444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Передел (СИ) » Текст книги (страница 16)
Шеф с системой. Передел (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 23

Пойло в этом заведении пахло конской попоной. Демьян Волконский установил это на первом глотке, проверил на втором и на третьем утвердился окончательно: попона, причём с коня, который много и несчастливо работал. Он отодвинул кружку, вздохнул и полез за пазуху за яблоком.

Яблоко было последним из столичного запаса, сморщенное, как лицо ростовщика, но настоящее. Демьян достал свой нож – узкий, длинный, заточенный под рыбью плоть филейный клинок, единственную вещь на свете, которую он ни разу не пропил, – и принялся спускать кожуру. Кожура пошла одной тонкой, непрерывной лентой, завиваясь к столу бумажной стружкой. Этому фокусу его выучил повар покойного отца, когда Демьяну было шесть. С тех пор род от него отказался, столица выплюнула, судьба покаталась на нём всласть – а лента шла, как шла. В ленте было постоянство. Демьян ценил в жизни постоянство, потому что ничего другого жизнь ему так и не предложила.

Кружало на развилке гудело вечерним гудом. Пахло кислым, горелым и мокрой овчиной. За дальним столом резались в зернь, у стойки спорили о ценах на лён. До лыковских земель оставалось полдня пути, за воротами стояли две подводы с новенькими бочками – Демьян отбирал их у Пенькова лично, обстучал каждую клёпку, обнюхал каждый шов, чем довёл тамошнего приказчика до тихих слёз. В бочках было его будущее: пресервы, маринады и соус, которого этот мир ещё не нюхал. Будущее требовало тары без единой гнилой досточки.

– … да своими глазами, я тебе говорю! Рыжий! В чёрном кафтане, воротник вот этак, стоечкой!

Демьян срезал ленту до половины и слушал вполуха. За соседним столом сидело человек шесть местных, и который час они мусолили одну и ту же кость – да такую, что кость эта понемногу начала занимать и его.

– Сам боярин Веверин, чтоб мне лопнуть! В Сухой Воложе сидит! Весь лён у трёх деревень скупил, и пеньку скупил, по твёрдой цене, наперёд! Маслобойню поставил у старой мельницы, сети велел вязать смолёные! Мужикам – доски на стене, кто сколько заработал, всё начертано!

– Брешешь, – лениво сказал второй голос, который брехни явно жаждал. – Чего боярину столичному в нашей дыре…

– А вот того! У них так заведено, у синдикатских, – слово «синдикатские» рассказчик выговорил со вкусом, как заморскую ругань. – Он, сказывают, по всему северу дела ставит, а теперь, стало быть, до нас добрался! И главное, слышь, чего! Третьего дня приезжали к нему сборщики от Гордея Силыча – ну, как заведено, долю спросить с нового человека…

Стол притих. Даже зернь в дальнем углу, кажется, застучала тише.

– … так его кузнецы – там двое при нём, немые, братья, во такие плечи – энтих сборщиков с лестницы спустили. Молча! Он им хоть бы слово – они только переглянулись, и полетели голуби Коршуновы с крыльца, все четверо! А рыжий сверху поглядел и говорит: передайте, мол, хозяину – долю я плачу тем, кто работает, а стервятник пусть сам себе мышей ловит.

– О-о-ой, дура-ак, – с наслаждением протянул третий голос. – Ой, не жилец. Это ж Коршун. Гордей Силыч за эту округу сколько лет кровя льёт, он губного старосту с ложечки кормит. Он же его…

– Кого – его⁈ Веверина⁈ Ты, Фома, совсем умом тронулся? Да за энтого рыжего, сказывают, сам Великий Князь горой! Да у него под Одоевским стописят душ наёмной стали в землю легло, а он блинами перекусывал! Коршун – он, конечно, Коршун, да только против таких птиц он воробей, перья одни…

Демьян дорезал ленту, и она легла на стол полным кольцом.

Так, подумал он, разглядывая кольцо. Интересные дела творятся в озёрном краю. Он, Демьян Волконский, совсем недавно провожал Александра Владимировича Веверина из столицы – и Александр Владимирович, по всем письмам и обозным сплетням, сейчас варил соль у Одоевского да перегонял мёд у Засекина, за триста вёрст отсюда. Раздвоиться даже этот человек не умел. Ходить он умел по воде, судя по слухам, но раздваиваться – нет.

А здешний, в Сухой Воложе, – рыжий, в чёрном кафтане со стойкой. Демьян почесал небритую щёку обухом ножа. Маслобойни. Пенька. Твёрдая цена, доска на стене. Метода узнавалась, как почерк Сашки, – да только настоящий хозяин методы отродясь не занимался ни льном, ни маслом, у него этого добра в цепочках не водилось. И приметы ехали вкривь, потому что мужики давеча спорили, и выходило у них, что боярин «ростом невелик, зато в плечах широк» – а настоящий был мало того что высок, да ещё сложен ладно, Демьян чуть выше него ростом сам.

Значит, работает самозванец, и работает, судя по всему, с размахом, с головой и с наглостью, достойной лучшего применения.

– Не моё дело, – сообщил Демьян яблоку и съел его в четыре укуса.

Дело его стояло за воротами в двух подводах и ждало рыбы. Мало ли по трактам ходит жуликов. Этот хоть с фантазией.

Он уже собирался махнуть своей тройке – вяземские сидели у двери, трезвые, как судьи, и глядели на кабацкое веселье с одинаковым казённым равнодушием, – когда наметанный глаз его зацепился за угол.

В углу, за самым тёмным столом, сидели трое. Сидели они давно, по кружке на брата, и кружки эти за весь вечер не опустели ни на палец. Люди в дорожных плащах, с битыми, нездешними рожами, и когда за соседним столом в очередной раз громыхнуло «Веверин!» – все три рожи сделали одно и то же крошечное движение. Так гончие прядают ушами на слово «заяц». Демьян лениво скользнул по ним взглядом дальше, к стойке, не задержавшись ни на миг, – этому фокусу его тоже выучила жизнь, правда, уже не поварская её часть. Выговор у троих, когда они перекидывались словом, был южный, мягкий, а ведь до южных земель отсюда было – как до луны.

А потом скрипнула дверь, и вошёл четвёртый.

Тихий жилистый мужичок в сером дорожном платье, из тех, кого забываешь раньше, чем он выйдет. Он купил у стойки краюху хлеба, расплатился мелочью, перекинулся с кабатчиком незначащим словом. На троих в углу он не посмотрел вовсе – и именно поэтому Демьян понял, что увидел он их раньше всех в этом кабаке. Мужичок вышел во двор, и больше его силуэт в дверях не появлялся.

Демьян Волконский посидел ещё немного, вертя в пальцах нож.

Складывалась любопытная картина. В глухом уезде сидит крашеный прохиндей и играет Веверина. Вокруг прохиндея, как мухи на мёд, собирается колоритная публика. Местный стервятник со стажем точит клюв. Трое южан с военными рожами делают стойку на чужое имя. Серый человечек с краюхой пасёт южан и не хочет, чтобы это было заметно. Слишком много охотников на одного зайца, даже на фальшивого.

– Благодарение богам, – сказал Демьян, пряча нож, – что это не мой цирк и не мои медведи.

Он бросил на стол монету, поморщился на прощание в сторону кружки со вкусом попоны и пошёл к выходу. Тройка поднялась за ним без слова.

До лыковских земель оставалось полдня пути, и Демьян Волконский ещё не знал, что цирк – его, медведи – его, и афишу уже печатают.

* * *

Лыковскую усадьбу Демьян почуял раньше, чем увидел. Потянуло гарью – не печной, домашней, а той особенной, злой гарью, которая бывает, когда горело то, чему гореть не положено.

Подводы выкатились из соснячка на берег, и Демьян Волконский придержал коня.

Озеро перед ним лежало громадное, тихое, в вечерней ряби – словно зеркало на полнеба, серебро с чернью, мечта любого рыбного человека. По такому зеркалу сейчас положено было сновать лодкам, у мостков положено было гомонить артели. Вместо этого берег был мёртв. У мостков, уткнувшись носами в песок, лежали лодки – и Демьян, подъехав ближе, увидел, что у каждой прорублено дно. Не пробито или проломлено второпях. Именно прорублено топором, в три-четыре удара. С оттяжкой рубили, аккуратно. Значит, не сгоряча громили. Так работают по наряду, с расценкой за штуку.

Дальше стоял ледник – главная гордость здешних мест, по рассказам: большой, добротный, с двойной крышей. Угол его обгорел и чернел головнями. Кто-то, слава богам, успел затушить. У ледника валялась растоптанная корзина, из неё по песку рассыпалась прошлогодняя мороженая ряпушка – её уже деловито таскали вороны.

Демьян сидел в седле и смотрел, как ворона уносит его пресервы, его маринады и его полугодовой соус в чане. Унесла. Села на тын. Сожрала.

– Хозяйство, – сказал он тройке, ни к кому в отдельности. – Принимаю хозяйство, господа. Прошу любить.

Мужиков на берегу не было вовсе, хотя избы посада стояли целые. Пока ехали к господскому двору, Демьян ловил движение за плетнями. Люди здесь были, люди смотрели – и прятались. Не от него. Люди прятались вообще, впрок, по въевшейся привычке последних дней, как прячутся там, где постучать в ворота может кто угодно.

Молодой боярин обнаружился на собственном крыльце.

Игнат Афанасьевич Лыков сидел на верхней ступени, прямой, бледный до зелени, и держал на коленях саблю. Сабля была старая, с потёртой кожей на рукояти – отцовская, понял Демьян с одного взгляда, по тому, как парень её держал бережно и неумело разом. Рядом с ним стояли трое дворовых с рогатинами. Вот и вся армия.

Увидев подводы, Лыков вскочил. Сабля поехала с колен, он подхватил её, уронил ножны, поднял, запутался – и покраснел так, что Демьяну стало его жалко ещё до знакомства.

– Вы… – Голос у парня сел, он начал заново: – Вы от Александра Владимировича? Мастер Волконский?

– Он самый. – Демьян сполз с седла, отряхнул рукава, поклонился ровно настолько, насколько кланяется младший сын древнего рода молодому боярину из рода нового: на волос. – Демьян Волконский. Рыба, масло, соусы. А это, – он повёл рукой на берег, на лодки, на обгорелый угол, – надо понимать, торжественная встреча? Трогательно. В столице меня обычно встречали скромнее.

Лыков открыл рот. Закрыл. И вдруг – видно было, как лопается в парне какая-то последняя подпруга, – заговорил, торопясь и глотая слова:

– Утром приехали. Два десятка, с Лютым – это первый человек при Коршуне, при Гордее Силыче, перекупщик у нас тут… всем краем он… Я думал – торговаться будут, я к ним по чести вышел, а они… Лодки – топорами, при мне, при мужиках! Ледник запалили – мы отстояли угол, а они стояли и смотрели, как мы тушим! Смеялись! – Парня трясло, он сам это услышал, стиснул зубы и закончил тише: – Лютый сказал: рыба с озёр идёт Коршуну, по старой цене, как при батюшке шло. Бочки твои столичные – говорит – в костёр пойдут. А мастера, если сунется… – Лыков глянул на Демьяна и добавил совсем глухо: – Притопим, говорит, в омуте вместе с его бочками. Чтоб вода столичным духом не пахла.

– В омуте, – повторил Демьян. – Вместе с бочками. Я эти бочки отбирал, между прочим. Варвары.

– Я… – Лыков сжал рукоять до белых костяшек. – Господин Волконский, я понимаю, как это выглядит. Мне по уговору с Синдикатом положено было людей выставить, охрану, пристань подготовить… У меня двенадцать мужиков сброда против его двадцати. Я хотел… мне в столице, на Совете, воевода Вяземский сам сказал: проси, чего надо. А я… – он задохнулся.

– А ты постеснялся, – закончил Демьян.

Лыков молчал. По этому молчанию всё было ясно. Восемнадцать лет парню, первый год при наследстве, самый молодой за тем страшным столом в столице, где сидят зубры вроде Соколова, – и подойти к боевому воеводе, при всех, просить охрану для своих трёх озёр у него не повернулся язык. Понадеялся, что обойдётся. Дома-то всегда обходилось.

Демьян вздохнул. Злиться на парня было всё равно что злиться на щенка, который впервые увидел волка и описался. Бесполезно и жестоко. К тому же щенок, надо отдать ему должное, сидел на крыльце с отцовской саблей, а не бежал полями в столицу.

– Ну что ж, боярин, – сказал Демьян почти ласково. – Давай подведём итог, как меня учили в одном почтенном доме сводить счётные книги. Лодок у нас нет. Ледник у нас горелый. Мужики по огородам, охраны не заведено, а завтра сюда, по всей видимости, вернутся двадцать человек с топорами – доглядеть, хорошо ли мы усвоили урок. Ничего не упустил?

– Упустили, – сказал вдруг Лыков. Он поднял голову, и в глазах у него сквозь стыд проступило что-то новое, тёмное. – Лютый, когда уезжал, похвалялся. Со смехом. Завтра, говорит, к вечеру мы и до вашего рыжего хозяина доедем, до Сухой Воложи. Будем, говорит, с него шкуру снимать прилюдно – чтоб всякий знал, как в чужом уезде свой устав заводить да чужой лён скупать. – Парень сглотнул. – Господин Волконский… я не понял. Какой рыжий хозяин? Александр Владимирович же… он же у Стрешнева поди? Или… или он здесь⁈ А я не встретил⁈

В голосе его зазвенел такой неподдельный ужас – не встретил! самого! – что Демьян едва не рассмеялся.

Смеяться не стал, потому что стоял и чувствовал, как внутри, под дорожной пылью, медленно, со скрипом поворачивается тяжёлое колесо, знакомое ему по худшим дням его биографии. Колесо называлось: это теперь твоя забота, Демьян.

Завтра к вечеру двадцать топоров Коршуна поедут в Сухую Воложу и прилюдно снимут шкуру с крашеного прохиндея. И вся округа – все эти кабаки, пристани, ярмарки, все эти мужики, что шёпотом пересказывают сказку про доску на стене и твёрдую цену, – вся округа увидит как человека, назвавшегося Вевериным, ободрали на площади, а Синдикат утёрся. После такого здесь можно не ставить ни пресервов, ни гарума, ни сетей. После такого можно только развернуть подводы и ехать в столицу, на Рыбные ряды, на знакомую бочку – досиживать жизнь с видом на чужой привоз.

– Нет, – сказал Демьян Волконский бочке. Бочка была воображаемая, но он узнал её в лицо.

– Что? – не понял Лыков.

– Говорю: собирайся, боярин. – Демьян застегнул на рубахе третью пуговицу – верный знак, по которому всякий, кто знал его ближе, понял бы, что дело поворачивается серьёзное. – Бери своих троих, у кого рогатины поострее. Подводы и бочки – под замок, тройка моя присмотрит. А мы с тобой прокатимся до Сухой Воложи, покуда светло.

– З-зачем?

– Хочу посмотреть на человека, который выдаёт себя за моего хозяина. – Демьян поймал повод, поднялся в седло и усмехнулся сверху вниз, криво. – Говорят, он рыжий. Всю жизнь мечтал узнать, как я выгляжу в рыжем цвете.

Глава 24

Больше всего на свете Клим Воронец ненавидел утро вторника и утро пятницы.

По этим дням он красился.

Баня на отшибе была заперта изнутри на брус. В предбаннике чадила лучина, над лоханью стоял пар, и несло от этого пара так, что слезились глаза. Клим сидел, нагнув голову над лоханью, и втирал горячую рыжую жижу в корни волос. Кожу жгло. Она зудела, горела и чесалась, как будто по черепу пустили пастись муравьёв, и терпеть это полагалось молча, потому что голос у «боярина Веверина» должен быть спокойный даже в бане.

– У левого уха пробивается, – доложил Филат с чурбака. Дьячок сидел скрючившись, светил лучиной и страдал привычным утренним страданием. – Русое лезет, говорю. Масть твоя природная наружу просится. И крушины, к слову, на два раза осталось, а новую парить – три дня.

– Значит, купи.

– Купи… – Филат пожевал губами. – Боярин масть себе покупает. Дожили. Великие, прости господи, дела.

Клим не ответил. Он окунул голову, смыл лишнее, отжал волосы и глянул в надраенное медное блюдо, заменявшее тут зеркало. Из блюда на него посмотрел коренастый мужик двадцати пяти лет. С мощными плечами, упрямой челюстью, и прищуром человека, привыкшего считать чужие деньги. И надо всем этим – наглая рыжая шевелюра, яркая, как пожар на мельнице.

Чужая масть. Чужое имя. Своё у него было только дело – и ради дела он терпел муравьёв.

Кафтан висел на гвозде у двери, и Клим одевался медленно, со значением, как одевался теперь каждое утро, словно не сукно натягивал, а шкуру. Чёрное сукно, ворот стойкой, пуговицы чернёного серебра – копия снята по памяти, а память у Клима была цепкая, без дыр.

Он тот кафтан видел один раз. Хватило.

…Покойный боярин Воронцов сына от дворовой девки к себе приблизил рано – не по любви, а ради выгоды. У мальчишки оказалась умная голова. С двенадцати лет Клим вёл отцовские книги, с пятнадцати – мельницы, закупы, весь уездный оборот. Он знал хозяйство до последнего гроша, до последней прохудившейся клёпки. Законные братья в это время пили, охотились и проигрывали отцовское в зернь, и отец, щурясь, говорил Климу: терпи, Воронец, умному терпеть выгодно… А год назад старик помер. Братья выставили Клима за ворота на третий день после похорон, в чём был. Ты никто, сказали. Приблуда дворовая. Скажи спасибо, что живой, и спасибо скажи – за воротами.

С собой у него были чертежи маслобойного пресса, расчёты артельных долей на три листа и четыре медяка. Он пошёл с этим добром в Вольный Град, по купеческим конторам, по лабазам. В бумаги его не заглянул ни один человек. Купцы смотрели мимо бумаг – на него самого, и глаза их спрашивали одно: чей? какого рода? кто поручится? А услышав ответ, теряли к нему всякий интерес. Умные расчёты без имени на Севере стоили дешевле лузги. К зиме Клим это выучил наизусть, голодом выучил – а голод учитель прилежный.

Перелом случился на Арене.

Он попал туда случайно, в дешёвый ряд, под самое небо – на Великий турнир ломился весь город, и Клим пошёл со всеми, чтобы погреться в толпе. А дальше он стоял, стиснутый потными спинами, и смотрел, как внизу, на залитом светом помосте, бывший трактирщик из трущоб ставит на уши весь Север. Рыжий человек в чёрном кафтане двигался между столами спокойно, как хозяин, – а вокруг него кипело, потому что его пацаны, уличная рвань, один другого моложе, разносили в пух лучших мастеров державы. Клим запомнил всё. Запомнил четырнадцатилетнего волчонка, который на рыбном этапе свёл вничью с высоченным хлыщом из бояр – хлыщ стоял у третьего стола от края, пластал рыбу так, что трибуны стонали, и всё равно не взял верх над пацаном. Запомнил, как ревела Арена. Запомнил, как сам Великий Князь при всём народе отдал рыжему Слободку.

А главное – Клим запомнил своё собственное холодное озарение, пришедшее посреди этого рёва. Вот стоит человек без рода. Трактирщик, вчерашняя голь, то же самое «никто», что и ты. Отчего же ему – Арена, Слободка и Князь, а тебе – четыре медяка и дверь? Клим смотрел вниз, на чёрный кафтан, и считал, как привык считать всё на свете. И понял простую вещь: Северу плевать на ум и руки сами по себе. Север верит Имени. Вывеске верит. У рыжего внизу имя уже было – гремящее, отлитое, страшное. Оно работало на него постоянно.

А имя, холодно подумал тогда Клим, это такой же инструмент, как пресс или безмен. Инструмент можно купить. Можно выковать. А можно взять взаймы без спросу – если точно знать, что хозяин далеко и скоро не хватится.

Рыжий ехал в столицу – делить державу, это было ясно всякому, ведь сам Великий князь объявил. В дальний озёрный угол такой человек не доберётся быстро, а то и вообще никогда не доберётся.

Остальное было делом техники. Заработанные на подённой работе гроши ушли на чёрное сукно – шила знакомая вдова, по рисунку, и ворот-стойку переделывала трижды, пока не лёг как надо. В порту подобрался Филат. Был он беглый монастырский дьячок с трясущимися руками, которые чудесным образом переставали трястись, стоило дать им деревянную плашку и резец, – печати Филат резал такие, что хоть в Приказ неси на образец. Там же, в порту, нашлись братья Жердевы, Фома и Ерёма. Двухметровые немые близнецы-кузнецы, выгнанные из цеха за сломанную челюсть старосты. Клим единственный на всём причале говорил с ними не как с убогими, а как с мастерами, и братья пошли за ним.

Крушина с шелухой довершили дело. Вот так в один из дней, в Сухую Воложу, в нищую волость у трёх деревень, которой брезговали даже уездные перекупщики, утром въехал на подводе рыжий человек в чёрном кафтане со стойкой.

И волость упала ему в руки, как перезрелая груша – от одного имени, которое он даже выговаривал вполголоса…

– Ворот поправь, – сварливо сказал Филат, задувая лучину. Снаружи уже серело, двор скоро должен был проснуться. – Боярин. Пуговицу верхнюю.

Клим застегнул пуговицу, расправил плечи, и из бани на утренний двор вышел совсем другой человек. Спина прямая, шаг хозяйский, взгляд тяжёлый, рыжая голова горит в рассветном сумраке, как сигнальный огонь.

Муравьи под волосами ещё дожёвывали своё. «Боярин Александр Веверин» шёл через двор и не чесался.

* * *

Двор старой водяной мельницы просыпался раньше своего хозяина. Когда Клим вышел из бани, у ворот уже стояли первые подводы с семенем, а от деревни тянулись люди – по одному, по двое, на ходу дожёвывая хлеб. Месяц назад эти же люди выходили из изб к полудню, потому что выходить им было незачем. Теперь они шли до света. Твёрдая цена поднимала человека с печи лучше всякого петуха.

Клим прошёл двор насквозь. У амбарной стены висела большая угольная доска, и возле неё, как всегда по утрам, толпились мужики. Каждый искал своё имя. Читать умели трое на всю волость, но цифры выучили все за первую же неделю, и теперь всякий сам водил пальцем по доске, находил свою строку и шевелил губами, пересчитывая заработанное. Отходили от доски распрямившись. За этим Клим любил наблюдать больше всего на свете. Доску он повесил по столичным слухам, не зная толком, как оно заведено у настоящего, а вышло, похоже, в самую точку.

Под длинным навесом бабы вили канат. Пенька шла через их руки тугими прядями, рядом две старухи вязали невод, переругиваясь без злобы, для порядка. А в давильне, в тёплом полумраке, ворочался пресс.

Пресс был климовой гордостью, его собственной выдумкой до последнего клина. Деды здешние испокон веку жгли семя на жаровнях до черноты и давили горелое, оттого масло у них выходило тёмное и горькое. Клим жаровни выбросил в первый же день. Семя у него прогревали тёплым паром, бережно, а потом братья Жердевы налегали на вороты, клинья шли вниз, и масло текло в липовые кадки тонкой витой струйкой. Прозрачное, золотое, с лёгким ореховым духом. Такого масла в уезде не видали никогда, за таким маслом уже приезжали из-за реки.

Фома у пресса повернул к хозяину мокрое от пара лицо. Клим показал ему на пальцах, что доволен, и Фома просиял всей своей разбойной рожей. С немыми братьями он выучился говорить за месяц. Наука оказалась немудрёная. С ними всего-то надо было разговаривать.

У кадок его и поймал староста Мирон.

Старик подошёл бочком, белый, как мучной куль, и шапку он мял в руках так, что жалко было шапку. Говорить он начал шёпотом, косясь на работных, и Клим, не дослушав, сам отвёл его за угол давильни, от чужих ушей.

– Беда, боярин. – Мирон сглотнул. – Сборщики те, которых твои молодцы с крыльца проводили… они ведь до хозяина своего доехали. До Гордея Силыча.

– Доехали, стало быть. – Клим слушал спокойно, с ленцой, как слушал бы настоящий. Внутри у него тем временем заскакали мысли. Четыре дня прошло. Быстро обернулись.

– Люди с пристани сказывают… – Старосту повело, но он справился. – Коршун, сказывают, чернее тучи сделался. Кричал, сказывают, что до Князя далеко, а озёра его, и всегда его были. Нынче утром он Лютого послал. Одноглазого. Два десятка конных при нём, с топорами. Поехали к молодому Лыкову на озёра, за то его учить, что он со столичными снюхался. А уж завтра к вечеру, сказывают… – Мирон посмотрел на Клима снизу, и в глазах у старика стояла тоска. – Завтра к вечеру Лютый сюда будет. Маслобойню, грозился, спалим. А рыжего, грозился, на мельничных воротах вздёрнем, чтоб издаля видать было.

Над двором висел ровный рабочий гул. Скрипел пресс, бабы под навесом завели песню, у доски смеялись. Три деревни жили первый сытый месяц за десять лет, и всей этой жизни, если верить старосте, оставалось полтора дня.

– Боярин, – тихо сказал Мирон, и вот тут он посмотрел на Клима с такой надеждой, что у того свело скулы. – Александр Владимирыч. А дружина-то твоя государева когда подойдёт? Нам бы до завтрева продержаться только. Уж мы бы с мужиками…

Вот он, подумал Клим. Вот он, твой вексель, Воронец, и срок по нему вышел. Месяц ты платил по чужому имени чужой славой, и платёж шёл гладко. Теперь по векселю пришли.

– Мои люди уже в дороге, старик, – сказал Клим.

Сказал он это ровно, чуть небрежно, с той спокойной скукой в голосе, с какой настоящий хозяин говорит о вещах давно решённых. Интонация была снята с Арены и отработана до блеска. Она действовала на людей, как тёплая печь.

– В дороге?.. – Мирон расцвёл на глазах, разгладился, даже шапку надел. – Ну слава богу. Слава богу! А я уж, грешным делом… Пойду мужикам скажу, а то шепчутся. Работайте, скажу, спокойно, боярин всё удумал!

Он покатился через двор лёгкой рысью, на ходу что-то радостно бросил мужикам у доски, и те заулыбались, закивали, налегли на работу веселей. Добрая весть побежала по двору сама, без догляду, от человека к человеку, как огонёк по сухой соломе.

Клим стоял у кадок и смотрел на это со стороны.

Во рту у него было сухо, как в жмыховом коробе. Никаких людей ни в какой дороге не было. Нет за его спиной ничего, кроме пьющего дьячка, двоих немых да печати, резанной на яблоневом спиле. Завтра к вечеру сюда придут двадцать конных с топорами, и блеф, кормивший три деревни целый месяц, вскроется.

Он поймал себя на том, что прикидывает, сколько возов масла успеет уйти за реку до завтрашнего вечера, и усилием остановил счёт. Возы были не главное.

Главное стояло по всему двору и улыбалось, глядя на него. И вот это главное придётся как-то защищать.

* * *

После полудня у пресса дал трещину нижний подпятник – дерево ещё держало натуг вполсилы, но до завтрашней смены могло не дожить. Запасных кряжей в сушилке не осталось, и ближе к вечеру, оставив у воротов двух подручных мужиков, Клим отрядил братьев Жердевых с топорами за болотную гать, чтобы свалить берёзу на замену.

Вернулись они через час. Без дерева.

По их шагу Клим понял всё раньше всяких объяснений. Близнецы всегда ходили вразвалку, как два гружёных воза. Сейчас они шли быстро и след в след, оглядываясь на ворота.

У Фомы был распорот левый рукав. Прореха шла от запястья к локтю, сукно вокруг неё намокло и потемнело, с пальцев старшего брата на утоптанную землю капало красное. В здоровой руке он сжимал толстую стрелу с гранёным наконечником и клок тёмного дорожного плаща.

В конторе Фома разжал кулак над столом, и железо стукнуло о доски.

– Господи, твоя воля, – сказал Филат от печки и перекрестился, будто на стол положили гадюку.

Клим запер дверь на засов. Усадил Фому на лавку к свету, вспорол рукав до плеча и выдохнул. Рана шла вдоль кости, длинная, но неглубокая – резанули наотмашь. Повезло. Клим кивнул дьячку на сундучок с чистым тряпьём и подорожником, а сам повернулся к Ерёме.

– Показывай.

Ерёма хлопнул себя по бедру, показал два пальца у глаз и махнул в сторону старой гати: смотрели на мельницу. Из ельника, с бугра, откуда весь двор как на ладони. Братья вышли на соглядатая случайно, со спины, когда выбирали берёзу покрепче. Тот лежал под выворотнем во мху. Фома шагнул взять его за шиворот – чужак крутнулся ужом, полоснул снизу ножом по руке, оставил в пальцах кузнеца клок собственного плаща и ушёл через трясину.

Ерёма развёл ладони и показал пальцами подковы: за болотом, у сухой гривы, кузнецы видели примятую траву и свежие следы коней. Не один, значит, приполз – за топью в лесу стоят ещё люди.

Филат перевязывал Фому, и руки у него снова тряслись, хотя с утра дьячок не брал в рот ни капли.

Клим взял со стола стрелу и повертел в пальцах.

Штука была нездешняя. Арбалетный болт – гранёная бронебойная головка воронёной стали, точёное древко, вощёное оперение. Обычная уездная ватага с такой снастью не хаживала отродясь. Тем хватало топоров, кистеней да рогатин, вся их сила была в наглости и числе. А эта игрушка стоила как справная лошадь. Такую берут не мужиков пугать.

Клим положил болт рядом с клоком чужого сукна и посмотрел на них так, как смотрел когда-то на два столбца в отцовской книге, которые вдруг сошлись не на ту сумму.

Коршун, видать, решил не просто пугнуть открытым налётом. Судя по снасти, Гордей Силыч не пожалел серебра и прикупил для расправы над «столичным боярином» серьёзных наёмных стрелков со стороны.

У Клима неприятно похолодело под ложечкой.

Одно дело – ждать завтра к вечеру пьяную ватагу с топорами, от которой ещё можно отбиться за крепким тыном. И совсем другое – знать, что за болотом в ельнике уже прячутся люди с арбалетами, которые просто снимут тебя болтом через окно, как тетерева на току.

– Бежать надо, – сипло сказал Филат. Он затянул узел и теперь крестился в пустой угол, впрок. – Клим. Климушка. Послушай меня, я в бегах третий год, я эту науку шкурой выучил. Это ж они нас уже в клещи берут! С тракта завтра Лютый с топорами навалится, а с болота эти с железом подожмут – нас тут до завтрашней ночи между двух камней в муку сотрут, и как звать не спросят! Пока смеркается – лошадей в повод, ларец в суму, и лесами на полночь, к Поморью! Народ там тихий, пересидим годик… Своя-то шея дороже чужого имени, Климушка!

Клим не перебивал. Он подошёл к окну и посмотрел во двор.

День клонился к закату, длинные тени от навесов легли через весь двор. Работа не стихала. Подручные мужики вполсилы дожимали ворот у пресса, золотая струйка масла бежала в липовую кадку, у амбара грузили подводу за реку. Бабы под навесом допели одну песню и завели другую. А у угольной доски топтался мужик из дальней деревни, третьего дня принятый в артель, водил заскорузлым пальцем по строчкам и искал своё имя. Нашёл и заулыбался.

Месяц назад эта волость подыхала молча, как подыхает скотина в бескормицу. Сделал её живой он – своим прессом и своей башкой. Понадобилось только прикрыть дело чужой вывеской, потому что без вывески его даже слушать не хотели.

Ну, побежишь, подумал Клим спокойно. Добежишь до самого Поморья. И сдохнешь там под чужим забором ровно тем, кем тебя год назад выставили со двора законные братья. Дворовой приблудой без роду и племени, у которой в суме чертежи, а за душой – ворованный ларец да брошенные на расправу люди. Выйдет, что братья тогда, на третий день после отцовских похорон, сказали про него чистую правду.

Вот этого он им позволить не мог. Единственное это было на всём белом свете, чего он им позволить не мог.

– Не скули, – сказал Клим, оборачиваясь от окна. – Никуда мы не побежим. Думать будем.

И в ту же секунду за окном, с воротной вышки, звонко и отрывисто свистнул дозорный мальчишка. Со стороны озёрной дороги к мельнице скакали конные.

Двор Клим очистил за полминуты.

Он даже не кричал – вышел на крыльцо конторы, поднял руку, и староста Мирон у весов понял всё без слов. Баб из-под навеса смахнуло в заднюю клеть, мужики похватали мешки и утянулись за амбар, подводы прижали к плетню. Через двадцать ударов сердца посреди двора не осталось ни души, только из парового котла под давильней лениво курился белый дымок да пахло тёплым льном.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю