444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Передел (СИ) » Текст книги (страница 5)
Шеф с системой. Передел (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Брички были купеческие, две, и привезли они злых хозяев.

– Это что ж такое деется, хозяин⁈ – Силантий слез на землю уже разогретый, с обидой, отрепетированной за дорогу. – По всему уезду звон, что у вас тут воды нет! Что колесо встало! А у меня запись, мне на той седмице сорок пудов забирать! Я задаток платил или куда⁈ Ты мне скажи честно, успеете молоть али мне…

Он осёкся, когда увидел жёлоб. Потом воду, падающую с неба в ковши. Потом колесо, которое пёрло во всю мочь, и услышал наконец сквозь гомон тот самый звук, ради которого сюда ездят.

– … али мне, – повторил Силантий уже без пара, снимая шапку перед жёлобом, – записаться ещё на сорок пудов, покуда очередь не выросла?

– Записывайся, гость дорогой, – Тимка улыбнулся во весь рот. – Пахом Ерофеич! Доставай книгу, торговый день начался! Данила, возы заводи! Всё успеем, мужики. Теперь – всё успеем.

Весы застучали. Очередь тронулась, заскрипели подводы, бабы понесли первые мешки с колесом и колосом к купеческим бричкам. Над Замошьем поднималось солнце, пела вода в деревянном небе, и мельница молола, молола, молола.

Глава 8

Степан Колычев дураком не был, что бы там ни считал батюшка с братом.

Он просто рано понял простую вещь. В доме, где растёт Фрол, второй умник без надобности. Брат начал читать раньше него, считал быстрее него, и за столом отвечал батюшке прежде, чем Степан успевал сообразить, о чём спросили. Тягаться с таким – всё равно что бегать наперегонки с ветром. Степан попробовал пару раз, получил своё и бросил.

Зато он выучился другому. Умному в доме достаются книги, а ласковому – всё остальное. С батюшкой он поддакивал и подставлял загривок под трёпку, потому что трёпка у батюшки шла заместо ласки, по – другому тот не умел. К матушке подсаживался вечерами, хвалил пироги, и лучшие куски за ужином плыли к нему сами. Ласковый телёнок двух маток сосёт, говаривала покойная бабка, и Степан эту науку усвоил крепче любой грамоты. Пусть Фрол корпит над книгами до седины. Степан возьмёт своё иначе.

И ещё одно он знал про себя твёрдо, хоть вслух не говорил никому. Он всё видел.

Видел, как брат годами ходит перед батюшкой на задних лапках, и как у него каменеет лицо, когда батюшка хвалит чужих. Видел, что в Замошье стряслось поганое, о чём старший молчит, потому что у Фрола после той поездки два дня дёргалась щека. Видел, что по волости пополз шепоток про колычевских, и шепоток был со смешком. Степан в чужие дела не лез, покуда не позовут. А его не звали никогда, в том-то вся и обида.

Весть он перехватил первым, и это было ему в новинку.

После обеда он шёл к псарне глядеть молодую самочку, которую хвалил ему конюх, и потому оказался во дворе, когда в ворота влетел корнеев парнишка. Влетел на неосёдланной лошади, без шапки, с таким лицом, будто за ним гнался медведь.

– Дядька Степан! Где Фрол Акимыч? Батя велел скорей!

– Чего орёшь, оглашенный? Чего стряслось?

– Вода! – Парнишка сползал с лошади и путался в словах. – У слободских вода пошла! Сами пустили, поверху, по жёлобу, выше колеса. Колесо нынче пуще прежнего молотит, дядька Степан, вот те крест, я с угора глядел! Батя сказал, беги к хозяйскому сыну…

Степан ничего не понял, кроме одного. Поверху – так не бывает, вода вниз течёт, это и щенок знает. Но лицо у парнишки врать не умело, и Степан, не дослушав, пошёл в дом за братом. Такое – к Фролу. Всё теперь было к Фролу.

Старший сидел в горнице над книгами, на батюшкином месте, потому что батюшка с утра уехал на дальнюю пашню и до вечера его не ждали. Выслушал он парнишку молча. Даже страницу дочитал, на которой его застали, – эту привычку Степан ненавидел с детства, ведь брат не бросает начатое никогда, – потом отложил перо и долго смотрел в стену.

– Поверху, – повторил он негромко. – Жёлоб. Наливное колесо… Ах ты ж, пирожник.

И замолчал.

Степан стоял у двери и смотрел на брата, и тут случилось то, чего он не видел за всю свою жизнь. У Фрола не было ответа. Брат, который на любой вопрос отвечал прежде, чем ты закроешь рот, сидел с лицом серым и пустым и глядел в стену. Пальцы его шевелились на столе, будто что-то считали, и сбивались, и считали опять.

– Ну? – не выдержал Степан. – Чего делать-то теперь, Фрол?

– Не знаю.

Сказано это было тихо и ровно, безо всякого выражения, и от этой ровности Степану стало не по себе сильнее, чем от любого крика. Он дёрнулся было переспросить, но брат уже поднял голову, и лицо его на глазах снова делалось гладким, привычным.

– Ступай, Стёпа. Мне подумать надо. Парнишке скажи, пусть едет домой и батьке передаст, чтобы делал как велено, затворов не трогал. Я потом сам приеду.

– Да чего думать, Фрол? Он нас…

– Ступай, я сказал.

Степан вышел. Отправил парнишку. Постоял посреди двора, глядя на собственные руки, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается.

Всю жизнь он мерил себя Фролом и выходил коротким. Умом – коротким. Словом – коротким. Всем, кроме кулака, а кулак в этом доме не считался. И вся его наука, все его поддакивания и ласка стояли на том, что брат знает. Брат умнее, брат решит, брат всегда решит. На этом знании можно было жить, словно за широкой спиной.

А брат сказал «не знаю».

Степан представил себе слободского. Жилистый, с ножа кормленный, с глазами, от которых Кузьма пятился. Этот «не знаю» не говорил никогда. Этот взял дедову рухлядь и поднял, взял воду и запер в небе, взял четверых колычевских мужиков и завернул со двора словами, одними словами, а умный брат стоял и слушал. Слободской решал. Брат думал. И покуда брат думает, слободской будет решать дальше, а по волости будут смеяться над Колычевыми всё громче.

Слабак, подумал Степан, и сам испугался этого слова, потому что никогда не прикладывал его к брату. А слово не уходило. Умный – да. Начитанный – да. А как до дела дошло, до настоящего, где надо не считать, а делать, – сидит над книгой с серым лицом.

Значит, есть в этом доме дела, которые решает не Фрол.

Степан поглядел на горницу, где за слюдяным оконцем темнел силуэт брата над книгами. Потом на ворота, куда ускакал корнеев парнишка. Потом на небо, прикидывая, сколько осталось до темноты.

До темноты оставалось полдня. Кузьму звать не стоит, Кузьма после Замошья при одном слове «слободской» мрачнеет и отворачивается. А вот Прошка с Косым – другое дело. Этим двоим всё равно, куда ехать, лишь бы с хозяйским сыном и чтоб после налили.

Степан пошёл к конюшне, и шёл он по двору прямо и быстро. От старой походочки и следа не осталось.

Что-то в этом доме пора было решать по-другому. И выходило, что решать некому, кроме него.

* * *

Прошку и Косого Степан нашёл как всегда на задах у Косого, под навесом, где стояла бочка с брагой. Тут эти двое пересиживали всякую работу.

Прошка был конюха сын, широкий, добродушный и ленивый, как сытый кот. Косой – наоборот, мелкий, вертлявый, со сбитым на сторону глазом и языком, который бежал впереди головы. Оба были Степану ровесники, ходили за ним с мальчишества, и оба за эти годы твёрдо усвоили, что с хозяйским сыном не скучно, а после всегда налито.

– Стёпка! – обрадовался Косой. – Садись, братская у нас нынче бочка, удалась. Чего смурной такой?

Степан сел на чурбак и взял протянутый ковш, но пить не стал. Всю дорогу от дома он думал, с чего начать, и ничего не придумал, потому что складно говорить было по фроловой части. По его части было по-простому.

– Дело есть, – сказал он. – Мужское. Батьке с братом не по зубам оказалось, а мне по зубам. Пойдёте?

Прошка с Косым переглянулись. Про колычевские дела они, конечно, слыхали, по волости только про них и чесали языки. Но слыхали вполуха.

– А чего делать-то? – осторожно спросил Прошка.

– Слободской щенок на нашей земле обнаглел. – Степан говорил и чувствовал, как с каждым словом внутри твердеет то, что весь день качалось. – Батя ему мельницу дал попробовать, по-доброму. А он уселся на ней, как у себя дома, деда к рукам прибрал, купцов зазывает, серебром звенит. Над Колычевыми вся волость ржёт. Брат чего удумал? Воду ему придержать через верхнюю мельницу, по-тихому. Думал, щенок посидит на сухом и кланяться придёт. А тот заместо поклона воду себе в небо поднял. Слыхали, поди?

– Слыхали, – закивал Косой. – Чудно бают. По жёлобу, поверху, прямо колесу на голову…

– Вот тебе и чудно. Брат нынче сидит дома и в стенку глядит. Не знаю, говорит, чего делать. – Степан выговорил это и поморщился, потому что произносить такое про Фрола вслух было против всей его жизни. – А я знаю. Вода, которую брат у верхней мельницы запер, – она ж там стоит. Полный пруд, через край плещет, Корней сам жаловался. Съездим туда ночью да откроем затворы. Все разом.

Под навесом стало тихо. Парни переглянулись.

– Погоди, Стёп. – Прошка почесал в затылке, и на его ленивом лице прорезалось что-то похожее на работу мысли. – Вода-то вся вниз пойдёт. На Замошинских. У них там запруда, мельница ихняя…

– Вот и славно, что пойдёт. Снесёт щенку его жёлоб расчудесный, пусть потом заново городит. – Степан усмехнулся, и усмешка вышла злее, чем он хотел. – А ты не трясись, Прошка. Мельница верхняя – наша. Пруд – наш. Вода – наша. Что хотим на своей земле, то и делаем, кто нам указ? Никого пальцем не тронем, ни к кому во двор не полезем. Воду выпустим, и вся недолга.

Он сам поверил в это, пока говорил. Выходило складно, почти по-фроловски: своя земля, своя вода, никто не укажет. Степан даже удивился, до чего гладко легло, и мелькнуло в нём горделивое – может, и он не так прост, раз этакое с ходу сложил.

Косой уже горел, этому только дай ввязаться. Прошка ещё мялся.

– А батя твой знает? – спросил он. – Аким Захарыч-то. А то мы поедем, а после… Там же вода валом попрёт. Не только горотьбу его снесёт, но и колесо может, и запруду порвать…

– Так даже лучше. Батя до ночи в отъезде, – отрезал Степан. – А как воротится да узнает, что младший сын дело решил, покуда старший в стенку глядел, – спасибо скажет. Я Колычев, Прошка. Не хуже брата. И слово моё на нашей земле тоже чего-то стоит.

Это он сказал уже не Прошке. Себе.

– Погоди, как это лучше. – Прошка совсем заскучал лицом. – Вода-то дурная, Стёп, ей не укажешь, где встать. А ну как не одну горотьбу? Там же у воды деревня ихняя. Народ спит. Не потопило бы кого, грех ведь будет, не отмоешься.

На один удар сердца Степану стало зябко, будто из-под навеса потянуло погребом. Он увидел вдруг эту воду, чёрную, ночную, как она идёт на спящие дворы… и разозлился на себя за то, что увидел.

– Кого там топить, дурень? – Злость легла на Прошку, так было проще. – Деревня ихняя на горке стоит, до изб не достанет, выдохнется вода за две-то версты. Снесёт жёлоб ихний хвалёный, запруду прорвёт, ну, мешки подмочит. Железо да дерево, Прошка. По железу и дереву греха нет. – Он сказал это твёрдо, как отрезал, и сам себе поверил со второго раза. – Или ты слободского добра пожалел? Они у нас полволости уже отжали, а ты их горотьбу жалеешь.

– Да я чего, я ничего, – сдался Прошка. – Я с тобой, Стёп, куда ж я денусь. Спросил просто.

– Вот и ладно. – Степан наконец отхлебнул из ковша, и брага показалась слаще обычной. – С темнотой выезжаем. Косой, топор возьми добрый. Вороток на затворах закисает, бывает, рычагом поддевать придётся. И не лыбься, дело серьёзное.

Косой перестал лыбиться. Глаза у него блестеть не перестали.

А Степан сидел на чурбаке и глядел, как за крышами садится солнце. Чувствовал он себя большим и важным. Так он не чувствовал себя ни разу за двадцать лет. Главным. Тем, кто решает. И ведь просто оказалось, вот что удивительно. Надо было всего один раз не ждать, пока умный брат додумает. Фрол думает. Степан – делает.

* * *

До верхней мельницы добрались к полуночи. Луна светила вполсилы, из рваных облаков, и этого хватало.

Дорогой Степан молчал. Брага выветрилась где-то на середине пути, и без неё затея отяжелела, будто к спине подвесили куль с зерном. Он гнал от себя это чувство и твердил про себя одно, как молитву. Я Колычев. Земля наша, вода наша, никто мне не указ. К мельнице он подъехал, веря в это снова и крепко.

Пруд стоял чёрный, тугой, налитой до самого гребня. Вода сочилась через край тонкой плёнкой, блестела под луной, и по одному этому Степан понял, что Корней держал затворы честно, как велено. Копил. Теперь этого копленого хватит, чтобы снести слободскому всё его расчудесное колесо, и ещё останется.

– Прошка, коней держи, – сказал он тихо. – Косой, топор. Я сам с мельником говорить буду.

Говорить не пришлось, Корней вышел сам. Собаки подняли его раньше, чем Степан постучал. Мельник стоял на крыльце в исподнем, с лучиной, и глядел на троицу, как на грозовую тучу.

– Степан Акимыч? Ночью-то… Стряслось чего у хозяина?

– Стряслось, Корней. Затворы открывай. Все, разом.

Корней не понял. Потом понял, и лучина в его руке дрогнула.

– Это… это как же. Фрол Акимыч велел держать. Своим словом. Я и держу, через край уже идёт, я ночами по чуть сбрасываю, как уговорено…

– Фрол велел копить, а я велю выпустить. – Степан слез с коня. – Чего ты на меня смотришь? Я тебе кто? Хозяйский сын. На хозяйской мельнице. Открывай.

Корней не двинулся. Он был мужик битый жизнью и считал быстро: хозяйский сын, да не тот, что отдаёт приказы. Приказы отдавал старший. А этот, младший, ночью, с дружками и топором. Пришли они беду устроить, и за эту беду спросят с него, с Корнея.

– Не могу, Степан Акимыч. – Голос у мельника сел, но стоял он твёрдо. – Вода-то куда пойдёт, сам подумай. Вниз. Там плотина чужая, там люди у воды. Фрол Акимыч за такое с меня голову снимет, а Аким Захарыч… Ты батюшке сперва скажи. Воротится – скажи. Он велит, я открою хоть ночью, хоть днём.

– Ты мне батюшкой тыкать будешь? – Степан шагнул к крыльцу. – Ты, холоп, мне?

Степан плюнул и двинулся мимо крыльца, к запруде. Сам откроет, невелика наука, вороток крутить – не грамоте учиться. За спиной Корней что-то крикнул в избу, стукнула дверь, затопало. Когда Степан вышел на мостки, дорогу ему уже загораживали трое корнеевых сыновей. Заспанные, в исподнем, зато плечом к плечу. У старшего в руках темнел колун.

– Ну-ка брысь с дороги. – Степан пошёл прямо на них. – Брысь, сказал!

Они стояли. Молчали, сопели, пятились на полшага под его напором, однако строй держали, и за их спинами, у воротка, уже встал сам Корней, раскинув руки, как встают перед понёсшей лошадью.

Сзади подоспели свои. Прошка бросил коней и надвинулся на сыновей сбоку, грудью. Косой пристроился с другого края, с топором на плече, и щерился. Два строя сошлись на узких мостках вплотную, грудь в грудь, и пошла та самая толкотня, с которой начинается всякая мужицкая беда.

– Куда прёшь⁈ – орал Степан старшему в лицо. – На кого прёшь, смерд⁈ Я вам тут хозяин! Я!

– Стёпка, дави их! – верещал сбоку Косой.

– Батя, они к затворам!.. – Младший корнеев сын вцепился Прошке в рубаху, затрещало сукно.

– Не пущу! – Это уже Корней, страшно заорал от воротка. – Степан Акимыч, уймись! Ты чего задумал, щенок ты глупый, прости господи! Ты ж людей потопишь! Ты ж роду своему такое сотворишь, что ввек не отмоете! Отца дождись, отца-а!

Вот это «щенок» всё и решило.

Степан врезался в старшего сына плечом, сшиб с мостков в грязь, прорвался – и сцепился с самим Корнеем, за вороток. Мельник был жилистый, цепкий, он висел на затворе всем телом и не отпускал. Оторвать его не выходило никак.

– Косой! – прохрипел Степан через плечо. – К малым затворам! Руби чеки, я его держу!

Косой сорвался с места. Мостки загудели под сапогами, Корней рванулся следом, и Степан повис у него на плечах всем весом. Не удержал. Мельник пёр вперёд, как бык через сугроб, шагом, волоком, с чужим грузом на хребте. Жилистый был старик.

– Куды! – хрипел он. – Куды, ирод! Не смей!

У малых затворов тюкнуло по мокрому дереву. Раз, другой. Корней дёрнулся на звук, вывернулся из захвата, и ладонь его снова легла на вороток главного затвора. Вцепился. Пальцы побелели на железе.

Степан рвал его за ворот. Бил по рукам. Старик держал.

А потом в степановой руке оказался нож.

Он не помнил, как доставал его. Вот только что пальцы драли чужое сукно, и вот уже в них рукоять, тёплая от тела. Рука взмахнула сама. Наискось, сверху вниз.

По предплечью Корнея легла тёмная полоса. От локтя книзу.

Мельник охнул. Пальцы его на воротке разжались, он качнулся назад, прижал руку к животу. Сквозь рукав поползло тёмное.

– Батю! – взвыло с берега. – Батю режут!

Дальше Степан помнил кусками.

Колун стукнул о доски. Старший летел на него уже с голыми руками, с перекошенным ртом. Степан едва успел подставить плечо. Снесло обоих. Мостки ушли из-под ног, спина врезалась в перила, в скулу влетело твёрдое. Небо дёрнулось. Он мотнул головой, ткнул кулаком в чужое горячее, попал. Сверху навалились ещё двое.

– Держи среднего! – орали свои где-то рядом. – Сзади заходи, сзади!

Кто-то хрипел. Кто-то елозил сапогами по мокрым доскам, возня шла уже по всей ширине мостков. В рёбра воткнулся локоть. Дыхание перехватило, и Степан заорал из-под навалившихся тел со злым клёкотом:

– На Колычева руку подняли, псы⁈ Всех сгною! С дворами, с выводком вашим!

Кулак над его лицом повис. Так и висел, подрагивая, с ободранными костяшками, а хозяин кулака дышал сверху. Степана ещё держали. Ещё выкручивали локоть, мяли коленом грудь, но бить перестали.

А сквозь возню стучал топор, как дятел по сухостою. Косой делал своё дело.

Потом треснуло.

Из-под плотины ударил рёв. Мостки дрогнули всем настилом, загудели, и драка кончилась сама. Руки, державшие Степана, разжались. Его бросили лежать, и все трое, толкаясь, рванули к воротку, где сидел на досках их отец.

Степан поднялся по перилам. Выплюнул солёное.

Пруд оживал на глазах. Чёрная гладь у затворов просела, пошла воронками, потянулась к пролому, и вода повалила вниз с таким гулом, что собственного дыхания было не слышать. Её было много. Страшно много. И остановить её теперь не мог никто на свете.

– Уходим! – дёргал его за рукав кто-то из своих. – Стёпка! Очнись, уходим!

Побежали берегом, к лозняку, где стояли кони. Сзади, у воротка, выли в три голоса. Степан не оборачивался. Нога сорвалась в грязь, он выдрался, поймал стремя со второго раза. Руки тряслись.

Погнали вдоль пруда, потом полем, наугад, по чёрной траве. Дружки взахлёб орали на скаку.

– Видал⁈ Видал, как она пошла⁈ Ай, сила!

Косой гоготал громче всех. Топор он так и держал в руке, забыл про него, махал им в небо, как хоругвью. Степан молчал. Один раз, уже с бугра, он всё же оглянулся. Внизу лежала чёрная низина, и по ней, вниз по руслу, катился рёв.

Рёв догонял их версту, если не больше. Потом стих.

А может, Степан просто перестал слушать.

Глава 9

Тимку разбудило ведро.

Оно грохнуло в сенях, покатилось, задребезжало по половицам. Следом ударила дверь, да так, что с притолоки посыпалась труха. Ни крика, ни слова. Вот это и сдёрнуло Тимку с лавки раньше всякой мысли. Дед ломанулся из дому молча.

Дальше он себя не помнил.

Ноги несли через двор, а голова ещё спала. В ней болтались одни куски. Холодная трава под ступнями. Собственное дыхание. Белое пятно впереди, между лопухов. Дед нёсся к плотине, по-молодому выбрасывая колени.

– Дед!.. – крик вышел тонким, как у мальца. – Дед, ты куда⁈ Велишка-а!

Дед не обернулся.

Сзади шлёпали по грязи ноги Лоренцо. А вокруг гудело. Гул стоял ровный, низкий, со всех сторон сразу, как бывает в голове после хорошей оплеухи.

Проснулся он на половине двора, будто из омута вынырнул. Стояла ночь, он бежал к реке босиком, в одной рубахе, следом за дедом, а гул никуда не делся. Теперь он шёл сверху, от корнеевской стороны, и стремительно приближался.

Он не помнил, чтобы река так гудела.

А дед был уже на мостках. Он висел на воротке вешняка и гнал его рывками, всем телом, так что старое железо визжало на всю запруду. Тимка рванул туда.

– Дед! Что⁈ Что делать⁈

– Наза-ад! – рявкнул дед, не оборачиваясь. – С мостков наза-ад!

Ноги вынесли его на мостки сами.

– Куды! – взвыл дед.

– Крути!

Тимка вцепился в вороток рядом с дедовыми руками и повис всем весом. Вдвоём железо пошло шибче, заслон полз вверх рывками, зуб за зубом, а гул катился навстречу и рос. Дед больше не гнал его. Дед хрипел рядом, в такт, и через плечо орал на берег:

– Южанин! Малый щит, у берега! Чеку выбивай, чеку-у!

Лоренцо метнулся к малому затвору. Подхватил с земли камень, ударил, ударил ещё, и чека вылетела. Малый заслон выдавило напором, у берега забило струёй.

А вал был уже близко. Тимка не смотрел на него, смотрел на вороток, но спиной чуял, как тяжелеет воздух и дрожит настил. Последний зуб щёлкнул. Заслон встал доверху.

– Прыгай! – дед рванул его от воротка и толкнул в спину, к берегу. – Пошё-ол!

Тимка слетел с мостков, покатился по склону в мокрую траву. Вскочил, обернулся.

Дед ещё был там. Он задержался на один вдох, выбивал подпорку, чтобы заслон не осел обратно, и этого вдоха ему не хватило. Вода ударила.

Раскрытый вешняк заглотил её с утробным гулом, плотину тряхнуло, через мостки плеснуло. Тимку обдало брызгами даже на склоне.

Мостки были пустые.

Там, где только что стоял дед, ходила одна вода. У свай крутилась белёсая пена, мимо неслось что-то тёмное, за ним ещё. Тимка заорал и не услышал себя за рёвом. Он метался по нижнему берегу, обшаривал глазами чёрную воду, звал, но белого не было видно нигде в бушующей воде.

– Там! – Лоренцо вцепился ему в плечо и затряс, тыча рукой. – Там, у дров, смотри!

У дровяной кучи, в затишке за быком плотины, болталось белое. Дед держался одной рукой за торчащую жердину, пока вода мотала его и тащила прочь.

Тимка скатился к куче раньше, чем успел подумать. Руки выдрали первую попавшуюся слегу, она оказалась гнилой и переломилась от одного рывка. Вторая сидела в куче намертво. Он рвал её, упираясь ногой, раскачивая, воя сквозь зубы, а за спиной ревело, и каждый миг этого рёва отнимал у деда силы. Слега подалась.

– Держи комель! – Лоренцо подхватил сзади, и вдвоём они сунули её поперёк затишка, к самой дедовой груди.

Дед не взялся.

Он висел на своей жердине, смотрел на слегу в аршине от лица и мотал головой. Тимка не сразу понял. Потом понял, и внутри стало холоднее воды, потому что дедовы пальцы свело на жердине намертво, а разожми он их, второй раз схватиться уже не выйдет. Отпустить своё дед боялся. Между жердиной и слегой лежал один миг, в который его могло унести.

– Дед! Хватайся! – Тимка орал, срывая горло, но рёв съедал слова. – Мы держим! ДЕРЖИМ МЫ!

Дед глянул на него. Долгий это был взгляд для такой воды. Потом он выдохнул, оторвал руку и упал грудью на слегу.

Рвануло так, что Тимку протащило по грязи на сажень. Он въехал пятками в глину, завалился назад, слега выворачивалась из ладоней, обдирая кожу. Сзади на него навалился Лоренцо, обхватил поперёк, упёрся, и вдвоём они повисли на комле всем весом, какой был. Вода тянула к себе. Дед на том конце то уходил под пену с головой, то выныривал, перебирал по слеге руками, вершок за вершком, и каждый вершок вода отбирала назад.

– Тяни! – хрипел Лоренцо ему в ухо. – На себя, фрателло, на себя-а!

Тянули рывками, в лад, с рычанием. Грязь ехала под пятками, ледяная вода хлестала уже по колено, пальцев Тимка давно не чуял. Дед дополз до мелкого, встал было на дно, и его тут же сбило, протащило, он снова повис на слеге. Тогда Тимка шагнул навстречу, прямо в поток, ухватил деда за шиворот, как кутёнка, и они с Лоренцо выволокли его последним рывком, все втроём, кувырком, на дровяную кучу.

Дед проехал по жердям спиной, и под ним хрустнуло.

Велишка затих.

– Дед… – Тимка навис над ним, боясь дотронуться. – Дед!

Дед лежал на спине, раскинувшись, лицом в звёзды, и по бороде у него текло. Потом глаза его медленно отыскали Тимку, и он слабо, торжественно заговорил, как дьяк над усопшим.

– Тима… отхожу я. Слушай, пока говорю… Мельницу тебе отписываю. Всю, с камнями, с запасным бегуном… при свидетеле, вон… при южанине… – он перевёл дух. – Отхожу я. Всё во мне хрустнуло. Весь я, Тима, хрустнул…

У Тимки оборвалось внутри. Ладони забегали по дедовым рёбрам, по ногам, ища перелом, пока одна не ушла под спину и не наткнулась там на острое. Тимка замер. Потянул.

Из-под Велишки вылезла переломленная пополам слега и несколько палок.

– Дед, – голос ещё прыгал. – Это жердь хрустнула. Ты на дровах лежишь.

Стало тихо, насколько бывает тихо подле ревущей воды. Дед пошевелил одной ногой, потом второй, приподнял голову и оглядел себя от бороды до пяток.

– То-то чую, – сказал он. – Помирать не больно.

Лоренцо сел в грязь, где стоял, и его затрясло. Тимка держался, пока дед обиженно выволакивал из-под себя обломок, будто слега была во всём виновата, а потом сорвало и его. Смеялся он зло, со слезой, и сам слышал, что смех этот больше похож на всхлип.

– Ржут, жеребцы, – дед, кряхтя, поднялся и растёр поясницу. – Я эту речь десять лет готовил. Складная была.

Он шагнул к краю затишка и смолк на полуслове.

Чужой пруд шёл через его вешняк. Он шёл мимо колеса, мимо плотины, вниз, в тёмные вёрсты, а дед стоял в облепившем исподнем и смотрел на эту воду, не отрываясь.

– Сверху пруд сам не уходит, Тима, – сказал он тихо. – Его копят, а спускают по вершку.

Помолчал.

– Это Корней.

Тимка встал рядом. Чужая вода валила через раскрытый вешняк широко, в оба затвора, и уходила в старое русло, вниз, мимо всего. Запруда стояла. Гладь её ходила кругами, толкалась в плотину, но держалась у старой отметки, потому что сколько воды приходило сверху, столько и уходило сквозь.

– А если б не успели? – тихо спросил Тимка.

– А если б не успели, Тима, она бы через гребень пошла. – Дед выдохнул. – Плотину бы в разнос, и весь пруд наш следом. Сюда бы не достало, бугор высокий. А вот мельню с колесом слизало бы до свай. И огороды понизу. А так внизу деревень нет. Затихнет вода. Разольется немного и все.

Он вытер лицо ладонью, размазав грязь.

– Успели.

За спиной, в темноте у жёлоба, протяжно затрещало дерево.

* * *

Деревня сбежалась к плотине, пока вода ещё ревела.

По берегу заметались факелы. Мужики тащили багры, верёвки, и кто чего ухватил спросонья. Бабы сбились на бугре у амбара и выли там в голос. Вода шла через раскрытый вешняк широко, и при огне стало видно, что она уже взяла.

Трое из шести козлов лежали. Те, что держали жёлоб над руслом. Вода подбила их понизу и уложила вдоль берега, как скошенную траву. Жёлоб переломился над ними в двух местах. Ближний конец его висел на уцелевших опорах, а дальний конец унесло вовсе. Обломок козла притёрло к наливному колесу, и колесо стояло, перекошенное, с разбитыми ковшами по одному боку.

– Коле-со! – ахнул кто-то рядом с Тимкой. – Мужики, колесо-то!

– Жёлоб глядите! Весь труд, вся работа!

– Амба-ар! – заполошно донеслось с бугра, и тут же, выдохом: – Цел амбар! Стоит, родимый, вода не достала!

Тимка ходил вдоль кромки с факелом и считал ущерб. Козлы – три пары, лес есть, тесать сызнова. Жёлоб – перебрать два звена, доски найдутся. Ковши – переклепать те, что побиты. Плотина устояла, вешняк отработал, камни сухие. Дед спас и мельницу, и деревню.

Только толпе до его счёта дела не было.

– Это корнеевский пруд! – рявкнули от воды. – Боле неоткуда! Верхний мельник спустил!

– Столько лет зерно ему возили! Змею грели!

– А чего ждать-то, мужики⁈ – вылез вперёд горластый Авдей, с багром. – Они нам воду, мы им красного петуха! Собирайся, православные! До верхней тут две версты!

И толпу качнуло всей массой, как воду в лохани. Багры пошли вверх, кто-то побежал по дворам за вилами, бабий вой на бугре стал злым. Пахом совался наперерез, кричал про разбой, его обтекали, собираясь в кучу в центре деревни. Ещё миг, и пошли бы.

Тимка встал на пути. Сам не помнил, как там оказался.

– Стоять! – горло, сорванное за ночь, дало петуха, он набрал воздуху и уже не кричал, а рычал. – Стоять, я сказал!

– Тимофе-ей, не замай! – Авдей пёр грудью. – Они нам что сотворили⁈

– А ты видал кто⁈ – Тимка шагнул ему навстречу. – Видал, спрашиваю⁈ Ночью⁈ С вилами⁈ Спалишь мельницу, а наутро окажется, там дети малые спали. И всё, Авдей. Были артель, стали душегубы. Нельзя сгоряча рубить!

– Так пруд ихний!..

– Пруд ихний. А чей приказ, не знаем. – Тимка обвёл толпу глазами, задерживаясь на лицах. – Узнаем. Я вам слово даю, всё узнаем, и спросится с виноватого так, что уезд вздрогнет. Но спросится по правде, при свете. А не ночью с петухом.

За его спиной молча встал Гурьян. Топоры у вяземских висели на поясах, руки лежали поверх, и этого хватало. Рядом встал Лоренцо, грязный по брови, в драной рубахе. Толпа ещё гудела, еще слышались голоса, призывающие к мести, но всё тише.

И в этот гуд с заставы прилетел крик:

– Верховы-ые! С верхней стороны! И подвода!

Из темноты вынесло всадника. Конь был в мыле, храпел, шёл вразнос, и верховой не правил им, а висел на нём, нахлёстывая. У самой толпы конь встал свечой. Седок слетел на землю раньше, чем упали копыта, покатился, вскочил, и факелы осветили Фрола Колычева. Без шапки, в разодранном по вороту кафтане, с лицом белее его же муки.

– Люди! – дико заорал он в толпу, не узнавая никого. – Люди целы⁈ Потонул кто⁈

Толпа, уже набравшая воздуху для рёва, этот воздух проглотила.

Следом из темноты выкатилась подвода. Лошадью правил молодой парень, стоя, по-ямщицки, а с неё, не дожидаясь остановки, сползал Корней. Сыновья кинулись подхватывать, он отмахнулся здоровой рукой и пошёл к воде сам, шатаясь, как слепой. Правая рука висела на перевязи из бабьего платка. Старый мельник дошёл до кромки, увидел при факелах плотину, вешняк, перекошенное колесо, и ноги у него подломились. Он сел на землю, где стоял.

– Стоит… – выдохнул он. – Плотина стоит… Матерь божья, стоит…

– Потонул кто⁈ – Фрол хватал за грудки ближнего мужика, тряс. – Говори! Дети, бабы⁈ Мы берегом гнали, там ниже луга под водой! Говори, кто⁈

– Живы все… – опешил мужик. – Чего ты трясёшь-то… Все живы, дед вон чуть не потоп, вытащили…

Фрол отпустил его. Постоял мгновение, глядя в никуда. Потом медленно, всей пятернёй, перекрестился, и рука у него ходила ходуном.

Вот тут толпа и осеклась.

Она готовилась встретить врага. Ждала колычевской морды, сытой, наглой, может, виноватой, это бы тоже сгодилось, под багры любая годится. А из ночи приехали двое с такими лицами, с какими приезжают на пепелище к родне. И багры, поднятые было, повисли сами собой.

Один Авдей не остыл.

– Гляди, перепугался! – он протолкался вперёд с багром. – А воду кто запер, боярич⁈ А пруд кто на нас спустил⁈ Не твоя родня⁈

– Моя. – Фрол повернулся к нему и не отвёл глаз. – Моя родня, всё так.

Стало тихо. Такого ответа не ждал никто, Авдей со своим багром тоже.

– Меня послушайте, люди! – Корней поднялся с земли, цепляясь за подводу. Голос у него был сорванный, в хрип. – Ночью пришли! Степан, младший колычевский, с дружками, хмельные! Велели затворы рубить, я не дал! – Он рванул здоровой рукой перевязь, повыше, к свету. – Вот! Ножом меня, при сыновьях! А чеки топором посекли! Я ваш пруд не пускал. Его мимо меня выпустили.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю