Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
– Нет, государь. Мы переключили с него внимание.
– Ну-ка.
– Смотри, как оно есть. – Александр загнул палец. – Соседи пшеницу нам как не возили, так и не возят, запрет стоит по сей день. Своей пшеницы у нас – вот этот клин и ещё крохи по уезду. Больше нет нигде. Зерна с прошлого года не прибавилось ни на мешок.
– Это я знаю и без тебя.
– Знаешь. А теперь – чего не видно из столицы. Белый хлеб у нас ела только знать. Мужику он без надобности, у мужика рожь. Стало быть, и роптала на нехватку одна знать, зато роптала она тебе в уши, государь, и, как мы оба знаем, ропщущая знать самая опасная. Вот с этим мы и работали. Той капли муки, что есть, на всех бояр всё равно не хватало. Тогда мы взяли эту каплю и сделали из неё не хлеб, а диковину. Крупчатка вчетверо дороже простого помола, её мало, её не достать, за ней запись. И погляди, что сталось. Боярин, у которого прежде на столе был просто белый каравай, нынче ставит крупчатый – и гордится. А у которого крупчатого нет, тот молчит про нехватку, потому что стыдно сознаться, что не достал. Про запрет соседский в столице заговорят вполовину тише. Пшеницы не прибавилось ни зерна, а ропот сошёл. Мы не вылечили болезнь, государь. Мы дали больному сладкого и выиграли время.
Всеволод помолчал, перекатывая услышанное.
– А время тебе на что?
– На посев. – Александр кивнул за тын. – Лечится всё только им, потому что это единственная пшеница, что родится на нашей земле и не вымерзает. Этой осенью часть урожая идёт в семена. А сейчас, весной сеем втрое, здесь и по соседним уездам. Уже к осени своя пшеница стоит по всему северу, и соседский запрет можно вешать на стену, в рамочку. А дальше уже мы к ним поедем. С крупчаткой, которую умеем одни, с макаронами из неё же. Они нам зерно возить отказались – мы им муку возить станем. За их же серебро.
– То есть нынче твоя крупчатка – повязка на рану, – медленно сказал Всеволод, – а поле – лекарство.
– Так, государь. И повязка, и товар, и ширма – всё в одном мешке. Но без поля это просто красивая ширма, рано или поздно из-за неё понесёт голодом.
– Чего тебе надо?
– Земли под пшеницу и чем больше, тем лучше. И серебро для крестьян, чтобы они сажали ее и нам возили.
– Будут тебе земли, и серебро будет, – сказал Всеволод. – Фролу отпишу государев заказ на семенное зерно по твёрдой цене, пусть первым делом расширяет клин.
Колонна вытягивалась за ворота. Впереди вяземские, за ними подвода, где старики уже снова спорили о песчанике, следом владычники Саввы, ровные и тёмные, как частокол.
За воротами дорога пошла вдоль клина. Пшеница пробивалась еще молодая, и Всеволод ехал и думал, что держава, в сущности, вот она. Не в столице, не в грамотах с печатями. В этом поле, в починенном колесе, в мальчишках, которые считают на пальцах и перебивают друг друга. Отмыть её от гнили он не успеет, жизни не хватит. А эти – успеют. Эти, пожалуй, успеют.
Мысль про пустой дом шевельнулась на дне. Кому оставить. Всеволод не стал гнать её, как гнал всегда. Он посмотрел вперёд, где над колонной горела на солнце рыжая непокрытая макушка, и впервые за много лет оставил эту дверь приоткрытой.
На повороте, где дорога уходила от колычевской межи, на тыну висел мальчонка. Лет шести, босой, в отцовской шапке по самые брови. Он глазел на колонну, разинув рот, потом сорвал шапку и отчаянно замахал ею вслед, обеими руками, неизвестно кому. Просто мимо шла такая сила, такие кони, такой блеск.
Всеволод поднял руку и помахал в ответ.
Глава 13
В Замошье мы вернулись под вечер, и первым, что я услышал с дороги, был стук топоров.
Деревня не ждала нас сложа руки. На берегу уже белели свежим тёсом три пары новых козел, мужики таскали доски к жёлобу, а дед, едва слезши с кобылы, с ходу устроил разнос за неправильно пиленный паз. Я постоял, послушал. Разнос был справедливый, паз и правда никуда не годился, но главное было в другом. Деревня, которую душили и топили, стучала топорами и ругалась о пазах. Живая. С такими можно было затевать то, что я задумал ещё по дороге, между усадьбой и домом.
А задумал я много, потому что времени у нас не было совсем. Весна шла. Каждый день, пока семена лежали в сусеках, а не в земле, осенью обернётся пустым сусеком, и этой простой мысли предстояло дойти до целого уезда. Но сперва – колесо.
Чинили его миром, два дня, и эти два дня я вспоминаю до сих пор.
Работали все. Дружинники и монахи таскали брёвна наравне с мужиками, Лоренцо колдовал над новыми ковшами, выпросив у деда лучший нож, девчонки с бабами кормили эту ораву с трёх костров. Даже Фрол, которому я велел сидеть над книгами, к полудню не выдержал, вылез и встал к козлам. А на второй день я поймал картину, ради которой стоило прожить оба этих дня.
Сева таскал лежни.
В простой рубахе, подпоясанный чужим кушаком, он на пару с каким-то мужиком заводил под козлы тяжеленную лесину, и Данила, царь и бог всех здешних работ, командовал им, не чинясь:
– Служивый! Комель заводи, комель, куда тонкий суёшь! Во-от. Ай, добро. – Данила оглядел его с ног до головы и припечатал: – Ладный ты мужик, служивый, даром что при сабле. Шёл бы к нам в артель, толк бы вышел.
– Подумаю, – серьёзно пообещал Сева.
Я отвернулся и минуты две увлечённо рассматривал ковш. В артель его. Толк бы вышел. Доживу до седин – буду рассказывать внукам, да не поверят.
К исходу второго дня колесо пошло. Дед поднял заслон, вода легла в новый жёлоб, ковши приняли, и мельница загудела своим прежним ровным гудом, от которого у половины деревни разом отпустило плечи. Дед постоял у воротка, послушал этот гуд, как слушают дыхание выздоровевшего, и сказал только:
– Бодрее прежнего.
Тем же вечером я собрал малый круг. Дед, Корней с рукой на перевязи, двое остальных колычевских мельников, прибывших по фролову слову, Тимка и Фрол с книгами. Разговор у нас был такой, что мельники сперва решили, будто я их разыгрываю.
– Крупчатка – товар знатный, – говорил я им, – но её всегда будет капля, пшеницы-то мало. А теперь скажите мне, чего в державе немерено?
– Ржи, – пожал плечами Корней. – Так её завсегда немерено, кто ж её…
– А тимкина наука к ржи прикладывается точно так же, как к пшенице. Смолоть тонко, просеять через частое сито, убрать всё грубое. Выйдет мука светлая, лёгкая, какой из ржи никто сроду не видал. Хлеб из неё зовётся ситным, и это будет хлеб для тех, кому до крупчатки не дотянуться, а простой обойной уже зазорно. Для купца, для посадского, для справного мужика по праздникам. Таких людей в державе в сто раз больше, чем бояр. Считайте сами: ржи – море, едоков – тьма, а молоть её по-новому умеем пока только мы.
Мельники считали. Я видел по лицам, как у них внутри щёлкают костяшки, и как до каждого по очереди доходит, что им тут предлагают. Неделю назад они готовились к войне за помольцев, к голодным мельницам, к разорению. А им предлагали работу, которой хватит до смерти, и ещё внукам останется.
– Жернова под такое перетёсывать надо, – хрипло сказал наконец Корней. – Под тонкий размол другая насечка.
– Значит, перетешем, – сказал дед. Он уже всё посчитал раньше всех и теперь сидел довольный, как кот у сметаны. – Я покажу как.
Следующие два дня Тимка не отходил от печи.
Ситный надо было довести до ума: помол проверить, сито опять же, закваска, жар. Пробные ковриги он таскал на суд деревне, и деревня отнеслась к делу со всей ответственностью. К третьей пробе у поварни выстраивалась очередь из знатоков, каждый со своим веским мнением, а Гришка, самочинно произведённый в главные снимальщики проб, объелся до того, что на него жаловалась Марфа. Шестая коврига вышла такой, что очередь замолчала. Светлый, высокий, духовитый хлеб, с кисловатым ржаным норовом, но лёгкий, почти как пшеничный. Дед отрезал ломоть, пожевал, посмотрел на Тимку из-под бровей-стрех.
– По батюшке, говоришь, мука звать будет, – проворчал он. – Богатая у тебя семья выходит, Тимофей. Что ни месяц, то новая дочка.
А нарочные уже скакали по уезду.
Я разослал их ещё в первый день, с дороги: всем старостам, во все городки, всем купцам, кто пожелает, – через три дня большой сход в Замошье, говорить будем про зерно, про серебро и про то, как жить дальше. Отдельно, с поклоном, – мельникам соседних уездов: приезжайте, не пожалеете. Молва, я знал, доскачет быстрее нарочных. После войны за мельницу, после спущенного пруда и колычевского разгрома, о котором уезд уже шептался, на такой сход съедутся даже глухие.
К вечеру третьего дня подводы потянулись загодя, и на бугре у амбара мужики сколачивали помост. Я стоял у окна дедовой избы, смотрел на огни чужих костров по берегу и прикидывал завтрашнее. Завтра мне предстояло продать уезду будущее за одну речь и один ломоть хлеба.
Торговаться я любил с детства.
* * *
Такого схода уезд не видел никогда, и я говорю это не для красного словца.
К утру бугор у амбара было не узнать. Подводы стояли от заставы до самой мельницы, в три ряда, и между ними ходили, здоровались, спорили и глазели человек, пожалуй, четыреста. Старосты со всех окрестных деревень, целыми делегациями, с сыновьями и писарями. Купцы из уездного городка, во главе с Силантием, который держался так, будто сход придумал лично он. Куприян Фомич, прикативший затемно, чтобы занять место поближе. Мельники, наши и чужие, сбившиеся в отдельную кучку у жёлоба, где они с утра уже успели переругаться о насечке жерновов. А по краям толпы стояли люди вовсе незнакомые, из соседних уездов, прискакавшие на одну только молву. Молва у нас нынче работала лучше любого глашатая.
К полудню бугор устоялся.
Перед помостом мужики ещё с утра положили на чурбаки доски, и на них степенно, по старшинству, расселись старосты со стариками. Купцы устроились сбоку своим табором, Силантий притащил из возка собственное кресло с подушкой и восседал в нём, как воевода на смотру. Мельники сбились в кучку у жёлоба и даже сейчас вполголоса доругивались о насечке. Бабы встали широким полукругом позади, детвора усыпала амбарную крышу и заборы, а Сенька занял свою ветлу, по праву старожила. Дружинники стояли по краям редко, спокойно, никому не мешая, и оттого их замечали все.
Я поднялся на помост, и бугор затих.
– Здравствуйте, люди.
– И тебе поздорову… – вразнобой отозвались лавки, настороженно.
– Знакомиться будем. Мастера моего вы уже знаете. – Я указал вниз, где у помоста стоял Тимка, и по рядам прокатилось оживление. – Тимофей. Это он поставил деревне помол. Это его муку купцы рвут из рук, записываясь за месяц вперёд. А я – тот, кто его сюда прислал. Зовут меня Александр Веверин, и прислал я его от организации, которая называется Синдикат.
– А что за Синдикат-то⁈ – выкрикнули из купеческого табора. – Слыхать – слыхали, кажный день слышим! А что оно такое есть – поди знай!
– Вот и спросили, спасибо. – Я подождал, пока уляжется смешок. – Синдикат – это собрание родов, где каждый род делает свое дело. Как вот муку, например. Слово держим железно. Кто внутри – тому подмога всем весом: серебром, наукой, защитой. Кто слово порушил – с тем больше не торгует никто из наших, а наших уже пол-державы. А глава Синдиката это я.
Лавки молчали, переваривая.
– А чтоб не на слово верить, глядите на дела. Соль по зиме почём брали, помните? А сейчас почём? Вдвое дешевле. Это мы сделали. Крупчатая мука, про которую весь уезд гудит, – это мы. Теперь Синдикат пришёл к вам. За зерном.
– Вот ты, отец, – я нашёл глазами кряжистого старосту в первом ряду, – сколько пшеницы сеешь?
Староста опешил, но ответил степенно:
– Полдесятины, кормилец. Боле не сеем.
– А почему? Земля у вас под неё добрая, лучшая в державе.
– Так куда её? – Староста развёл руками, и по толпе прокатился согласный гул. – Себе на праздники смолоть, вот и вся ей дорога. Повезёшь продавать – за неё дают как за рожь, возни же вдвое. Кому она нужна-то?
– Мне, – сказал я. – Мне нужна. Вся.
И стало тихо так, что было слышно, как под бугром работает колесо.
– Теперь слушайте, как будет устроено, и передайте тем, кто не приехал. – Я говорил медленно, чтобы доходило до последних рядов. – Первое. Синдикат отныне скупает зерно. Пшеницу – всю, сколько привезёте, по твёрдой цене, вдвое против ржаной. Рожь – тоже брать будем. Цены объявлены, записаны и до осени не сдвинутся ни на полушку, хоть потоп, хоть сухмень. Не надо больше думать, куда девать урожай. Привёз, взвесил на клеймёных весах, получил серебро, поехал домой.
Толпа загудела, ещё не веря.
– Второе. Кто хочет молоть своё – мельницы берут зерно в помол за плату, в очередь по записи. Что замошинская, что верхняя, что обе колычевские, порядок на всех один.
– Это что ж, – крикнули из купеческой кучки, – колычевские мельницы теперь тоже по записи⁈
– Все по записи, – сказал я. – Третье, самое главное. Посевная уходит, а пшеницы мне надо много. Сам я столько не посею, у меня рук не хватит. Зато руки есть у вас. Поэтому всякому, кто этой весной возьмётся сеять пшеницу сверх своего, Синдикат даёт семена в долг и серебро в рост – на работников, лошадь, и всё что потребно.
Вот тут гул смолк. Слово «в рост» легло на толпу, как туча на покос. Я этого ждал.
– Ну, чего притихли? – спросил я. – Говорите. Тут все свои.
Вперёд протолкался седой староста с палкой, из дальних, судя по пыльным сапогам.
– Ты не серчай, кормилец, – сказал он твёрдо, – а только знаем мы это «в рост». Сперва серебро, посля недород, а посля землица твоя тю-тю, и сам ты у доброго человека в вечных должниках. Повидали. Чем твой рост от того отличен?
– Всем, – сказал я. – Слушай и считай со мной, отец. Рост – десятая часть, не выше, и записана в бумаге, которую ты подпишешь. Расчёт осенью, зерном по той самой твёрдой цене, что я объявил. Теперь главное. Случится недород, град, беда – долг не растёт и земля твоя не при чём. Переносим на следующий год, и всё. Мне не нужна твоя земля, отец. Мне нужно, чтобы на ней росла пшеница, а она растёт у тебя, не у меня. Отбирать у пахаря землю – это как резать лошадь, на которой возишь. Один раз сытно, потом ходи пешком.
Староста думал. Вся толпа смотрела.
– А сеять-то её как, пшеницу твою? – спросил он наконец совсем другим голосом. – Мы боле ржицу привыкши…
– А вот на это есть наука, и её вам дадут даром. – Я кивнул на мельничную кучку. – Люди колычевские, люди замошинские, кто пшеницу растил, – научат. Семя дадим здешнее, привычное, оно морозов не боится. И последнее, чтоб вы понимали, с кем дело имеете.
Я поднял грамоту. Печать на ней была видна, я думаю, с дальних подвод, потому что такие печати в уезде видели раз в жизни, на податных листах.
– Государев заказ. Казна покупает у нас семенное зерно для всей державы, по твёрдой цене. Так что серебро, которое я вам даю, – оно не только моё. Сейте, люди. Это нынче дело государево.
Над бугром стоял уже не гул, а шум, и в нём увязали последние сомнения. Пора было подавать главное блюдо. Я махнул рукой, и от поварни пошли девчонки с корзинами, а за ними Гришка, торжественный, как на крестном ходе, с первой ковригой на рушнике.
– А теперь угощайтесь, – сказал я. – Хлеб новый, зовётся ситный. Попробуйте и скажите мне, из чего он.
Ковриги резали прямо на помосте, ломти пошли по рукам, по рядам, в глубину толпы. Бугор жевал. Я стоял и смотрел, как по лицам расползается одно и то же выражение, которое я к тому времени видел, но налюбоваться всё не мог.
– Пшеничный… – неуверенно сказал кто-то. – Не… Погоди. А чего ж он с кислинкой?..
– Ржаной это! – вдруг ахнул давешний седой староста и поднял свой ломоть над головой, как находку. – Мужики! Ржаной он! Вот те крест, ржица наша, я её с закрытыми глазами!..
Что было дальше, описать трудно. Ломти рассматривали на свет. Ломти нюхали. Ломтями тыкали друг в друга, крича «а я что говорю!». Силантий протолкался к самому помосту, дожёвывая на ходу, и заорал снизу, что записывается на ситный первым, тут же, сей секунд, и чтоб при свидетелях. Куприян Фомич орал, что первым был он ещё на крупчатке, и это традиция.
Я дал им накричаться. Потом поднял руку.
– Молоть по-новому будут все мельницы уезда, – сказал я. – Из вашей ржи, люди. А чтобы всё это работало, когда я уеду, оставляю вам двоих своих людей, и слушайте внимательно, потому что их слово – моё слово.
Я кивнул, и они поднялись на помост. Оба бледные, каждый по-своему.
– Тимофей. Мастер-мельник Синдиката. Вся наука помола, все мельницы, крупчатка и ситный – его рука. Вы его знаете.
Тимку знали. По бугру покатилось доброе, по задним рядам кто-то свистнул с одобрением, и бабы у поварни заулыбались.
– Фрол Акимович Колычев. Эмиссар Синдиката по всему уезду. Скупка, ссуды, записи, споры – к нему. Он будет вести все дела здесь без меня.
Вот тут по толпе прошло недоброе, с задних рядов зароптало – колычевского имени уезд наелся за эту весну досыта. Фрол стоял прямо, но я видел, чего ему это стоило.
И тогда на помост по приступкам, поднялся Корней.
Он встал рядом с Фролом, поднял перевязанную руку, чтоб видели все, и сказал в толпу громко:
– Руку мне резал не этот. Этот – той же ночью прискакал нас спасать, а после брёвна таскал со всеми, покуда не падал. Я, Корней, за него говорю. А кому моего слова мало, тот пусть подойдёт и скажет мне это в глаза.
Желающих сказать Корнею в глаза не нашлось. Ропот осел, как пыль после подводы.
К столу под навесом, где Фрол разложил свои книги, очередь выстроилась раньше, чем я сошёл с помоста. К темноте в списках стояло сорок дворов на семена, одиннадцать купцов на ситный и три мельника из чужих уездов, приехавшие поглядеть, а записавшиеся «на науку». Фрол писал, не разгибаясь, при трёх свечах, и рука у него к ночи дрожала.
Я забрал у него перо силой.
– Будет. Завтра допишешь.
Он поднял на меня красные, шалые, счастливые глаза.
– Сорок дворов, – сказал он. – За один день. Александр, ты понимаешь? У батюшки за лучший год двадцать два помольных договора было. Я считал, я же всё всегда считал. Сорок. За день.
– К осени будет четыреста, – сказал я. – Пошли ужинать.
* * *
Вечером у котла остались только свои.
Чужие подводы разъехались ещё засветло, бугор опустел. Тимка сварил на всех щей, густых, с разварной говядиной, и орава ела молча, потому что день выпил всех до донышка. Гришка уснул прямо с ложкой. Марфа забрала у него миску, накрыла его чьей-то свиткой, и никто даже не пошутил, сил не было.
Я дождался, пока котёл опустеет, и начал раздачу.
– Тим. Тебе – мельницы. Все четыре, с наукой, с жерновами, с записью. Крупчатка и ситный должны идти ровно, без тебя и без меня. Сроку – три недели. Управишься?
– Управлюсь. – Тимка даже не задумался, он это считал уже сам. – На верхней насечку менять, на колычевских сита ставить. Три недели с запасом.
– А через три недели поедешь в Вольный Град. К Лоренцо, на фабрику. Мука у него будет, а вот человека, который её понимает, нет.
Лоренцо просиял так, что у костра стало светлее.
– Фрателло! – Он сгрёб Тимку за плечи. – Я тебе покажу, что такое паста, настоящая, из твоей же муки! Мадонна, да мы с тобой…
– Да погоди ты со своей пастой, – проворчал дед, но ворчание вышло добродушное. – Три недели ещё мои.
– Кстати, о тебе, дед. – Я повернулся к нему. – Тимофей уедет, а наука останется. Кто за ней доглядит? Ты – старший мастер по всем мельницам уезда. Учи, проверяй, гоняй. Жалованье от Синдиката, как мастеру.
Дед пожевал губами. Поглядел на огонь, на Тимку, опять на огонь.
– Дожил, – сказал он наконец. – Жил мельником, а помирать буду начальством. Велика ты, Господи, и чудны дела твои.
– Отказываешься?
– Ещё чего, – с достоинством сказал дед.
Отсмеялись. Я повернулся к Фролу, и у костра само собой стало тише.
– Фрол Акимович. Твоё – всё остальное. Скупка, ссуды, семена, записи, споры. Сорок дворов у тебя уже есть, скоро будет вчетверо. Отчёт мне – каждые две седмицы, с гонцом, по всей форме: приход, расход, кто сеет, кто тянет. Дед при тебе глазами, ты при деде руками. Вопросы?
– Один. – Фрол смотрел в огонь. Потом поднял голову. – Дозволь мне жить здесь. В Замошье.
Никто не удивился, вот что было главное. Никто не спросил почему, не переглянулся, не хмыкнул. Все и так понимали, каково ему теперь под отцовской крышей, где в красном углу сидит молчащий человек, который знает то, чего знать нельзя. Пауза вышла не от удивления. Все просто ждали, кто ответит, потому что отвечать тут было не мне.
– У меня горница пустует, – сказал дед, глядя в костёр. – Наверху, над мучным ларём. Пыльно, зато счёты под рукой.
Фрол посмотрел на него и не нашёлся что сказать. Десять лет этот старик был его роду первым врагом. Три недели назад фролова вода душила это самое колесо.
– Я… благодарствую, Велислав…
– Велишка я, – отрезал дед. – Какой я тебе Велислав.
Вот так колычевский наследник получил угол над мучным ларём, и я мысленно поставил деду высший балл. Он разрулил лучше любой моей охранной грамоты. Уезд увидит, что фролов хлеб – дедов хлеб, и трогать его – трогать Велишку.
– Ну, раз пошла такая раздача… – звонко сказала Наташа.
Она поднялась от костра, отряхнула подол и объявила, глядя на меня в упор, как объявляют войну:
– Я остаюсь. При Лукерье Пахомовне, с Глашкой, всё честь по чести. Тимофею три недели ставить мельницы, а у него руки до сих пор ободранные, и ест он, когда вспомнит. За ним догляд нужен.
– Наташ… – Тимка стал цвета свёклы. – Я же сам…
– Молчи. – Кулачок примерился было к его груди, но при всех она сдержалась. – Сам он. Видели мы, как ты сам.
Я переглянулся с Ольгой. Ольга сделала невозмутимое лицо, из чего следовало, что заговор был составлен сильно заранее и Лукерья Пахомовна, скорее всего, уже готовила горницу. Марфа смотрела на Наташу с открытым восхищением.
– А через три недели, – как бы между прочим добавила Наташа, – мы едем в Вольный Град.
– Мы? – слабо переспросил Тимка.
– Мы, – отрезала она тоном, не предполагавшим прений, и села на место.
Лоренцо беззвучно зааплодировал. Дед крякнул с большим уважением. Я вспомнил одну макушку на серебряном рубле и подумал, что некоторым вещам в этом мире не нужен никакой Синдикат, они устраиваются сами и куда твёрже наших листов.
– Ну что ж, – сказал я, поднимаясь. – Все слоны розданы. Тогда последнее. Мы выезжаем завтра, с рассветом.
– Куда теперь? – спросил Тимка.
– К Стрешневу. Травы, ягоды, бальзамная. Дело стоит и ждёт, пока мы тут воюем. А время не ждёт. – Я оглядел их всех поверх костра. Мельника, который стал начальством. Наследника, который стал приказчиком. Мальчишку, который стал мастером, и девчонку, которая взяла его под догляд. – Работаем. У нас до сбора родов времени в обрез.
Над Замошьем стояла тёплая весенняя ночь. Пахло щами, свежим тёсом и рекой. Внизу ровно, по-доброму гудело колесо, и мне до смешного не хотелось никуда ехать. Я посидел ещё минуту. Потом пошёл собираться, потому что из всех, кто сидел у этого костра, кому-то одному полагалось помнить, что посевная – не только у пшеницы.
У меня тоже шла посевная. И полей впереди было ещё ой как много.




























