444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Передел (СИ) » Текст книги (страница 12)
Шеф с системой. Передел (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Опора. – Рогволд попробовал слово на вкус. – А бояре что?

– Выдохнули, государь. Расправили плечи. Пишут, Щербатов после княжьего окрика прямо на глазах ожил и до вечера ходил гоголем.

– Ну разумеется, ожил. – Рогволд встал и прошёлся вдоль окна. – Их только что при всей думе разложили на столе, как сазана на разделку, а потом хозяин прикрикнул на повара – и сазан решил, что он всё ещё рыба в реке. Это был спектакль, Творимир. Князь с поваром разыграли его на два голоса, и рода купились, как дети на ярмарке. – Он остановился. – Я хочу знать об этих двоих всё. Что они едят, кому пишут, как делят деньги. Люди, которые так играют в четыре руки, либо срастаются насмерть, либо режут друг друга. Третьего у таких не бывает.

– Пока срастаются, государь.

– Пока. – Рогволд вернулся к столу. – Теперь обиженные. Перечисли мне их по степени обиды, и не спеши.

Творимир перечислил. Меркулов, самый крупный, дважды публично переигран, солеварня под Соляной Слудой стоит мёртвая, триста семей без дела. Щербатов, которого повар при думе ткнул носом в его же долговые сундуки, а после – в бороду. Ратмиров, у которого отняли любимую двадцатилетнюю тяжбу, посадив его с Голицыным в одну цепочку, как двух котов в мешок. Голицын, которому растолковали при всех, что его кузнец сбежит к повару за серебро и уважение. Карповы – эти молчали, но у молчания поморов своя цена.

– Хорошо, – сказал Рогволд, когда список кончился. – Теперь раскладываем товар по полкам. Меркулова не трогать.

– Он самый крупный, государь.

– Он самый считающий, потому и не трогать. – Рогволд загнул палец. – Такого не купишь обещанием, он попросит показать счёт, а счёт сейчас не в нашу пользу, потому что его соляное дело пострадало из-за нашей же блокады, и повар – единственный, кто предложил его мастерам работу. Меркулов будет ненавидеть повара и работать с ним, пока цифры сходятся. Полезешь к такому с посулами – он выслушает, промолчит и однажды продаст тебя тому, у кого предложение лучше. С ним говорить можно будет только тогда, когда мы сможем предложить ему выгоду. Дальше. Щербатов.

– Кричит громче всех.

– Кричащий дёшев. – Второй палец. – Щербатова не покупать – он и даром наш, его только греть. Пусть ему шепчут про честь рода, про то, как повар будет стоять с бритвой над его лицом при всей думе. Обида, Творимир, – единственный товар, который не надо возить через границу. Он производится на месте. Теперь Ратмиров.

Рогволд загнул третий палец и помолчал.

– А вот Ратмиров – наш. Весь, с потрохами. Сколько он должен нашим банкам, Милован?

Казначей назвал. Творимир, знавший цифру и так, всё равно повёл бровью.

– Столько, что его проще купить, чем рассчитать, я это говорил ещё тогда. – Рогволд кивнул своим мыслям. – Долг – раз. Перевоз – два: у него в руках речная переправа, то есть дверь в границе, которую мы сами же и заперли. Железо – три: его крицу мы скупали и теперь он без нашего торга задыхается. Этот человек создан для нас, осталось объяснить ему это так, чтобы он решил, будто додумался сам.

– И что мы ему объясним, государь? – Милован смотрел поверх книг. – Что ему делать-то? Спор он подписал, цепочку ему навязали, Тайный Приказ над душой.

Рогволд не ответил сразу. Он подошёл к карте и положил ладонь на верх её, туда, где между синих жил стояла северная столица.

– Мы объясним ему – и Щербатову, и всем, кто дозреет, – простую вещь, – сказал он. – Беда их Севера не в поваре. Повар – нож, а нож сам не режет. Беда в руке. Их князь держал бояр по одному и вдруг решил собрать их в горсть, под устав и под мужицкие послабления. Сегодня повар учит их, как говорить со своими кузнецами. Завтра князь спросит, зачем боярину дружина, когда есть государево войско. Послезавтра – зачем боярину вотчина, когда есть общее дело. – Он повернулся. – Уберут князя – и всё вернётся. Марка откроет границы в тот же день. Торговать будем только с ними, по старым ценам, со скидками за верность. Повара без княжьей руки они съедят сами и мы ещё поможем приправой.

В кабинете стало тихо. Милован осторожно спросил:

– Убрать князя… Государь, это ведь уже не торговля.

– Это самая старая торговля на свете, Милован. Престолами торговали, когда соли ещё не умели варить. – Рогволд сел. – Считай. Что нам стоит прикормить три рода: серебро малыми долями, соль, мука по тихим дорогам через ратмировский перевоз…

– Дёшево, государь. Против того, что мы теряем на блокаде в месяц, – почти даром. Только… – казначей замялся.

– Говори.

– Товар, государь. – Милован развёл руками. – Держава только оправляется и тут у трёх родов на столах – белая мука, в подвалах – соль, в сундуках – свежая монета нашей чеканки. Да их же первый приказчик выдаст, первый гость за столом заметит! Князь у них, судя по всему, не дурак, а повар и подавно. Они такую щедрость сложат два и два…

– … быстрее, чем обоз дойдёт до усадьбы, – закончил Рогволд. – Верно, Милован. Поэтому никакого товара. Пока – никакого. – Он взял со стола демидовскую грамоту, повертел и положил обратно. – Начнём с долгов: Ратмирову – отсрочка по векселям, с намёком, что для добрых друзей проценты умеют таять. Щербатову – шёпот и обида, это бесплатно. Остальным – твёрдое слово Марки, что граница откроется для тех, кто поможет ей открыться. А соль и мука поедут потом, когда начнётся, – когда будет уже неважно, кто что заметит.

Творимир слушал, наклонив голову, и по его незапоминающемуся лицу впервые за день прошло что-то похожее на удовлетворение.

– Складно, государь. Одного не хватает.

– Знаю, – сказал Рогволд. – Гонца. Слово Марки боярину не повезёт ни купец, ни лазутчик – к боярам в усадьбы ездят равные. Нужен человек с именем, северянин, свой им по крови и по обиде. А таких у нас…

– А вот тут, государь, – сказал Творимир, – у меня для вас кое-что есть. Я нашёл человечка. И человечек этот знает повара так, как не знает его никто по эту сторону границы.

Рогволд поднял бровь.

– Веди, – сказал он.

* * *

Привели его к вечеру, когда в кабинете зажгли свечи.

Рогволд ждал увидеть просителя и по первому взгляду понял, что ошибся наполовину. Вошедший был немолод, кафтан на нём сидел хороший, но ношеный, с чужого, пожалуй, плеча – а вот вошёл он так, как входят в собственную контору. Остановился где положено, поклонился ровно настолько, насколько кланяются государю чужой земли, не ниже, и выпрямился, расправив плечи. Привычка владеть городом держится в хребте дольше, чем серебро в сундуках.

– Еремей Захарович Белозеров, государь, – сказал Творимир от двери. – Вольный Град. Гильдия.

– Бывшая гильдия, – сказал Рогволд.

– Бывшая, – согласился Белозеров, и по тому, как ровно он это произнёс, стало ясно, сколько раз он повторял это слово про себя, прежде чем научился выговаривать его вслух не дёргаясь.

Рогволд разглядывал его не торопясь, как разглядывал всё, что собирался купить. Мешки под глазами. Руки ухоженные, но с заусенцами – человек грыз ногти. Пару месяцев в Марке, доложил Творимир. Приплыл сам, на купеческой барке, среди мешков с пенькой, выкупив место остатками того, что сумел вывезти. Бывший хозяин города ехал пассажиром при чужом грузе. Такое не прощают.

– Садись, – сказал Рогволд. – В ногах у нас правды не ищут, у нас её ищут в бумагах. Вина?

– Не пью, государь. – Белозеров сел, тяжело, но прямо. – С зимы не пью. В моём положении начнёшь – не остановишься.

Разумный ответ. Рогволд отметил его в уме со знаком плюс и начал с главного, без разгона:

– Расскажи мне про повара.

И Белозеров рассказал.

Говорил он долго, и Рогволд не перебивал, потому что такого товара ему ещё не привозили. Донесения Хрипунова были взглядом с улицы – этот человек видел повара изнутри, с первого дня, с лотка. Как пришёл в город оборванный мальчишка с учеником и попросил у гильдии дозволения на лавку, и как ему, по заведённому порядку, намекнули на рекомендации и мзду. Как мальчишка вместо поклона встал с пирожками на улице. Как его давили, как давили в этом городе всех, кто шёл против гильдии. Отобрали припасы, тележку, место, всё, под самую ярмарку, чтоб помнил. И как потом, шаг за шагом, этот мальчишка съел сначала улицу, потом ряды, потом харчевни, потом саму гильдию, а под конец – съел и княжью милость, которой гильдия держалась.

– Я его трижды хоронил, государь, – сказал Белозеров. Голос у него к концу рассказа сел. – У меня в руках были деньги, люди, печать посадника, Ревизор Тайного Приказа за плечом. А у него – лоток, щенки беспризорные да девка-сирота на хозяйстве. И всякий раз выходило так, что хоронили меня. Я до сих пор не знаю, как он это делает. Знаю одно: пока ты меришь его как купца или как боярина – ты уже проиграл. Он не купец и не боярин. Он всё просчитывает наперёд, будто завтрашний день уже видел. Змеюка, а не человек.

– А отчего же ты проиграл, Белозеров? – спросил Рогволд. – Только не рассказывай мне про колдовство и про то, что чернь взбесилась. Это рассказывают дураки, а дурак мне не нужен.

Белозеров молчал долго. Было видно, как в нём борются два ответа – привычный, удобный, и другой, который он осознал со временем.

– Оттого, что я его не просчитал, – сказал он наконец. – Я давил всех одним прессом, и пресс работал. Я и его давил прессом, а надо было думать. Каждый раз, когда я забирал у него что-то, он из этого делал товар. Я отобрал лавку – он выдумал лотки. Я закрыл ему ряды – он выдумал доставку по домам. Я поднял на него город – он накормил город, и город стал его. Я был для него как… – Белозеров поискал слово и усмехнулся криво, – дрожжи.

Рогволд посмотрел на Творимира. Творимир у двери еле заметно наклонил голову, как бы говоря: вот поэтому, государь, я его и придержал.

– Хорошо, – сказал Рогволд. – Теперь слушай меня, Белозеров, и считай, раз ты выучился считать. Мне не нужна твоя месть. Месть – товар гнилой, с ним в лавку не пускают, потому что человек, который мстит, лжёт хозяину и гибнет сам, по дороге прихватывая дело. Если ты пришёл за местью – вот дверь, я дам тебе денег на обратную барку, и разойдёмся добром.

Белозеров не шевельнулся.

– А если я пришёл не за местью?

– Тогда скажи, за чем.

– За своим местом. – Он подался вперёд, и в глазах его, тусклых весь вечер, зажглось наконец то, ради чего Рогволд вёл этот разговор. – Я не хочу его крови, государь, бог с ней, с кровью. Я хочу обратно своё. Я двадцать лет строил, я знаю там каждую подворотню, каждый причал, каждого купца с его долгами и каждого боярина с его спесью. Это всё ещё моё знание, даже если город уже не мой. Купи его, пока даю дёшево.

Вот теперь разговор пошёл по-настоящему, и Рогволд сел удобнее.

– Условия такие. – Он говорил размеренно. – Здесь, в Марке, ты получаешь дом, содержание и торговое дело – не милостыню, а дело, какое потянешь. Это задаток. Дальше работа. Ты поедешь на Север. Не в Вольный Град – туда тебе рано, – по усадьбам. К Щербатову. К Ратмирову, который должен моим банкам больше, чем стоит сам. К тем, кого повар при всей думе унижал. Ты для них свой, потому что северянин, боярского корня, битый тем же поваром. Тебя пустят на порог и будут слушать, потому что ты – живая картинка того, что их ждёт.

– И что я им повезу?

– Слово. – Рогволд взял со стола демидовскую грамоту и повертел её в пальцах. – Ты скажешь, что беда не в поваре, а в руке, которая повара направляет. Уберут руку – граница откроется в тот же день. Торговать Марка будет только с ними, по старым ценам, со скидками за дружбу, а повара без князя вы потом сами уберёте. Серебра и товара сейчас не обещай никому, запомни это крепко. В голодной державе сытый боярин заметен, как пожар ночью. Ратмирову можешь намекнуть, что векселя для добрых друзей умеют терять проценты. Остальным просто лей в уши страх.

– А мне? – спросил Белозеров. – Когда рука будет убрана и граница открыта. Что мне?

– А тебе – Вольный Град, – сказал Рогволд. – Станешь торговым представителем Марки на Севере. С моей грамотой, с моими деньгами за спиной и с правом первой руки на всё, что пойдёт через твой порт. Твой город вернётся к тебе сам, Белозеров, и кланяться тебе будут ниже прежнего, потому что за тобой буду стоять я.

Белозеров сидел неподвижно. Потом встал и поклонился – на этот раз ниже, ровно настолько ниже, насколько требовала цена сказанного.

– Когда ехать?

– Творимир скажет. Он же даст тебе денег и порядок встречь. – Рогволд кивнул, отпуская, и уже у двери окликнул: – Белозеров. Последнее. К Меркулову не суйся. Услышу, что был у Меркулова, – договор кончился.

– Отчего же, государь? Он самый крупный…

– Оттого, что он очень умён. – Рогволд не стал объяснять дальше. – Иди.

Дверь закрылась. Творимир отлепился от стены, подошёл, собрал со стола листы.

– Присмотр за ним, государь?

– Двойной. – Рогволд поднялся и отошёл к окну. – Справится – наградим, я слов не беру назад. А попадётся – он беглый, озлобленный, приплыл сам, мы его в глаза не видели. Бумаг ему не давать никаких, запомни. Слово Марки должно оставаться словом.

Внизу, под скалой, заканчивалась вечерняя погрузка. На мачтах зажигали огни, и бухта лежала в сумерках, усыпанная жёлтыми точками, как чёрное сукно просыпанным зерном.

– Как его звать-то, – спросил вдруг Рогволд, не оборачиваясь. – Повара. Имя у него есть?

– Веверин, государь. Александр Веверин.

Рогволд повторил про себя это имя.

– Запомню, – сказал он. – До сих пор не трудился.

Глава 19

К утру третьего дня стрешневский двор было не узнать.

Под липами встал рабочий стол. На нём выстроились скляницы, мерные чарки, медный безмен, ступки – каменная и, по бабкиному слову, ни одной деревянной. Серафима Игнатьевна села с краю над разлинованной книгой. Стрешнев с конюхом таскали из поварни горячий воск для печатей. Усадьба, торговавшая мёдом на три прихода, превращалась в цех, и мне это зрелище нравилось больше любого пира.

А я с рассвета ходил вдоль сушилен и работал глазами.

Анализ ингредиента: дягиль лекарственный, корень, сушка теневая.

Качество: превосходное. Эфирные масла сохранены.

Синергия: полынь, мёд, смородиновый лист.

Лекарственные свойства: желчегонное, пищеварительное.

Анализ ингредиента: зверобой продырявленный, цвет.

Качество: отличное.

Внимание: активные вещества в избытке.

Безопасная доза: не более 1/40 объёма.

Окна разворачивались одно за другим и я читал их, как опись сокровищницы. Качество бабкиной сушки Система оценивала словом «превосходное» – а это слово она выдавала мне за всю здешнюю жизнь раза три. Напёрсток Марфиной бабушки, кстати, подтверждался цифрой: одна сороковая, и ни каплей больше. Народная мудрость с точностью до золотника.

– Ну, бесноватый, – бабка вышла к столу, подвязывая передник, как воевода саблю. – С чего начнём государево разорение?

– С дедова наследства. Неси все одиннадцать. Только делать будем не по-вашему.

– Это как же?

– А вот смотри. – Я выставил на стол не одну кадку, а дюжину малых скляниц. – Как вы настойку ставите? Все травы разом в одну посуду, залили, ждёте, молитесь. Так?

– Так весь свет делает.

– Поэтому у всего света из десяти кадок две – брак, и никто не знает почему. – Я расставил скляницы в ряд. – Мы будем делать иначе. Каждая трава настаивается отдельно, в своей посуде, на своей мере. Дягиль – свою песню, мята – свою, зверобой – свою. А потом я их свожу, как голоса в хоре: этой три части, этой одна, этой четверть. Вышел брак в одной склянице – выливаю одну скляницу, а не кадку. Если надо поменять вкус – меняю доли, а не варю всё заново. И мера каждой травы записана, повторить может любой, у кого руки растут откуда надо.

Над столом стояла тишина. Бабка смотрела на дюжину скляниц, и я видел, как за её глазами-шильями ворочаются мысли.

– Это ж сколько посуды… – сказала она слабо.

– Посуда – медяки стоит, а за брак серебром расплатимся. – Я повернулся к Серафиме Игнатьевне. – Запишите первым правилом цеха: каждая трава живёт в своей склянице. Смешиваем только готовые настои.

– Погоди. – Бабка подняла руку. – Это выходит… это я, выходит, могу «Вечёрку» на вкус подвинуть? Не угадывать сызнова, а долю отмерить?

– Именно так.

– Ах ты ж… – она посмотрела на скляницы другими глазами. – Всю жизнь кадками маялась. Ну, зараза огненная. Ну, наука.

И пошла работа.

Дедовы меды разбирали по ингредиентам. Власьевна называла состав – я проверял её нюх окнами, окна подтверждали её нюх, и каждая трава уходила в свою скляницу под своей цифрой. А потом начиналось самое вкусное – сведение, и вот тут Система разворачивалась в полную ширину.

Симулятор рецептов. «Вечёрка», переложение на зерновую основу, вариант 3. Крепость: высокая.

Баланс нарушен – горечь дягиля избыточна (основа экстрагирует втрое против мёда).

Рекомендация: доля дягиля – 0,25 от исходной.

– Дягиля четверть меры, – сказал я.

– Куда четверть! Он замковый камень!

– В меду – замковый. Огонь его сам вытянет втрое. Клади четверть, остальное основа доберёт.

Бабка положила четверть, свела, понюхала – и замерла с чаркой у носа.

– Добрала, – пробормотала она с досадой и восторгом пополам. – Сама добрала, зараза. Это что ж, ты ещё не сварив знаешь, какая она выйдет?

– Знаю.

– Откуда⁈

– Оттуда же, откуда ты по первому утреннику знаешь, что дягиль копать пора. – Я пожал плечами. – Наука. Только моя.

Симулятор к полудню гудел у меня в голове, как мельница в водополье. То, на что у любого медовара ушёл бы год проб – ставь, жди месяц, нюхай, выливай, – мы прогоняли за час. Я крутил доли в расчёте, окно показывало будущий букет, бабка проверяла носом живую пробу, и мы шли к дедову духу с двух концов, сходясь на середине. «Вечёрка» встала пятой пробой.

Создан новый рецепт: настойка «Вечёрка».

Разряд: застольное, восстанавливающее.

Действие: снятие усталости, лёгкое успокоение.

Длительность: 2 часа.

Устойчивость рецептуры: высокая. Пригодно к массовому производству.

Опыт: +340.

Бабка пригубила с ложки, закрыла глаза и долго молчала.

– Она, – сказала наконец. – «Вечёрка». Дедов дух, только в полный голос. Отец твой, покойник, заплакал бы, Аникей.

– Записываем, – повернулся я к хозяйке. – Состав, доли, порядок сведения. Серафима Игнатьевна, эта книга теперь главней всего на дворе. Книга и есть цех.

Дальше поехало конвейером. «Зоревая», утренняя, мятная, встала третьей пробой – Сева, допущенный «для разведки», крякнул и попросил повторить разведку. «Медвежья», тёмная, горькая, для сурьёзных людей, легла в крепость как родная.

Создан новый рецепт: настойка «Зоревая».

Действие: бодрость, ясность.

Длительность: 3 часа. Опыт: +320.

Создан новый рецепт: настойка «Медвежья».

Разряд: застольное, до еды.

Действие: пробуждение аппетита, согрев.

Опыт: +335.

А вот «Покосная» ломалась. Лёгкий луговой букет, вся прелесть её была в тонкости, и крепкая основа эту тонкость сжирала, как костёр паутину. Симулятор честно горел красным на каждом варианте. На восьмой пробе бабка отставила чарку.

– Всё. Не мучай её. Нет «Покосной».

– Есть «Покосная», – сказал я. – Просто она не поедет. Останется мёдом, для своих. Не всё на свете должно ездить, Матрёна Власьевна. Что-то должно ждать дома.

Бабка кивнула и отставила «Покосную» на отдельную лавку, бережно, как внучку, которую не отдали в чужие люди.

После полудня пришла Дунька.

Явилась она по-заячьи, вдоль плетня, и при виде господского стола одеревенела. Девчонке было лет тринадцать, вся востренькая, тощая, из тех, кого в сытых домах не замечают.

– Иди сюда, – велела бабка, не оборачиваясь. – Кончилось твоё заречное воровство. При деле ты. Нюхай вот.

И сунула ей спорную пробу «Медвежьей», в которой мы полчаса не могли найти лишнюю горчину.

Дунька взяла чарку обеими руками. Повела носом раз, другой – и страх слетел с неё, как платок на бегу.

– Полынь поверху, – сказала она тонко, но твёрдо. – Под ней дягиль-корень, смородиновый лист, зверобоя чуть. А горчит не трава. Корка горчит. Основа в жжёной бочке стояла, бочку пережгли.

Я открыл окно.

Анализ: следы пережжённого дуба.

Посторонняя горечь: тара.

Система выводила вторую строку, когда девчонка договаривала третью. В прошлой жизни таких, как она, называли «нос» и возили первым классом из Грасса в Шампань, и платили им больше, чем шефам. Здесь она таскала пироги за плетень.

– Бочку пережгли, – подтвердил я. – Перельём. Как звать тебя, мастерица?

Дунька посмотрела на бабку – можно ли ей называть имя при таких господах.

– Евдокия она, Силуянова дочь, – сказала бабка со сдержанной гордостью.

– Запомните её, – сказал я столу. – У неё будете переучиваться. Золото, а не девчонка. Гришка! Куда?

Гришка, подползавший к ряду проб, замер с протянутой рукой.

– Я нюхать. Я, может, тоже золотой.

– Нюхай, – бабка подвинула ему мятную, безгрешную. – Чего слышишь?

Гришка втянул воздух, зажмурился и выдал вердикт, полный честной работы:

– Пахнет вкусно. А ещё Дунька пирог не доела. Вон, за плетнём спрятала. С капустой.

Дунька стала цвета спелой брусники. Стол грохнул – Аникей первым, за ним Сева, следом девчонки, и даже Серафима Игнатьевна спрятала улыбку в книгу.

– Тоже нос, – признала бабка. – По другому ведомству.

К вечеру на столе стояла первая роспись: семь дедовых имён перешли в крепость, три ушли в чайный ряд, «Покосная» осталась дома. Серафимина книга потяжелела на двенадцать страниц мер, и любую из них теперь могла повторить Дунька, Марфа, кто угодно с прямыми руками. Это и было главное, что я сегодня сварил.

Достижение: серия рецептур, пригодных к массовому производству – 7.

Опыт: +500. До следующего уровня: 1580.

Я закрыл окно и посмотрел на дальнюю связку, что висела у бабки отдельно ото всех. Девятильник, который лютый и дурной.

С него и начнём завтра.

* * *

Утро следующего дня встало ясное, и я с рассвета велел вынести стол из-под лип на открытое место, подальше от дома. Бабка, явившись с девятильником, оценила перестановку сразу.

– Никак дымить собрался?

– Собрался. Работа сегодня будет с паром, а пар у этой травы недобрый. Потому слушайте все порядок. – Я оглядел свою гвардию: бабка с Дунькой у стола, Марфа с Устиньей при скляницах, Ольга с доской поодаль, Серафима Игнатьевна с книгой. – К котлу подхожу я и Матрёна Власьевна. Остальные работают с наветренной стороны и ближе трёх шагов не суются. Гришка!

Гришка, уже выбравший себе место прямо у котла, нехотя обернулся.

– Для тебя отдельная задача, самая важная. – Я присел к нему. – Мы сегодня будем выгонять из травы злого духа. А доброго – оставлять. Злой дух пойдёт с паром, и кто его надышится, тому худо. Поэтому мне нужен человек, который стоит вон там, у плетня, смотрит, куда ветер, и орёт, если ветер повернёт на людей. Должность называется – духолов.

Гришка просиял, раздулся и отбыл к плетню нести службу. Бабка проводила его взглядом.

– Ловко ты его. – Она развязала связку. – Ну, бесноватый, показывай… показывай, чего удумал. Только я тебе сразу скажу: эту траву не обманешь. Девятильник – он цельный. В нём доброе со злым одним корнем срослось.

– А вот это мы и проверим.

Я взял веточку. Серая метёлка, девять зубцов на каждом листе – за них трава и получила имя. Окно развернулось голубым по утреннему воздуху.

Анализ ингредиента: девятильник, трава.

Качество: превосходное. Состав двойной.

Горькие вещества: желчегонное, пищеварительное, возбуждение аппетита – сила высокая, летучесть нулевая.

Эфирная составляющая: токсин. Летучесть высокая.

Растворимость: в крепкой основе – полная, в воде – слабая.

Вот и вся задача, расписанная по строкам. Две силы в одной траве: горечь, которая лечит и сидит крепко, и злость, которая травит и сидит слабо, на летучем масле. Не сплав – смесь. А смесь можно разделить, этому меня учили в обеих жизнях.

– Проба первая, – сказал я. – Как делает весь свет. Матрёна Власьевна, полную меру на крепкую основу.

– Отравы хочешь?

– Хочу увидеть отраву в чарке. Чтобы было с чем сравнивать.

Настояли на тёплой печи, скорым порядком. Я процедил пробу, навёл глаз, и симулятор налился красным, как спелая калина.

Проба 1: настой на крепкой основе.

Токсин: извлечён полностью.

Содержание: опасно при любой питьевой мере. Негодно.

– Весь яд тут. – Я отставил чарку на дальний край стола. – Крепкая основа выгребла его из травы до капли и держит намертво – из неё его уже ничем не достать. Поэтому запоминайте первое правило по этой траве: спирта она не увидит никогда. Отравную чарку – в яму, черепок разбить. Вся работа дальше пойдёт по воде, а с крепкой основой вытяжка встретится в самом конце, уже чистая, как наши настои в скляницах. Теперь понимаешь, Матрёна Власьевна, почему твой дед эту траву в меды не пускал?

– Понимаю, что ты мне сейчас загубленную чарку показал, – проворчала бабка. – Это я и без твоей науки умела.

– Проба вторая. То же самое, но на воде. Простой отвар, как ты для хворых варишь.

Сварили отвар. Дунька, допущенная нюхать с подветренной стороны, повела носом над остывшей ложкой и доложила:

– Холодок есть. Но тонкий. Втрое тоньше против той чарки.

Проба 2: водный отвар.

Токсин: извлечён частично.

Содержание: умеренно опасное.

Горькие вещества: извлечены хорошо.

Втрое. Девчонка мерила носом с точностью моих окон.

– Вот первая половина ответа. – Я поставил отвар. – Вода берёт из травы горечь, а яд брать ленится – он к воде не льнёт. Поэтому, Матрёна Власьевна, твои отвары лечили, а настойку ты боялась правильно.

Бабка смотрела на две чарки, и я видел, как у неё в голове со скрипом поворачивается главное колесо.

– Погоди… – сказала она медленно. – Это выходит, я не траву боялась. Я боялась, на чём её ставить?

– Выходит так.

– Ах ты ж… – Она села. – Я ж думала – трава лютая. А лютая, стало быть, не трава. Лютая – компания, в какую её ставят. – Бабка подняла на меня глаза, и в них было то ли восхищение, то ли обида. – Что ж ты раньше не родился, бесноватый.

– Дальше, – сказал я, пока она не расчувствовалась. – Яд у этой травы летучий. Он с паром уходит, потому у котла и не дышим. Проба третья: отвар варим долго, открыто, на ровном огне. Выгоняем злого духа огнём.

Вот тут началась настоящая работа, и шла она до середины дня. Котёл парил на отшибе, Гришка у плетня нёс службу с лицом архангела на страже – один раз ветер дрогнул, и гришкин вопль «ПОВЕРНУЛО-О!» поднял ворон с дальнего бора. Мы отходили, ждали, возвращались. Каждые полчаса Дунька брала остывшую ложку и мерила носом, а я сверял её нос с окнами, и нос шёл с окнами вровень, проба за пробой.

– Холодок тоньше… Ещё тоньше… – Девчонка работала, закрыв глаза, строгая, как дьяк на пересчёте. – Вполовину ушёл… Ещё…

Проба 3, второй час выпаривания.

Токсин: снижение значительное.

Содержание: ниже умеренного.

А потом дело встало.

К четвёртому часу варки окно показывало одно и то же, хоть выпаривай до ночи. Злой дух уходил, уходил – и перестал уходить. Какая-то его часть, последняя, держалась за горечь, как клещ за собачье ухо, и пар её не брал.

Проба 3, четвёртый час.

Токсин: без изменений.

Остаточное содержание: на границе безопасной меры.

Для лечебного ряда с ограничением дозы: допустимо.

Для застольного ряда: негодно.

– Всё, – Дунька опустила ложку. – Не уходит боле. Сидит.

– Сидит, – подтвердил я.

Стол молчал. Марфа с Устиньей, полдня честно таскавшие воду и посуду, смотрели на меня так, будто я обязан был достать ответ из рукава. Бабка молчала тоже, но иначе: она-то как раз знала, что бывают задачи, которые не решаются до темноты.

– Для хворых – уже клад, – сказала она наконец, примирительно. – Вполсилы лютости, а польза вся. Лекарю с такой травой – праздник. Может, будет с нас?

Может, и будет, подумал я. Для лечебного ряда – будет. Бабкина мера поверх, и безопасно. А для застольного – нет. В застольный ряд эта трава пойдёт только чистой, до конца, потому что за столом мер не блюдут, за столом наливают по второй.

Я сидел у прогоревшего костра и думал. Солнце садилось, Серафима Игнатьевна дописывала дневные пробы, Гришка, сменившийся с поста, доедал заслуженный пирог. Под котлом тихо оседали берёзовые угли, седые по краю, с алым нутром.

Я смотрел на них, не видя. Потом увидел.

Стоп.

Угли.

В прошлой жизни я знал одно заведение, где бармен, похожий на профессора, цедил дистиллят через колонку с углём прямо за стойкой и брал за это зрелище тройную цену. Тогда я считал это театром. Теперь, сидя над прогоревшим костром на краю чужой усадьбы, я готов был поставить этому человеку свечку.

Уголь. Самая старая губка на свете. Он вбирает в себя всё, что портит вкус и воду: гниль, тяжёлый дух, лишнюю горечь. Если он возьмёт и злую летучую составляющую – а он должен её взять, она из той же породы, – то последняя дверь открывается ключом, который валяется в каждой печи.

– Матрёна Власьевна, – сказал я, и весь стол поднял головы. – Работаем завтра с утра. Мне нужен свежий берёзовый уголь. Много. Пережжённый чисто, без головешек и без смолы.

– Угля-то зачем? – опешила бабка.

– Злой дух не хочет уходить с паром. Значит, посадим его в тюрьму.

* * *

Утром на дворе жгли берёзу с размахом, будто собирались ковать подковы на весь уезд, и к полудню у стола стояла корзина звонкого серого угля. Его толкли в каменной ступе – Дунька с Марфой сменялись у пестика, Устинья отсеивала пыль через редкое сито, и все три ходили чумазые, как кузнечные подмастерья, чем были необъяснимо довольны.

Дальше я собрал то, что про себя назвал рукавом. Холщовый мешок узким концом вниз, на дне – чистое полотно, поверх полотна – слой толчёного угля в ладонь. Подвесил на треногу, подставил чистую корчагу.

– Лей.

Бабка, которой я доверил первую заливку по чину, подняла жбан со вчерашней вытяжкой – той самой, упрямой, с последней засевшей злостью, – и тонкой струёй пустила её в рукав.

Ждали молча. Вытяжка уходила в уголь и долго не показывалась, будто там, внутри, шёл какой-то свой разговор. Потом снизу, из тёмного холста, упала первая капля. За ней вторая. Потом потекла нитка – и я услышал, как рядом ахнула Марфа.

Нитка шла светлая. Вытяжка уходила в уголь бурой, а выходила золотистой, как липовый мёд на просвет.

– Дунька, – сказал я.

Девчонка была уже тут. Взяла тёплую корчагу обеими руками, повела носом над ниткой – раз, другой, третий. Потом подняла на меня глаза, круглые, как две полушки.

– Ушёл, – сказала она шёпотом. – Холодок ушёл. Совсем. Я… я его не слышу нигде.

Я проверил.

Проба 4: вытяжка после угольной очистки.

Токсин: следы, ниже порога обнаружения. Безопасно при любой питьевой мере. Горькие вещества: сохранены – 9/10.

Зелёное окно. Первое чисто зелёное окно за два дня. Я закрыл его и позволил себе сесть.

– Куда дух-то делся? – требовательно спросили сзади. Гришка стоял у треноги и смотрел на рукав с подозрением духолова, у которого отняли работу. – Он там, что ли? В угле сидит?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю