Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Глава 4
Разбудил Тимку не петух, а скрип.
Скрипело на угоре, скрипело у запруды, скрипело, кажется, по всей замошинской дороге разом. Он вышел на крыльцо с рубахой в руках – и застыл. Возы стояли от мельницы до поворота. Вчерашняя очередь против нынешней была так, детская игра, потому что за ночь к весам съехалась, похоже, половина волости, и хвост всё рос, потому что с угора, из рассветного тумана, выползали новые телеги.
– Это чего ж деется, – сказал за спиной дед Велишка. Он уже стоял одетый, расчёсанный на две стороны, и глядел на очередь из-под ладони. – Пекарь. Они чего, сдурели все?
– Они не сдурели, дед. – Тимка натянул рубаху. – Серебро наше по дворам звенит, такое не утаишь. Да вчерашнее ещё… Про вчерашнее к утру уже вся округа знает, к обеду весь уезд будет знать.
– Про что – про вчерашнее?
– Про то, как пекарь колычевского сынка с мужиками завернул. – Тимка усмехнулся без веселья. – Народ, дед, он знаешь какой. Он десять лет глядел, кто кого. А теперь едет поглядеть на тех, кто не согнулся. Ну и зерно заодно продать, раз уж приехал.
Дед хмыкнул, расправил плечи и пошёл к весам царствовать.
До полудня Тимка не присел ни разу, потому что лавина – она лавина и есть.
Мельница встала под воду с первым светом и молола без продыху. Обученные ребята менялись у засыпки, бурат пел не смолкая, и белый сусек приходилось выгребать каждый час. А выгребать было некуда. Дедова клеть захлебнулась ещё вчера к ночи, муку ссыпали в чувалы и ставили в сенях, в избе, под навесом на жердях. Вскоре стало ясно, что так дальше нельзя: белая мука – не репа, ей сырость смерть.
А потом лопнул мешок.
Данила подымал его на плечо, и старая дерюга поползла по шву. Добрых четверть мешка белой крупчатки плеснуло на утоптанную землю. Над двором встало белое облако – и такая тишина, что слышно стало воду на колесе. Данила стоял над просыпью с лицом человека, уронившего икону. А дед Велишка подошёл, поглядел вниз, и Тимка впервые увидел, как у деда трясутся брови.
– Под ноги, – выговорил дед страшным шёпотом. – Её. В землю…
– Дед. – Тимка взял его за плечо. – Это не Данила виноват. Это я виноват. Товар княжеский, а тара нищенская. Погоди серчать, сейчас чиниться будем.
Чинились на ходу, советом у весов, не останавливая очереди.
– Пахом Ерофеич. – Тимка загибал пальцы. – Запрягай сейчас же и езжай в уезд. Первое что нам надо это холст, весь, какой найдёшь. Хоть лавку выкупи, деньги дам. Второе: мешков готовых скупить, сколько есть у кого, – бери не глядя, если что дома перешьём. Третье: весы добрые и гирь верных, клеймёных. Наши весы для зерна хороши, а муку мы нынче меряем, прости господи, «мешок да полмешка», а мешки у всех разные. Куприяну вчера на глазок сыпали, а сегодня купцов будет толпа, и каждый начнёт…
Договорить он не успел, потому что с угора заорал дозорный пацанёнок, состоявший при мельнице на жаловании:
– Бри-ички-и! Две! Не, три-и! Куда прё… Дяденька, в очередь!
Куприян Фомич, как выяснилось к полудню, честно отработал своё «первый». Он не просто расхвастался – он при всём мучном ряду разломил калач и при всём же ряду побожился, что взял всю партию и задаток оставил. Ряд сделал выводы за одну ночь. Теперь в Замошье катили его соседи по ряду, кумовья и злейшие друзья – и каждый гнал лошадей, потому что боялся опоздать к дележу.
Первым во двор вкатился толстяк на бричке, и с ходу, поверх голов очереди, заорал:
– Хозяин кто⁈ Мне бы муки вашей, белой! Всю беру!
– И я всю! – Из второй брички уже лез сухой, с козлиной бородкой. – Ты, Силантий, погоди, я раньше выехал!..
– Кто раньше выехал, ты воронам расскажи! Я раньше приехал!..
Тимка дал им поораться – Сашка учил, что когда покупатели лаются за твой товар между собой, в торг не лезь, торг уже сделан, – и вышел вперёд только тогда, когда дошло до купеческих грудок.
– Тихо, гости дорогие. – Он поднял руку, и двор примолк. – Муки хватит всем. Но не сегодня. Сегодня готовой – сорок пудов, и из них двадцать не продаются вовсе. Будем молоть ещё и отдавать по готовности.
– Это как – не продаются⁈ – задохнулся толстяк. – Я с деньгами приехал! С живыми!
– А это, гость дорогой, доля Синдиката. – Тимка сказал это громко, на весь двор, потому что говорил всем, и очереди тоже. – Мы дело ведём под синдикатским листом, и Синдикат берёт своё первым. Из столицы за нашей мукой уже идёт казённый обоз. Придёт – а у меня для него пусто? Это мне не перед вами краснеть, это мне перед державой отвечать. Так что запоминайте порядок, он теперь всегда такой будет: Синдикату – первая доля. Остальное – вам, по очереди и по записи. Сейчас достану лист и запишу кто, откуда, сколько берёт и когда ему к нам за товаром.
И вот тут случилось то, ради чего Тимка это затеял. Слово «запись» ударило по купцам сильнее любой цены, потому что товар, к которому очередь на бумаге, дорожает в купеческой голове сам собой, без торга. Толстяк Силантий, минуту назад оравший про живые деньги, уже тянул шею через плечо сухого – поглядеть, каким по счёту тот записался, – и требовал вписать его на завтра, и задаток совал, не спрашивая цены.
– Цена-то какая хоть? – опомнился он, когда Тимка уже скрипел писалом.
– Вчетверо против простой, – сказал Тимка. – Как вчера была, так и завтра будет. У нас цена не пляшет.
– Эва как. Молодец, уважаю. Но всё равно грабёж, – привычно сказал Силантий и отсчитал задаток.
К вечеру у Тимки в сенях стоял ларец с задатками от пятерых купцов, а очередь возов рассосалась только к сумеркам. Тимка стоял посреди двора, глядел на чувалы с мукой под навесом, на гору высевок у стены, которая за день выросла ему по плечо и которую не взял никто, – и понимал, что завтра утром всё начнётся сызнова, только гуще.
Тесно. Со всех сторон тесно получалось. В клети тесно муке, в мешках тесно, в очереди тесно, высевкам тесно. Отец называл такое проблемами роста.
Думал он об этом весь день, урывками, между купцами и записью, а теперь двор опустел, и мысли можно было доложить до конца.
Сашка в такие дни гонял его одним вопросом. Когда в цеху запара и всё валится, не бегай быстрее, говорил он, а встань и найди, где течёт. Течёт всегда в двух-трёх местах, остальное брызги. Тимка встал у горы высевок и начал искать, где течёт у него.
С крышей было проще всего, тут и думать нечего. Мука ночует по сеням, а белой муке сырость смерть, стало быть, надо амбар, и ставить его на сухом бугре у дороги. Он ещё утром приметил, как там возам удобно разворачиваться. С тарой и мерой тоже ясно, день сам ткнул носом. Мешок при всех лопнул, купчина со своим мешком-телёнком полдня кровь пил, и выходило, что без единого мешка и клеймёных гирь торговля у них не торговля, а балаган. Труднее было с людьми. Рубить амбар и шить мешки даром никто не обязан, а за плату деревенские пойдут со скрипом, потому что брать деньги с соседей тут считалось стыдным. Тимка покрутил это так и сяк и нашёл слово, за которым стыд не живёт. Служба. Мужик за работу на соседа краснеет, а за службу державе спину держит прямо.
А дольше всего он простоял над высевками.
Гора выросла за день ему по плечо, и завтра вырастет вторая, но скотники брать её не спешили, сколько ни расписывай им привесы. Тимка их понимал. Он сам бы на их месте не поверил, потому что мужику слово – ветер, мужику показать надо. И тут, как нарочно, вспомнилось сашкино наставление с крыльца, перед самым отъездом, про упрямых мельников.
Ты приехал не спорить, ты приехал показать, сказал тогда Сашка. Поставь два хлеба рядом и уйди пить квас.
Со скотниками выходила та же наука, только хлебом тут был подсвинок. Купить своих, кормить высевками на виду у всей округи, и к осени пусть округа сама сравнит своего борова с их откормленным. Серебро на это лежало в сенях, но трогать его было боязно. А ну как падёж, а ну как не пойдёт привес, дед заест до костей, и перед Сашкой краснеть. Тимка пожевал губу и решил, что пробовать будет малым числом, с десяток голов. Малая проба дешевле большого спора.
Оставалось ещё что-то, краем, про сам бугор. Строить-то строят, а земля под бугром…
Додумать он не успел, потому что на угоре заскрипело. Пахом вернулся.
Холста он привёз целый тюк, готовых мешков три десятка, весы с клеймом и гири, за которые ручался уездный весовщик. Тимка оглядел добычу, кивнул и сказал то, что собирался сказать с полудня.
– Распрягай. Вечерять будем у тебя, и думать будем у тебя, потому что до завтра это всё не ждёт.
В избе собрались впятером, но Лукерья Пахомовна сперва накормила всех щами, потому что совет на пустое брюхо у неё в избе был делом невозможным.
Ели быстро. Даже дед, любивший за столом степенность, нынче работал ложкой по-молодому, и по этой общей спешке Тимка видел, что людей не надо раскачивать. День всех прокатил так, что каждый сам понимал, зачем позвали.
– Ну, – сказал Пахом, отставляя миску. – Сказывай, Тимофей. С чего начинать станем?
– С того, что завтра утром очередь встанет длиннее нынешней. – Тимка отодвинул огарок на середину стола. – Слух расходится кругами, как по воде, и каждый день будет шире. Это счастье, только счастье надо успевать разгребать. Я за день насчитал четыре узких места, и все четыре надо обговорить, чтобы завтра расшивать руками. Говорю по порядку, а вы меня бейте, где я в деле дурак.
– Побьём, – пообещал дед. – Говори.
– Первое. Мука лежит по сеням и под навесами, а ей нужна крыша. Амбар, большой, с настилом от земли, чтобы продувало понизу. Ставить начинаем завтра.
– На бугре, при дороге, – сказал Пахом сразу, потому что думал об этом, видать, с утра. – Сухое место, воз подогнать удобно, и от реки повыше.
– От реки повыше, это верно, – дед пожевал губами. – Только настил подымай на локоть, не меньше. Мука дышит, ей снизу воздух нужен. И щели в венцах не конопатить наглухо, пусть тянет.
– Вот ты и будешь принимать работу, раз понимаешь. Рубить – Данила десятником, людей сам наберёт. Плата подённая, деньгами, по субботам.
Данила заёрзал на лавке.
– Тимофей, это как же. За своё, за деревенское, да деньги брать. Мужики засмеют, скажут, Данила с соседей шкуру дерёт…
– А ты им объясни, что амбар не деревенский. – Тимка глядел на него спокойно. – Амбар синдикатский, под казённую муку, и рубишь ты его не соседу, а державе. Это служба, Данила. За службу платят везде, от гридня до писаря, и только дурак служит за спасибо. Кто засмеёт, пусть приходит ко мне, я ему посчитаю, сколько его смех стоит.
– Служба, – повторил Данила медленно. Слово было уважительное, и легло на душу как надо. – Ну, коли служба…
– Второе. Мешки и мера. – Тимка повернулся к Лукерье. – Холст приехал, и с завтрашнего дня нам нужна швейная артель, чтобы шить мешок единой меры. Возьмёшься собрать?
– Да хоть нынче кликну. – Лукерья даже руками всплеснула. – Шесть дворов сядут, не вставая. Токмо, Тимофей, плата бабам тоже пойдёт? А то мужикам, вишь, служба, а бабам, как всегда, спасибо?
– С мешка платить буду, сколько сшила, столько получила. И Марью-вдову к тебе старшей по знаку. Пусть на каждом мешке выводит углём колесо и колос, я ей покажу как. Товар наш должен иметь лицо, чтобы в столице спрашивали не белую муку, а ту, что с колесом.
– Ишь ты. – Дед хмыкнул в бороду. – Колесо и колос. Складно.
– Третье про меру. С завтрашнего дня продаём на вес и взвешиваем при купце. Пахом Ерофеич у весов старшим. А то нынче один купчина мне до вечера доказывал, что его мешок и есть правильная мера, а мешок у него, между прочим, с телёнка.
Посмеялись. Тимка переждал смех и выложил четвёртое, ради которого, по чести, и собирал совет.
– Теперь высевки. Гора у стены выросла мне по плечо за один день, а завтра будет две горы. Скотники брать не спешат, и я их понимаю. Кто им доказал, что с высевок скотина жиреет? Никто. Слово моё против их привычки, а привычка у мужика крепче железа.
– Так куда ж их? – Пахом нахмурился. – В реку не выкинешь, грех. Свиньям раздать задаром?
– Задаром у нас ничего не ходит. – Тимка качнул головой. – Сделаем так. Серебро у нас оборотное есть, задатки купеческие лежат. Берём часть и скупаем по дворам подсвинков, бычков тоже можно. Ставим свой скотный двор и кормим высевками, своих, на виду у всей округи. К осени наш подсвинок встанет против соседского, как боров против кошки, и доказывать больше ничего не придётся. Скотники сами приедут за высевками и в очередь встанут, как купцы за мукой. А мясо к осени Синдикат заберёт всё, у нас по росписи и бойни, и копчение.
Стало тихо. Дед смотрел на Тимку поверх огарка, с удивлением.
– Пекарь, – сказал он наконец. – Ты определись. Ты пекарь, мельник или свинарь?
– Я, дед, тот, кем отец мой меня учил быть. Хозяин дела. А у хозяина ничего не пропадает. Мельница каждый день сыплет высевки, и они у нас либо сгниют, либо мясом вырастут. Это те же жернова, только хрюкают.
Лукерья прыснула. Дед крякнул, подумал и развёл руками, что означало у него полную капитуляцию.
– Только вот что, Тимофей. – Пахом поскрёб бороду, и лицо у него стало осторожное. – Скотный двор, амбар твой на бугре. Это ж всё строения. А земля-то под ними чья? Деревня наша на колычевской земле сидит, спокон веку. Огород, изба, это наше, тягловое. А новый двор поставить, да ещё торговый… Тут, брат, спросить могут. И спросят, по нынешним-то делам, сам знаешь кто.
Вот он, настоящий вопрос вечера, и Тимка был рад, что его задал Пахом.
– Верно говоришь, Пахом Ерофеич. И потому завтра, как купцов отпустим, поедешь ты не за холстом, а в уезд, в управу, к писарю. Спросишь честь по чести, каков порядок найма земли под строение, что платится и кому, и какая бумага на то пишется. Деньги на бумагу дам. Воевать мы, может, и воюем, а бумага у нас будет чистая, чище ихней. Сашка так всегда делал. Когда на тебя идут с кривдой, твоя правда должна быть писана и припечатана.
– А коли Колычев землю не даст? – тихо спросил Данила.
– А это уже не Колычеву решать одному. – Тимка усмехнулся краем рта. – Он под Синдикатом, Данила. Он сам подписался, что синдикатскому делу на его земле быть. Вот и поглядим, чья бумага старше… Всё, мужики. По четырём местам прошли, теперь спать. Завтра у нас день длинный.
Расходились в темноте. Дед задержался на крыльце, поглядел на звёзды, на тёмную мельницу у воды, и сказал негромко, не то Тимке, не то себе.
– Двадцать лет изба моя стояла, как погост. А нынче гляди-ка. Совет у нас. Артель у нас. Свиньи, прости господи, у нас… – Он помолчал. – Шебутной ты, пекарь. В отца своего, видать.
– В него, – сказал Тимка. – Весь в него.
Глава 5
В уезд Фрол Акимович приехал по делам, которых никто не отменял.
Война войной, а торг торгом. Их обоз в мучном ряду ждали три лавки, у маслобойщика висел должок с зимы, а кожевник Гаврила второй месяц вилял с платой за помол. Фрол делал дела, как делал их всегда, – быстро, цепко, и без лишних слов. Кожевника он прижал к стенке за четверть часа, вытряс долг с довеском за просрочку и даже получил удовольствие, потому что хоть что-то в этом мире шло, как положено.
А потом он привёз муку в ряды, и удовольствие кончилось.
– Ты, Фрол Акимыч, не серчай, – лавочник Прохор мял шапку и глядел виновато, – только я нынче полный воз не возьму. Половину возьму. Ты ж слыхал, поди, чего деется. Белая мука объявилась, замошинская. Народ гудит, купцы туда, как на пожар, скачут. Силантий вчера воротился – хвастал на весь ряд, при мне горсть показывал. Через шёлк, говорит, сеяна, свет насквозь идёт… Моя-то торговля какая: пока про белую гудят, серую придержат брать, ждать будут. Ты бы скинул немного с пуда, а? По-соседски?
– По-соседски я тебе в прошлый неурожай отсрочку давал, – сказал Фрол. – Скинуть. Ишь.
Торговались они долго, со вкусом, и Фрол своё отжал почти всё, уступив четверть, потому что торговаться он умел лучше Прохора вдвое. Только радости в этом не было никакой. По всему ряду, у каждой лавки, он слышал про замошинскую – и берут же, аж дерутся! Толстый Силантий в дальнем конце ряда рассказывал кружку слушателей, какой он по счёту в записи, и врал, судя по роже, безбожно. А на Фрола оборачивались. Уважительно оборачивались, вот что было тошнее всего.
– Везучие вы, Колычевы, – позавидовал вслух старшина ряда, провожая его к возу. – Этакое чудо, да на вашей земле уродилось. Теперь, чай, озолотитесь всем родом?
– Наша земля, – согласился Фрол, улыбаясь ровно настолько, насколько требовалось. – Наше и чудо.
И поехал из рядов шагом, с прямой спиной, чувствуя, как под улыбкой застывает знакомая белая известь.
Хаять муку было нельзя, в том и капкан. Скажи он хоть слово – мука, мол, так себе, и дело тёмное, – слово это ударит не по щенку. Мука родилась на колычевской земле, на колычевской воде, и для всего уезда она чудо колычевское. Охаешь её – охаешь своё, а если завтра, Бог даст, дело перейдёт в правильные руки, то и товар свой будущий охаешь. Выходило, что Фролу Акимовичу полагалось ездить по рядам, слушать, как чужой пацан гремит на его земле, и кивать с гордым лицом. Кивать – и считать про себя убытки, потому что серая мука уже помягчела в цене, и это было только начало.
За уездной заставой он отпустил поводья и дал себе подумать зло, по-настоящему, как не позволял при людях.
Больше всего, если по-честному, он злился не на щенка, а на батюшку.
Кто его тянул в это дело? Сидели же, жили. Три мельницы есть, помол со всей волости, торг ровный, как хорошая дорога. Нет, поехал на Совет, послушал рыжего краснобая и подписал лист при пятнадцати родах. А подписал – так исполняй, это первое торговое правило, Фрол его выучил раньше грамоты. Взялся – вези. Не хочешь везти – не подписывай. Батюшка же сделал то, чего Фрол не простил бы ни одному купцу в уезде. Он подписал – и тут же, за своим столом, упёрся. Мельницы ломать не дам, жернова тесать не дам, а чтоб совсем смешно вышло, кинул посланнику дедову рухлядь. На, пробуй сказал, при сыновьях, с усмешечкой. Они со Степаном тогда, грех не признать, повеселились от души – да только они смеялись за компанию, а начал-то батюшка. Батюшка эту кашу заварил. А расхлёбывать теперь, выходит, Фролу, потому что батюшке про нынешний позор и сказать нельзя. Скажешь – вскроется всё, от первого разговора при весах до очереди с кошелём.
Про сам позор он старался не думать и всё равно думал.
Не про слова даже. Слова – пыль, он их наглотался за жизнь на любом торгу. Про то, как пацан пошёл на Кузьму и как Кузьма, который на спор подковы гнёт, сделал шаг назад. Такое не сыграешь. Фрол в людях ошибался редко и теперь честно записал в голове, что этот парень – опасен. С ножа кормленный оказалось не застольной байкой.
Стало быть, считаем заново, сказал он себе, и счёты в голове защёлкали.
Силой – нельзя. Вычёркиваем, и не потому даже, что при щенке железо вяземской выучки. Колычевы не тати лесные, роду триста лет, на роду ни одного разбоя, и пачкать род Фрол не собирался. Зерно перекрыть – поздно и глупо, потому что серебро живое по дворам звенит, мужики к нему дорогу протоптали, и кто теперь встанет на той дороге с запретом, тот для всей волости сволочь и душегуб. Это имя потом с рода не отмоешь. Купцов отвадить – чем? Словами против муки, которая сама за себя говорит? Смешно. Купец верит горсти и цене.
Выходило по всем строкам одно и то же. Открыто играть нельзя нигде: всюду либо убыток, либо позор рода, либо то и другое разом. А играть надо, потому что с каждым днём пацан врастает в землю глубже – амбар, слышно, рубит, зерно скупает, купцов в запись ставит. Ещё месяц, и его оттуда никаким словом не выковырнешь. И будет сидеть на колычевской земле чужое дело, богатое, громкое, и вся волость станет глядеть на него, а не на колычевский двор.
Задача, стало быть, такая – выжить малолетку тихо, без шума и без грязи на родовом имени. Лучше того – не выжить даже, а принудить. Пусть сам поймёт, что без Колычевых ему на этой земле не стоять, и придёт договариваться, и вот тогда Фрол Акимович продиктует условия. Наука с шелками переедет на правильные мельницы по доброму согласию, при свидетелях, комар носа не подточит. Нужен только правильный рычаг. Фрол перебирал строку за строкой и не находил.
Рычаг нашёлся сам, на переправе.
Кобылка вошла в брод. Высокая шла вода, полная, майская. Фрол глянул вниз привычным глазом и привычно же отметил, что река играет, значит мельницам добро.
И вдруг в голове повернулось.
Мельницам добро. А без воды мельнице смерть.
Он остановил кобылку посреди брода и сидел, слушая, как бежит под ним река. Бежала она из-за леса, с верхов. А на верхах, в двух верстах выше Замошья, стояла на этой самой реке колычевская мельница, и при ней запруда, и затворы, и мельник Корней, который кормится с батюшкиной руки. Щенка нельзя тронуть ни силой, ни словом. А воду – воду можно просто придержать. На своей запруде и для своей надобности. Лето впереди сухое, пруд копить – дело хозяйское, доброе. Кто попрекнёт? А колесо внизу встанет само и будет стоять, пока хозяин колеса не поймёт, чья вода его кормила.
Вот оно решение. Правильное и хозяйственное. И свернул с домашнего тракта на верхнюю дорогу, к мельнице Корнея.
* * *
Верхняя мельница стучала на всю реку.
Мельник Корней вышел навстречу, вытирая руки о белый от муки запон. Был он мужик основательный, лет пятидесяти, при трёх сыновьях. Фрола он уважал без страха, потому что хозяйский сын ни разу не обсчитал его и не наорал попусту, а такое мельники ценят выше ласки.
– Фрол Акимыч! Милости просим. С делом или проездом?
– С делом, Корней. Пройдёмся.
Они прошли к запруде. Пруд стоял полный, тёмный, и лишняя вода уходила через гребень весёлым языком. Фрол поглядел на этот язык, как на серебро, которое сыплется мимо сундука.
– Слыхал, чего в Замошье деется?
– Да как не слыхать. – Корней хмыкнул в бороду, осторожно, прощупывая, куда хозяйский сын повернёт. – Вся волость гудит. Белая мука, бают, через шёлк сеяна. Мужики возами туда зерно прут, деньгу живую дают… Чудно. Это что ж за мастер такой выискался, на велишкиной-то рухляди?
– Мастер знатный, врать не стану. – Фрол сказал это спокойно, и спокойствие далось ему дешевле, чем он ждал. – Только ты, Корней, не с того конца глядишь. Ты глядишь, как все, разинув рот. А ты своим концом погляди, мельницким. Этот мастер к нам ехал. По синдикатскому листу ему положено было наши мельницы поднимать. Твою, Корней, в первую голову, ты у нас старший. Тебе камни перебить под новый помол, тебя выучить, при тебе сита поставить. Твоя мельница должна была ту муку давать, Корней. Так на Совете писано было. А вышло как? Мастер поднял велишкину рухлядь, сидит там со своим Синдикатом и под себя гребёт. Купцы уже к нему в очередь записываются, слыхал? А теперь посчитай со мной, ты мужик с головой. Серая мука в уезде за одну седмицу на четверть помягчела. Я нынче сам возил, я знаю. Это чей хлеб дешевеет, Корней? Твой дешевеет и мой тоже. Помольцы как узнают дорогу в Замошье, так и повезут туда, где белая, а к тебе останутся ездить одни старики по привычке. Год пройдёт, и будет твоя мельница стоять, как велишкина десять лет стояла. Только Велишка один сидел, бобылём, а у тебя трое сыновей при камнях. Их куда? Да и мы по миру пойдем, потому что другие две мельницы тоже встанут.
Корней молчал. Весёлый язык воды через гребень шумел между ними, и мельник смотрел на эту воду уже без всякого веселья.
– Так, может… – он поскрёб бороду, – может, договориться с ним, Фрол Акимыч? Мастер-то, бают, молодой совсем. По-соседски бы, по-хорошему. Пусть и наши камни переберёт, раз обещано было.
– Ездил я по-хорошему. – Фрол усмехнулся одним углом рта, и усмешка вышла правдивой, потому что правда в этих словах была, только повёрнутая. – Третьего дня ездил, с поклоном. Так и так, говорю, проба удалась, честь тебе, переноси науку на большие мельницы, как уговорено. Знаешь, чего услышал? Хочешь муки – вставай в очередь. Это мне, Колычеву, на колычевской земле. – Он дал словам отлежаться. – Жёсткий он делец, Корней, вот что я тебе скажу. Молодой, да из ранних, слободской выучки. Своего не упустит, чужое приберёт и не поморщится. Нынче он на велишкиной сидит, завтра зерно всей волости под себя сгребёт, а послезавтра, помяни моё слово, и до мельниц дотянется. До твоей первой, ты ближе всех.
Он говорил и видел, как слова ложатся куда надо. Корней был мужик честный, но честность у мужика кончается там, где начинается страх за своих. А страх Фрол ему сейчас выложил добротный, со всех сторон обоснованный, и главное – ни в одном слове не соврал. Повернул только как надо.
– И чего ж теперь? – глухо спросил Корней.
– А теперь – хозяйство. – Фрол кивнул на затворы. – Лето сухим обещается. Приспусти затворы и копи пруд. Воду нам беречь надо.
Мельник поглядел на него. Он всё понял, конечно, потому что всю жизнь стоял на этой реке и знал её, как свою ладонь, и знал, что станет с нижним колесом, когда верхний пруд начнёт копить.
– Не по-людски это, Фрол Акимыч, – сказал он тихо. – По реке живём. Сосед соседу воду искони не запирал. Худая слава про такое ходит.
– А по-людски – это как? – Фрол не повысил голоса. – По-людски – это когда у тебя кусок изо рта тянут, а ты стоишь и кланяешься? Я ему худа не делаю, Корней. Я его за стол сажаю. Постоит у него колесо седмицу, остынет парень, посчитает – и сам приедет договариваться, по-доброму, как сразу надо было. Наука переедет на наши мельницы, как по листу положено. Тебе камни перебьют первому, сита поставят, и белую муку будешь давать ты, на законном месте. В гору пойдёшь, Корней. А велишкина рухлядь пусть мелет себе дальше, что намелет, никто у неё не отнимает. Вода только… вода нынче дорогая, потому надо придержать.
Корней стоял, мял запон и смотрел на пруд.
– Семеро у меня, – сказал он наконец, непонятно к чему, и Фрол понял, что дожал. – Ладно. Воля хозяйская… Одно скажи, Фрол Акимыч. Аким Захарыч про то знает? А то сушить соседей – дело памятное, с меня же потом и спросится.
– А ты думаешь, я по жаре для своего удовольствия езжу? – спросил Фрол, глядя ему в глаза.
И опять не соврал ни словом.
– Тогда вот ещё что. – Корней вздохнул, сдавшись окончательно. – Пруд у меня не бездонный. Я затворы придержу, да вода-то прибывает, май на дворе. Через край пойдёт, плотину лизать станет. Ночами сбрасывать придётся, хочешь не хочешь.
– Ночами и сбрасывай. – Фрол уже садился в седло. – Днём держи, ночью спускай, твоё мельницкое дело, тебе виднее. Батюшке я про усердие твоё скажу.
Затворы опускались тяжело, со скрипом, и вода под ними вспучилась, заворочалась и встала. Язык через гребень истончился до нитки. Фрол тронул кобылку и с угора оглянулся один раз.
Не война, повторил он себе. Просто вода. А вода ничья, покуда на твоей земле.
* * *
Дома Фрол расседлывал кобылку сам, как привык с мальчишества, и тут его Степан и подловил.
Брат вывернулся из-за угла конюшни, воровато оглянувшись на двор, и по этой оглядке Фрол сразу понял, что разговор будет не для батюшкиных ушей. Степан вторые сутки ходил, как квашня через край. Его распирало.
– Ну чего? – спросил он жарким шёпотом. – Чего делать-то будем, Фрол? Я ж видал, как ты оттуда воротился. Нас при смердах – носом в грязь, а мы терпим⁈ Вся волость уже языки чешет. Слободской, бают, колычевских с двора завернул, как собак… Давай я съезжу, а? Тихо, ночью, с Прошкой да с Косым. Рухлядь ихнюю по брёвнышку, шелка эти в реку, и пусть он потом мелет чем хочет!
– Съездит он. – Фрол снял седло, не оборачиваясь. – Ночью. С Косым. А к утру вся волость будет знать, чья работа, потому что Косой твой за чаркой родную мать продаст. И станут Колычевы по всему уезду татями ночными. Триста лет рода – псу под хвост, за одну твою ночь. Ты этого хочешь?
– А чего ты хочешь⁈ – Степана аж перекосило. – Сидеть да улыбаться, пока он на нашей земле жиреет?
Фрол повесил седло на жердь, обтёр руки и поглядел на брата. В полутьме конюшни Степан стоял красный, обиженный, большой, и жалко его было почти по-настоящему.
– Сделано уже всё, Стёпа, – сказал Фрол тихо. – Без тебя сделано.
– Чего… сделано? Чего ты сделал-то?
– А вот это не твоего ума. Меньше знаешь – честнее божишься. – Фрол взял его за плечо, по-братски, и плечо под рукой было каменное от злости. – Потерпи седмицу. Просто потерпи, ничего не делай и языком не мели. Через седмицу сам всё увидишь, и смеяться последними будем мы. Понял меня?
Степан сопел. В глазах у него, по-собачьи обиженных, толклось сразу всё: и злость на слободского, и вера старшему брату, и старая, с детства тянущаяся досада, что Фролу опять можно, а ему опять нельзя.
– Вечно ты так, – выговорил он наконец. – Сделано у него. А я, выходит, постой в сторонке, Стёпушка, не замарайся… Я ведь тоже Колычев, Фрол.
– Вот и будь Колычевым. – Фрол хлопнул его по плечу и пошёл к дому. – Колычевы ждать умеют.
У крыльца он оглянулся. Степан так и стоял у конюшни, тёмный в темноте, и смотрел он куда-то поверх крыш, в сторону замошинской дороги. Фролу на короткий миг сделалось не по себе, будто он оставил у конюшни не брата, а печь с незакрытой заслонкой.
Ничего, сказал он себе, поднимаясь на крыльцо. Подурится и остынет. Степан горяч, да отходчив, это у него с детства.




























