торгуй.

Дверь за ним закрылась. Угрюмый у косяка разглядывал собственные ногти с видом человека, которому опять не дали работы. Сомов обмахнулся платком.

– Это она у Веверина переняла, – шепнул он Жилину. – Один в один хватка.

– Дурень ты, Игнат, – Жилин смотрел на Варю через зал, задумчиво наматывая цепь на палец. – Веверин змей. С ним торговаться вообще страшно. Моргнуть не успеешь, как под его дудку пляшешь. А тут весы.

Он поднялся, одёрнул охабень и подошёл к столу, пока Михаил Игнатьевич пересыпал песком записи.

– Варвара Михайловна. Дозволь на днях зайти. Разговор есть… – он огладил бороду, – семейный, скажем так.

– Милости прошу, Ростислав Митрич, – ответила Варя ровно. – Чай у меня хороший.

Жилин поклонился и вышел довольный, а Варя сидела, держа руки на столе, и слушала себя. Утром от такого разговора у неё бы подпрыгнуло внутри. Сейчас там было спокойно. Она знала, зачем он придёт. Знала уже, что ответит. И только где-то глубоко, под самым спокойствием, шевельнулось что-то маленькое и спросило: а к тебе? Из-за тебя когда придут?

* * *

Домой она вернулась затемно. Угрюмый довёл до крыльца, буркнул своё «ну», что означало у него пожелание доброй ночи, и растворился в переулке. Дом спал. На столе под рушником стояла крынка молока с горбушкой.

Она прошла на второй этаж тихо, со свечой в руке. В кроватях сопели мальчишки, Федька во сне держал Сёмку за ухо, видно, горбушку так и не поделили. Маша спала в обнимку с куклой, а кукла смотрела в потолок строго, по-хозяйски. Аглая Павловна несла службу даже деревянная. Варя поправила сползшее одеяло и пошла к себе.

В своей комнате она села перед мутным зеркалом, вынула шпильки, расплела косу. Серое платье повесила бережно, расправив рукава, как учили. Потом сняла с пояса печать.

Серебро было тёплое, нагрелось за день у тела. Первые недели она, снимая печать по вечерам, всякий раз слышала площадь. Гул толпы, его голос поверх всего. Печать была тяжёлая первые три дня, он правду сказал. Его голос в ней жил дольше.

Варя положила серебро на стол и стала по привычке перебирать завтрашний день. Серебро от Ходырева записать в книгу. Старшому сказать про зимнюю роспись. Навесы у северных ворот. Жилину чай, да покрепче, разговор будет долгий. Она дошла до чая, потянулась загасить свечу – и замерла с поднятой рукой.

Утро. Каша, Петька, примерка, серый шёлк под булавками. Ратуша, свечи. Дорога домой через спящий город.

Весь день. От колодезного скрипа до этой свечи.

Она ни разу не вспомнила про него.

Варя медленно опустила руку. Взяла печать со стола, повертела, глядя, как бегает по серебру жёлтый свечной блик. Первый день за всё время с его отъезда. Голодной девчонкой в Слободке она думала про него, потому что он накормил. Потом думала, потому что рядом было тепло. Потом он уехал, а она продолжала думать каждый день, как дышала. И вот день прошёл целиком, полный до краёв, её собственный – а его в этом дне не было нигде.

Внутри стало просторно и страшно, как в доме, откуда вынесли мебель. То ли это была свобода. То ли она сегодня что-то предала, тихо, между делами, сама не заметив у какого порога.

Варя посидела ещё немного, держа печать в ладонях. Потом положила её на стол, ровно посередине, и задула свечу.

– Прости, – сказала она в темноту. И сама не знала, кому.

Глава 15

Ужин у Стрешневых всегда походил на малую ярмарку. Говорили все разом, слушали по очереди, а чаще никак. Дочка привычно устроилась так, чтобы видеть всех: батюшку во главе стола, матушку у блюда с пирогами, бабку у печного угла, где та сидела со своей миской и своим мнением.

Который день в доме жили одним словом. Веверин.

– … и встречу я его у ворот, с хлебом, – батюшка отложил ложку и приосанился. – И скажу: добро пожаловать, свет-государь Александр Владимирыч…

– Он боярин, – сказала матушка, не поднимая глаз от пирога. – Государь у нас один, и он к нам, слава Богу, не едет. Переучивай обратно.

– Я для почтения!

– Для почтения у тебя который день «свет-государь». Договоришься – заберут тебя за такое почтение, будем передачи возить.

Батюшка засопел и стал переучивать. По горнице поплыло «свет-боярин, свет-боярин», как молитва. Дочка прыснула в рукав. Ей было шестнадцать, и смешливость в ней сидела ближе к поверхности, чем почтение.

– А правда, что он один целый разбойный отряд побил? – спросила она. – Мне поповна сказывала, мол напали на Одоевских лихие люди, сто человек, а он их…

– Двадцать, – поправил батюшка со знанием дела. – Свояк писал, что двадцать.

– Сто! Поповне дьячок говорил, а дьячку – проезжий человек, который сам видел!

– Пока до нас доехало, стало сто, – матушка разрезала пирог. – К осени будет триста, и все с саблями. Слух что тесто, в дороге подходит.

– Ну сто не сто, – не сдался батюшка, – а варницу Одоевским он поставил, это верно. Соль, свояк пишет, вдвое подешевела. Вдвое! Понимать надо, какая это голова.

– Вот, – матушка отложила нож и посмотрела на мужа тем взглядом, от которого тот всегда делался меньше ростом. – Голова. Соль ставил, с лихими людьми воевал, полдержавы проехал. И теперь эта голова едет к нам. За травками. Ты сам-то веришь, Стрешнев?

– А за чем же ещё? – батюшка моргнул. – Писано же: по травяному делу…

– Мало ли что писано. Умный человек пишет одно, думает другое. Может, он под травки земли наши смотрит. Может, долю какую выдумал хитрую. Может…

– Может, невесту ищет! – выпалила дочка и сама испугалась, до того радостно это выскочило.

Стало тихо. Батюшка поперхнулся. Матушка медленно повернулась к дочери, и в её глазах уже считалось приданое, обозы и родство с половиной державы.

– А что, – сказала она совсем другим голосом. – Девка у нас справная…

– Дуры вы обе, – сказала бабка от печного угла.

Сказала она это буднично, не отрываясь от каши. Дочка закатила глаза. Сейчас начнётся.

– Матушка! – обиделся батюшка. – При дочери-то!

– А я при ней и говорю, пусть учится. – Бабка облизала ложку и ткнула ею в сторону стола. – Ты, Стрешнев, третий. Расшаркался – свет-боярин, свет-боярин. Эта в женихи его записала, не спросивши. Эта подвох ищет, где не клали. А человек вам русским языком отписал: еду по травяному делу.

– Так то ж для вежливости пишут…

– Для вежливости кланяются. А пишут для дела. – Бабка поднялась. Была она маленькая, сухая, и оказалась почему-то выше всех сидящих. – Сказал, за травами – значит, за травами. Стало быть, один он на всю державу и понял, что у вас тут под ногами растёт. Вы-то за всю жизнь не поняли.

– Да что там понимать, маменька, – дочка не удержалась. – Трава и трава. Сено.

Говорить этого не стоило. Бабка повернулась к ней всем корпусом.

– Сено, – повторила она. – Ну да. А с этого сена твой батюшка дом поставил, тебя одел и приданое тебе копит. Которое ты сейчас боярину столичному сватала, не жуя.

– Я не сватала!..

– Утром опять простынешь перед зеркалом в одной рубахе – столичную из себя строить, – бабка уже шла к дверям, и спорить с её спиной было бесполезно. – А столичные, к слову, травами и лечатся. Моими.

У дверей она остановилась, оглядела притихший стол и подвела итог:

– Сидите, репетируйте. Свет-бояре.

Дверь стукнула. Семья помолчала, сколько могла, то есть недолго.

– Характер, – вздохнул батюшка с уважением.

– В тебя, – сказала матушка.

– Она же моя мать, как в меня?

– А вот так. Наоборот оно не передаётся.

Батюшка подумал над этим, ничего не понял и вернулся к главному:

– Так. Ещё раз. Встречаю у ворот, с хлебом. Добро пожаловать… свет… – он зажмурился от усердия, – … Александр Владимирыч, боярин!

– К утру выучит, – сказала матушка дочери.

Дочка кивнула и подпёрла щёку ладонью. За окном стояли сушильни, за сушильнями темнел бор, и всё это она видела каждый день шестнадцать лет подряд. А где-то за бором лежала дорога, и по этой дороге сюда уже ехала, пылила, приближалась настоящая столичная жизнь. С боярином-франтом, про которого рассказывают сказки. С барышнями, которые знают, что нынче носят. С разговорами, в которых не будет ни сена, ни удоев, ни бабкиных поучений.

Два дня. Ну, может, три.

Она бы и одну ночь не спала, да молодость взяла своё – уснула, едва легла, и снилась ей столица, в которой она ни разу не была.

Добираться оказалось недалеко: сразу за их бором начиналась площадь, и она ничуть этому не удивилась. Столица была огромная, как три ярмарки разом. Терема стояли рядами, точь-в-точь амбары, только в лентах. По мостовой гуляли дамы, павами, под ручку с кавалерами, и на всех платьях пышнели рукава – такие же, как у поповны, только шёлковые. Она глянула на себя и успокоилась. На ней были такие же, значит, одета по моде.

Где-то играла музыка. Гусляры были ярмарочные, дед Кузьма с внуками, но в парче, и оттого звучали по-столичному.

А потом толпа расступилась.

– Веверин, – зашелестело над площадью. – Веверин, Веверин…

Он шёл прямо к ней, через всю столицу, в белом кафтане с серебром. Лицом боярин вышел в соседского Прошку, но во сне это было правильно и даже прекрасно, потому что никого красивее Прошки она в жизни не видала, а Веверину красивым быть полагалось по чину.

Боярин остановился в шаге, снял шапку и поклонился. Ей. При всех. Поповна в толпе лопалась от зависти.

– Сударыня, – сказал Веверин, беря её за руку. – Я объехал полдержавы. Я искал вас.

Сердце у неё поднялось куда-то к ушам и застучало там.

– Позвольте просить вашей…

– Руки? – выдохнула она.

– Травы, – сказал Веверин с глубоким чувством. – Мне сказывали, у вас лучшее сено в державе.

И вся столица – дамы, кавалеры, гусляры с дедом Кузьмой, сама поповна – разом поклонилась ей в пояс и грянула хором, торжественно, как на молебне:

– Се-но! Се-но! Се-но!

Гусляры ударили плясовую. Кавалеры пошли вприсядку. Веверин с прошкиным лицом смотрел на неё сияя, будто подарил невесть что, а она стояла посреди ликующей столицы и кричала, срывая голос:

– Это не сено! Это травы лечебные, тридцать сборов, по срокам брано!..

Голос был почему-то бабкин. Её никто не слушал. Столица плясала и пела про сено.

Петух заорал, кажется, прямо в ухо.

Она села на постели, хватая воздух. За окном стояло серое утро, рубаха прилипла к спине, внизу уже гремела вёдрами дворня. Сердце колотилось от обиды, как после настоящего бесчестья.

Она полежала, отдышалась и принялась толковать. Сваха говорила: если во сне руку просят – то к сватовству, вернее некуда. А руку просили, это она помнила твёрдо. Остальное… Она повертела остальное так и сяк, подумала и решила про сено не вспоминать. Мало ли что в хороший сон налетит лишнего.

К сватовству, определила она окончательно и пошла выбирать платье.

* * *

К завтраку выяснилось, что в доме объявлена война. Командовала матушка.

– Столичный гость, – объявила она дворне, выстроенной у крыльца, как войско. – У них там духи, помады, всё такое. А у нас чем пахнет?

– Хорошо у нас пахнет, – обиделась старшая работница.

– Сеном у нас пахнет! Весь дом травой провонял, от погреба до конька. Чтоб к завтрему духу сенного не было. Полы скоблить, стены мыть, бабушкины веники – на дальний чердак, все до единого.

Дворня перекрестилась и пошла воевать.

До обеда дом стоял в пару, как баня. Скоблили полы, тёрли лавки с дресвой, мыли даже те углы, которых, по мнению дочки, в доме раньше вовсе не было. Бабкины пучки снимали с сеней осторожно, как осиные гнёзда, и уносили на чердак целыми охапками. Зверобой, мята, душица, ещё сто трав, которым дочка не знала имени, – всё поехало наверх, подальше от столичного носа.

К обеду пучки поехали обратно.

Первой это заметила дочка. Она шла через сени с платьем в руках и упёрлась лбом в душицу, которая с утра была казнена и сослана. Душица висела на старом месте, свежепривязанная. Рядом висела мята. У мяты стояла бабка и невозмутимо прилаживала третий пучок.

– Бабушка! Матушка же велела…

– Велела, – согласилась бабка, не оборачиваясь. – Она в этом доме велит. А я развешиваю. У всякого своё дело, так и живём.

К полднику война шла уже в открытую. Дворня таскала пучки на чердак, бабка снимала их с чердака, и травы ходили по дому туда-сюда. Девки запутались, какая власть нынче главнее, и на всякий случай кланялись обеим. Матушка держалась долго, до самого вечера, а вечером нашла бабку в чулане. Бабка сидела верхом на кованом сундуке, куда снесли последние, самые ценные связки, и лущила семечки.

– Матушка. Отдайте травы.

– Через мой труп, – мирно сказала бабка и сплюнула шелуху.

На том фронте и замерло.

А на дворе тем временем шла своя баталия. Батюшка готовил встречу и дошёл в приготовлениях до того, что ему понадобился живой Веверин, для упражнения. За Веверина посадили конюха.

Конюх был мужик честный, широкий и к боярской доле не готовый. Его усадили на лавку под берёзой, надели на него батину праздничную шапку и велели сидеть вельможей. Конюх сидел, потел и смотрел на хозяина с тоской утопающего.

Батюшка отошёл к воротам, взял с рушника каравай, выдохнул и пошёл навстречу торжественным шагом.

– Добро пожаловать в дом наш, свет-боярин Александр Владимирыч! – пропел он с поклоном. – Уж не побрезгуй хлебом нашим…

– Ну, здорово, коли не шутишь, – сказал конюх.

– Да что ж ты!.. – батюшка выпрямился. – Ты боярин или кто⁈ Боярин так не скажет! Боярин скажет… ну… этак вот… благостно!

– А чего он скажет?

– Ну… «Благодарствую, хозяин. Дом твой обилен, жена твоя мудра…»

Конюх сосредоточился. По лбу его пошли борозды, как по весенней пашне.

– Благодарствую, – выдавил он. – Дом твой… обилен. Жена твоя… – тут он потерял нить и закончил своими словами: – Жена твоя тоже ничего.

С крыльца, где стояла матушка, донёсся странный звук. Матушка смотрела на учение давно, с лицом человека, который заплатил за представление и намерен досмотреть.

– Сызнова, – простонал батюшка. – От ворот.

Пошли сызнова. На пятом заходе конюх выучился говорить «благодарствую» без запинки, но стал вставать и кланяться первым, чего боярину не полагалось. На седьмом – остался сидеть, но от усердия снял шапку перед хозяином. На девятом мимо проходила бабка с охапкой мяты. Она остановилась, оглядела конюха в боярской шапке, батюшку с караваем, всю картину целиком.

– Похож, – признала она. – Только умнее.

И пошла себе в чулан, а батюшка ещё долго стоял посреди двора и шевелил губами, считая, кого из двоих она имела в виду.

Дочка в этих войнах не участвовала. У неё шло своё приготовление, тайное и главное. За день она перемерила все три платья, которые уездная портниха шила ей «по-столичному», со слов проезжих. Голубое полнило. Зелёное было хорошо, но в нём она венчалась бы разве что с попом – такой на нём был глухой ворот. Оставалось алое, с лентами, от которого поповна на Троицу чуть не удавилась от зависти. Она надела его, повернулась перед зеркалом так, этак, вспомнила сон, руку, «я искал вас» – и щёки у неё загорелись сами собой.

– К гостям, что ли, готовишься? – спросила матушка от двери. Вошла она, по своему обыкновению, без стука и стояла там, похоже, давно.

– К гостям, – независимо сказала дочка.

– Ну-ну. – Матушка оглядела алое платье, ленты, горящие щёки. Глаза у неё сузились в две счётные щёлочки, как у купца над весами. – Красно больно. Для травяного-то торга.

– А чем плохо?

– Ничем, – матушка уже выходила. – Хорошо даже. Перед сном только проветрись, невеста. А то спеклась вся.

Дочка швырнула в закрывшуюся дверь поясом. Дверь не обиделась.

Вечером дом затих, вымытый до сияния, выученный, готовый. Батюшка бубнил во сне «благодарствую». Дворня спала вполглаза, как перед сенокосом. А ночью по дому тихо прошла бабка, и к утру из каждого угла снова пахло мятой, душицей и всеми ста травами, у которых дочка не знала имён.

Матушка утром встала, повела носом, дошла до сеней. Постояла под пучками, помолчала.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю