444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Передел (СИ) » Текст книги (страница 15)
Шеф с системой. Передел (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22

Игорь встал.

Поднимался он тяжело, в два приёма, через здоровую ногу. В тесной горнице этот подъём длился целую вечность, и всю эту вечность никто не проронил ни слова. Святозар смотрел на него от стола снизу вверх, не помогая и не торопя. Свечи клонили пламя, по стенам ходили тени. Макар сидел, вжавшись в лавку, и боялся дышать – он чуял, что сейчас решится всё, причём решаться оно будет без него. Наконец Игорь выпрямился в полный рост, под самую матицу. Постоял. Потом отставил палку к лавке.

– Дозволь сказать, княже. Раз мой черёд пришёл.

Святозар повёл ладонью: говори.

– Просить я не учён. – Слова выходили из него медленно, с усилием, как воз из весенней грязи. – У нас в роду просить никто не учён. С того, если по правде, все наши беды и начались. Зато я учён отвечать. Год мы платим тебе дань. Спроси у своего тиуна: просрочили мы хоть день? Недодали хоть полушку? – Он качнул головой. – А двор мой тем временем ест лебеду. Дети мои скребут миски пальцем и добавки не просят, потому что выучились уже – нет добавки. Я гляжу на это каждый день. И мы платим. Знаешь, почему платим, княже? Потому что слово дадено. – Он перевёл дыхание, грудь ходила трудно. – Так же будет и с твоей водой. Каждая тоня пойдёт в запись. Каждый хвост – в счёт. Какую долю назначишь, такая и ляжет – день в день. А выйдет недостача, сворует кто, махнёт мой мужик сетью на чужом плёсе – ты мужика не ищи. Спрашивай с меня. С меня одного. Слово даю. – Игорь помолчал и закончил совсем тихо: – Другого добра у Морозовых не осталось, ты сам знаешь. Всё продано, до дедовых портретов. Одно слово и есть непроданное. Его отдаю.

И он в пояс, медленно поклонился, с прямой спиной, и где-то в нём, в пояснице ли, в колене ли, отчётливо хрустнуло. Макар уставился в пол. Смотреть на этот поклон в упор было нельзя, как нельзя смотреть человеку в руки, когда он выкладывает на стол последнее.

Святозар молчал. Молчал он долго, нехорошо долго – Макар успел сосчитать до тридцати, сбиться, начать заново. Потом князь поднялся из-за стола и горница сразу сделалась ему мала. Плечи перекрыли окно, тень легла через весь стол, свечи шарахнулись.

– Сядь, Морозов, – сказал он. – Хрустишь.

Игорь сел. Святозар прошёлся от стола к окну, под ним охнули половицы.

– Про дань я знаю без тиуна. – Он стоял спиной, глядя в тёмное окно, где не было ничего, кроме отражённых свечей. – Я, веришь ли, весь год на вашу дань дивился. Всё ждал, когда сломаетесь. По осени ждал. По зиме думал: ну, теперь-то точно, зима голодного ломает, как лучину. Весной стал ваши обозы считать – везут. Двор голый, а обозы идут, день в день, полушка в полушку… – Он обернулся, и в лице его читалась досада пополам с уважением, как у человека, проигравшего спор, который сам с собой держал. – Я ведь, Морозов, по этой дани вас год читал. Как книгу. Лучше всякого лазутчика она мне про вас рассказывала… Ну, и лазутчики тоже рассказывали, чего уж. – Он неторопливо вернулся к столу. – Про вчерашнее я знаю. Про кулеш посреди твоего двора знаю. И про то, как наследник рода Морозовых таскал дрова к чужому котлу, а после наложил миску да понёс её отцу, который его за это с крыльца проклял. Глаза у меня везде, работа такая.

– Тогда ты знаешь всё, – ровно сказал Игорь.

– Тогда я знаю всё. – Святозар сел, положил на столешницу руки и сплёл пальцы. – Теперь слушайте оба, как оно будет. Доли с вашего лова мне не надо.

Макар моргнул. Ему показалось, что он ослышался.

– Княже, да как же… – Цифры у него в голове, любовно сложенные за ночь, посыпались, как посуда с полки. – Я ж считал: твоя вода – твоя доля, десятина со всякой тони, это ж самое малое…

– А вот так. – Святозар глянул на него с весёлой досадой, как на бойкого щенка, который тащит хозяину совсем не ту дичь. – Складно ты считал, поварёнок. Только не то. Ну сам подумай: на что мне ваша десятина? У меня сыр обозами ходит, казна от него трещит. Стану я у голодного двора плотву отбирать – велика прибыль, стыдно сказать. Я, малой, покупаю другое. – Он повернулся к Игорю, и голос его встал по-деловому. – Мы с его мастером – в одном деле. В большом деле, Морозов. Ему конца-краю пока не видно, и рук ему надо всё больше: что ни месяц, то новое – соль, мука, и совсем уж товары диковинные… Под это дело я и даю тебе воду. Под рост. Поднимешься за лето, откормишь двор, поставишь промысел на ноги – войдёшь в дело сам. Со своей рыбой. Со своим углём, с лесом, со всем, что у тебя там Макар насчитал. Вот тогда и сочтёмся. – Он откинулся, лавка скрипнула. – Мне, пойми, по соседству нищий род не нужен. Нищий – он с голодухи рано или поздно дурить начинает, уж я-то навидался. Мне нужен сосед при деле. Сытый сосед, которому есть что терять.

Макар сидел тихо-тихо. Что-то в этих словах было знакомое до дрожи – такое он слышал от мастера, тем же самым спокойным голосом, только слов тогда не понял до конца. Святозар будто подслушал.

– Мне это, к слову, его мастер и толковал. Ещё пол года назад, по горячему следу: врага, говорит, выгодней впрячь, чем добить. Мёртвый враг – яма в земле, а впряжённый – лошадь. – Князь усмехнулся в бороду. – Я тогда слушал вполуха. Больно был на вас зол, Морозов, не обессудь – было за что. А щенок его, гляди-ка: приехал да сделал.

– Так я ж не против! – встрял Макар, обрадованный, что гроза уходит.

Зря обрадовался.

– А ты вообще помолчи и слушай науку от князя. – Святозар навёл на него палец, и под этим пальцем Макару захотелось стать меньше ростом. – Ты имени его не взял. Дед у тебя, харчевня дедова – дело святое, не корю. Только ты, часом, не думаешь ли, что имени не взял – и спроса на тебе нет? – Князь наклонился через стол. – Так не бывает, малой. Кто их сюда привёл? Ты. Кто цепь эту выдумал – рыба, уголь, щепа? Ты. Вот ты за неё и в ответе. А через тебя – мастер твой, потому что ходишь ты по земле его именем, хоть на себе его и не носишь. Тебя по нему встречают, по нему тебе ворота отворяют, по нему я с тобой о серьёзном деле разговариваю. Случится по этой воде худое – недостача, кража, дурь какая, – я ведь не к Морозовым пойду, что мне с них взять. Я мастеру твоему отпишу: твой человек привёл, твой человек ручался, изволь ответить. Понял меня, нет?

Макар сглотнул. В горле было сухо, как в солонице. Вот, значит, как оно устроено, подумал он с тоскливой ясностью. Бери имя, не бери – спрос всё одно идёт по имени. От фамилии, выходит, не спрячешься за метрикой. Она тебя сама находит, когда припрёт. Думай, сказал мастер. Ох, думать теперь придётся по-новому.

– Понял, княже.

– Вот и славно. – Святозар хлопнул ладонью по столу, как печать поставил, и разом сделался громким, широким, хозяином. – Степан вам грамоту к свету справит, с печатью, честь по чести. Предъявите моему тиуну на Кривой косе, разъездам тоже, чтоб ни у кого вопросов не стало. Тони от Кривой косы до Гнилого плёса – ваши под лов, вода большая, на всех хватит. Выедете, как развиднеется. – Он поглядел на Игоря и помолчал. – Рыба идёт сейчас, Морозов. Каждый божий день она идёт мимо твоего голодного двора. Поспешай.

– Поспешу. – Игорь взял палку и встал – теперь в один приём, будто за вечер у него прибыло сил. У самой двери он всё же обернулся: – Что передать… – и осёкся на полуслове, сам поняв, что спрашивает лишнее.

– Отцу? – Святозар понял тоже. Он сидел у свечей и глядел мимо обоих, в тёмное окно, где плавали огоньки. – Ничего не передавай. Поклона он не примет, только хуже сделаешь. А злить его твоим языком я не хочу. У него, может, кроме злости, ничего уже и не осталось. Пусть греется об неё, коли так. – Он махнул рукой. – Ты просто работай, Игорь и мотай на ус науку. Сашка тебе не зря про гордыню говорил. Вижу, в прок пошло. Ступайте оба.

* * *

Степан Игнатьевич ждал их у ворот, хотя серый, зябкий рассвет, в петушиных криках с посада, только намечался. Старик стоял у створки, как стоял вчера посреди двора. Руки на поясе, глаза уже всё посчитали. Грамоту он подал Игорю – свёрнутую в трубку, тяжёлую от вислой печати на шнуре.

– Тиуна на Кривой косе Авдеем звать, – сказал он вместо прощания. – Мужик вредный, дотошный, зато не вор. Печать ему в руки не давай, из своих показывай. Он до чужих печатей жадный, потом не отберёшь. – Степан перевёл глаза на Макара, и в них мелькнуло что-то, похожее на улыбку, как блестит монетка на дне колодца. – А ты, стало быть, езжай да помни, чем поручился… Кулеш-то, говорят, и правда знатный.

– Приезжай – сварю, – брякнул Макар.

– А и приеду, – сказал Степан, и поди пойми, шутил он или обещал.

Ворота отворились. Игорь разобрал вожжи, глянул на светлеющее небо, на дорогу – и с этой минуты Макар своего возницу не узнавал.

Обратно они не ехали. Они летели. Телега гремела по сухому берегу, мешки прыгали, Нефёд цеплялся за борт и поминал всех святых вперемешку с ямами, дружинные еле держались следом. Игорь гнал, привстав на здоровой ноге, выжимая из обозных коней всё, что в тех было спрятано, и кони, чуя твёрдую руку, отдавали. Та же дорога, тот же бор и река внизу – а человек на передке был другой. Вчера по этой дороге ехал наказанный. Сегодня правил хозяин.

– Куда гонишь-то! – взвыл Нефёд на особо горячем ухабе. – Рассыплемся!

– Рыба идёт! – не оборачиваясь, гаркнул Игорь. Ветер рвал у него слова со рта. – Каждый час – возами! Мимо! Терпи, борода!

Макар лежал на мешках, держался за верёвку и ухмылялся во всю ширину лица. Князь науку ему всыпал добрую. Теперь ещё неделю обдумывать и переваривать.

По дороге Игорь успевал командовать: Жилятиных подмастерьев с посада – сегодня же за клёпку; мостки у Кривой косы гнилые, перестелить до вечера; невода на поветях, чинены по осени, баб с иглами – к старым неводам, едва приедем…

– Ты когда всё это обдумать успел? – крикнул Макар сквозь грохот.

– Год думал! – Игорь хлестнул вожжами. – Каждую ночь! Только воды не было!

К полудню из-за ельника встали родные башни. Воротный дед увидел телегу издали – и, видно, что-то такое было в том, как она шла, потому что ворота начали отворять до всякого окрика, а по двору уже бежали, стягиваясь к въезду бабы с огородов, кузнец с молотом в руке, малые горохом отовсюду.

Игорь осадил коней посреди двора. Встал на телеге в полный рост – без палки, держась за передок, – и поднял над головой грамоту. Вислая печать мотнулась на шнуре, поймала солнце.

– Вода наша! – Голос его прокатился по двору, отразился от стен. – От Кривой косы до Гнилого плёса – наша под лов! Княжье слово и вот печать!

Двор замер весь, а потом бабий голос где-то у поварни охнул, высоко, с надрывом, и двор взорвался. Кричали все сразу. Малые, ничего толком не поняв, орали громче всех.

– Тихо! – Игорь рубанул рукой, и двор послушался с полузвука. – Орать ночью будете! Рыба идёт сейчас! Мужики – невода с поветей, живо! Прелые – в сторону, чиненые – к воде! Бабы – ножи, корыта на мостки! Демидка, Сёмка – долблёнки смолить поздно, так вычерпывайте! Остальные – за мной, на косу! – Он обернулся к Макару, и глаза у него горели. – Ну, повар? Чего лежишь? Командуй своё!

– Моё – вечером, – ухмыльнулся Макар, слезая. – Вот притащите вы мне рыбу, тогда и моё.

Двор пришёл в движение. С поветей летели невода, разворачиваясь в пыльных облаках. Трое давешних мужиков бежали к реке первыми, и один на бегу крестился, не попадая рукой в плечо. Скрипели ворота, гремели корыта, ржал растревоженный конь.

И посреди всего этого грохота Макар один увидел то, что увидел.

На жилой половине, в тёмном верхнем окне, была приоткрыта ставня. На палец, не больше. Из щели не было видно ни лица, ни седой бороды – только сама щель, которой вчера не было, да слабый отблеск глаз в глубине.

Игорь тоже увидел. Он стоял у телеги с грамотой в опущенной руке и смотрел на ту ставню секунды три, целую вечность по нынешним временам. Потом повернулся и пошёл к реке, к мосткам, к орущему от счастья двору.

Ставню он оставил за спиной. Но грамоту, заметил Макар, нёс теперь так, чтобы из верхнего окна была видна печать.

* * *

На Кривой косе их уже ждали. У старой вешки, где кончалась соколовская межа, стоял мужичок в справном кафтане – сухонький, с книжицей на ремне через плечо, с таким лицом, будто у него с утра ныли все зубы. Тиун Авдей оказался точно таким, каким его обещал Степан.

Грамоту он читал долго. Он читал её всю, от первой строки до последней, шевеля губами, дважды возвращаясь к середине. Печать оглядел со всех сторон, понюхал зачем-то, попробовал шнур на потяг – Игорь, помня науку, держал грамоту из своих рук и не выпускал.

– От Кривой косы, значит, до Гнилого плёса, – изрёк Авдей с глубокой скорбью, будто зачитывал приговор себе самому. – Под лов. Роду Морозовых… Ну, раз князь решил – лови, род. Только у меня всё в книгу пойдёт, так и знайте. Всякий невод – в книгу. Я тут для порядку поставлен, а порядок…

– Пиши, – сказал Игорь. – Чем больше напишешь, тем нам лучше. Нам, дядя, твоя книга дороже твоей ласки.

Авдей поглядел на него снизу вверх, поморгал – такого ответа у него, видно, не водилось в запасе – и отошёл на бугорок, где и уселся со своей книжицей, как ворон на меже.

А на косе уже разворачивался невод.

Первыми к воде встали мужики, которых Макар в первый день видел на берегу с прутиками. Старшего звали Истомой, это Макар уже выучил. Истома взял крыло невода, зашёл по колено, по пояс – и остановился. Руки у него дрожали. Он стоял в своей реке, по своей воде, с неводом в руках, и не мог сделать шага, будто год запрета оброс вокруг него невидимым тыном.

– Чего встал⁈ – рявкнул с берега Игорь. – Рыба ждать будет⁈

– Года ждала, – хрипло сказал Истома. – Подождёт, чай, ещё чуток… – и пошёл, и повёл крыло, и вода пошла вокруг него кругами.

Заводили с долблёнки, широкой дугой, под самый свал глубины. Макар смотрел с мостков и видел, как поплавки на верхней подборе начали вздрагивать раньше, чем невод стянули в полукруг – рыба сама толкалась в дель, её было столько, что она не умещалась в собственной реке. А когда потянули…

– Хо-ду! Хо-ду, родимые, не пускай понизу!..

Невод шёл из воды, как живой. Он горбился, вскипал, рвался из рук. Мотня выперла из реки серебряным, бьющимся, слепящим горбом, и мужики, облепившие канаты, поехали сапогами по мокрому песку. Подбежали бабы, подбежали дружинные Жука, подбежал, придерживая книжицу, сам тиун Авдей – упёрся, покраснел, забыв про всю свою скорбь. Выволокли разом, навалясь миром, и на отмели ахнуло, заплескало, засверкало.

Рыбы было – страшно сказать. Язь лежал к язю, подлещик слоями. В гуще ворочались щуки, зубастые, как морозовский норов. Поверх всего прыгала и сыпалась белая мелочь. Малые завизжали и кинулись в это серебро руками, по локоть, бабы заголосили со смеху, а Истома стоял над мотнёй по колено в воде и смотрел, не шевелясь.

– Ну⁈ – крикнул ему с берега Игорь. – Дождалась рыба⁈

– Дождалась, – сказал Истома. Повернулся, и стало видно, что по лицу у него, по бороде, текут слёзы, которых он не замечает. – Вот же она, господи… Вот же она вся…

Второй заброс дал столько же. Третий – больше.

И вот тут настал макаров час. Потому что наловить – полдела, это он знал от деда твёрже всех заповедей: рыба прощает плохую снасть, но не прощает плохих рук после. Он взлетел на перевёрнутое корыто посреди мостков, сунул два пальца в рот и свистнул по-портовому – так, что на косе присели.

– Слушай сюда! Рыба пошла – теперь она моя, и порядок мой! – Он замахал руками, расставляя людей. – Крупную – сюда, на левые мостки! Бабы с ножами – по четверо в ряд: пластать, потрошить, жабры вон! Присолка – вон в тех корытах, соль у Нефёда под счёт, Нефёд – ты записываешь каждую горсть, это соль боровичская, я её роду в долг даю, под лов! Среднюю – на правые! Вялить будем: шест, рогожа, от мух высоко! Деды – на жерди, навесы вязать! А мелочь, – он обвёл глазами малых, облепленных чешуёй с головы до пят, – мелочь вся на берег, к большому костру! Мелочь нынче – наша! Мелочь мы, братцы, съедим!

Коса взревела и завертелась она, с удивлением отметил Макар, складно – двор, год просидевший без дела, изголодался по работе не меньше, чем по хлебу. Женщины встали к ножам рядами, чешуя полетела метелью. Деды вязали навесы, переругиваясь со смаком, с удовольствием, как ругаются только при любимом деле. Малые носились с корзинами, и даже Авдей на своём бугре строчил в книжицу с таким азартом, будто писал не счёт, а песню.

Игорь был везде. Он шёл вдоль мостков и за ним по косе тянулся порядок, как борозда за плугом. Тут велел перестелить доску, там переставил женщин ближе к воде, тут приструнил, там похвалил, одному кивнул – и человек рос на глазах от этого кивка. Двор слушался его с полуслова, с полувзгляда, и Макар, глядя на это, думал: вот оно, значит, как бывает. Год человек был обрубком при проигравшем роде. А сегодня с утра – наследник. Воду им вернули, да. Но воеводу этому берегу вернули тоже.

К закату мостки прогибались. Корыта с присолкой стояли полные, под навесами серебрились первые ряды вялки, а у большого костра высилась весёлая, рыжая в закатном свете, гора мелочи.

Макар оглядел её, засучил рукава и объявил на всю косу то, ради чего, по совести говоря, стоял весь этот день:

– Ну, морозовские! Тащи котлы. Теперь совсем моё.

* * *

К темноте весь берег был в кострах.

Их никто не считал, они зажигались сами, один от другого, как смех в большой артели. У каждого костра сидели свои, а над самым большим, посередине, царил Макар с котлом.

Уху он ставил тройную, по дедовой науке, и наука эта собрала вокруг котла молчаливый круг зрителей. Сперва в кипяток ушёл холщовый мешок с мелочью – со всей той весёлой плотвичьей сыпью, которую малые перетаскали с мостков. Мелочь разварилась в белую муть, отдала всё, что имела, и отправилась мешком вон, под общий вздох: добро ведь, зачем выкинул? Макар только палец поднял: терпи, народ. Во второй заклад пошёл подлещик – плотными рядами, с луковицами, с корешками, какие нашлись у ключницы. А уже в самую последнюю очередь, в золотой, играющий навар, легли куски щуки и язя – царские куски, каждый с ладонь.

– Теперь – головешку, – объявил Макар и, выхватив из костра обугленное полешко, на миг окунул его в котёл. Зашипело, пахнуло дымом. Круг ахнул.

– Это пошто ж? – не выдержал Истома.

– А это, дядя, чтоб уха дымом помнила, у какого костра родилась, – ухмыльнулся Макар. – Дедов секрет. Всё, снимай! Подходи со своей посудой, черпаю сам – у меня рука честная!

Рядом, на прогоревших углях, уже шкворчало второе угощение: рыба, пластанная по хребту, присоленная, прижатая камешками к горячим камням. Корка на ней бралась золотая, сок шипел, падая в угли, и дух над берегом стоял такой, что у самой воды сомлел тиун Авдей – пришёл с книжицей проверить вечерний счёт да так и остался сидеть с миской, позабыв в траве книжицу вместе со всей своей скорбью.

Двор ел.

Это был не вчерашний кулеш, съеденный торопливо, вполглаза на княжьи окна. Нынче ели неспешно, основательно, с разговорами – как едят своё, заработанное, с собственной воды. Ели и по второй, и по третьей, и Макар черпал, черпал, черпал, и рука у него не уставала нисколько. Дед-воротный, приняв миску, долго смотрел в неё, потом сказал куда-то в пар: «Царствие небесное бабке моей, вот бы поглядела…».

А потом над дальним костром, где сидели бабы, тихо-тихо завелась песня. Протяжная она пошла вполголоса, из тех, что поют над рекой спокон веку. Песню подхватил соседний костёр, за ним следующий. Громче она не стала. Она так и шла над берегом широкая, как сама вода, и Макар, разогнувшись над котлом, вдруг понял, что слышит этот двор поющим первый раз.

Игорь сидел у огня, вытянув негнущуюся ногу, с миской на колене. Макар подсел рядом, и какое-то время оба молчали – слушали песню, реку, стук ложек.

– Завтра чуть свет уйду, – сказал наконец Макар. – К Боровичским. Меня там ждут, да и цепь без Богдана не цепь: ваш посол да уголь – к его коптильням, иначе всё это, – он повёл ложкой вдоль берега, – так рыбой и останется. А надо, чтоб стало товаром.

– Угу. – Игорь глядел в огонь. – А Богдан, стало быть, узнает, с кем ты его повязал. – Он усмехнулся краем рта. – Хотел бы я поглядеть на его рожу. Мы с ним, малой, расстались нехорошо. Хуже некуда расстались.

– Знаю. Слыхал уже – от князей, с обеих сторон. – Макар пожал плечами. – Ничего. Рыба, Глебыч, она такая. Она про старые счёты не знает, она протухает одинаково, что у вепря, что у волка. Вот на этом и сговоримся.

Игорь хмыкнул. Помолчал, поворочал ложкой в миске.

– Дед твой, – сказал он вдруг. – Который харчевню держал. Добрый, выходит, мастер, раз такое вырастил.

– Добрый, – сказал Макар тихо.

– Повезло тебе с родом.

– У меня, Глебыч, родов два вышло. – Макар смотрел в огонь. – Один дедов. Другой – мастеров. Сижу вот, думаю, как их в одну метрику уместить.

– Уместишь. – Игорь поднялся, опёрся о палку. – Ты ж считать умеешь.

Он ушёл к дальним кострам – проверять навесы на ночь, расставлять сторожей к присолке, хозяйничать. А Макар остался у огня и видел, как от большого котла отделилась старая ключница. В руках она несла миску – он сам наливал в неё последней, верховой ухи, и сам, не говоря ни слова, выбрал в неё щучью спинку, самый царский кусок. Ключница пронесла миску через двор, мимо песни, мимо костров, к тёмной жилой половине. Поднялась на крыльцо. Поставила у запертой двери, поклонилась двери в пояс – и ушла, не оглянувшись.

Тёмное окно наверху не шелохнулось. Ставня стояла приоткрытой на палец, как днём.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю