Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
– В угле, – подтвердил я. – Заперли.
– А уголь куда?
– А уголь в печь. Там ему и конец.
– Это правильно, – одобрил Гришка с глубоким удовлетворением и пошёл докладывать Севе, что злого духа сожгут в печке, он сам проследит.
Добили дело к вечеру, уже по накатанной. Белковая шапка – два взбитых яйца на корчагу, медленный огонь, свернувшаяся пена собрала последнюю муть, и вытяжка встала в склянице прозрачным золотом, хоть в окно вместо стекла вставляй. Бабка смотрела на эту скляницу с подозрением.
– Ну вот и весь сказ про лютого, – сказал я и поставил рядом две скляницы: золотую, чистую, и вчерашнюю лечебную, которая вполсилы. – Смотрите и запоминайте, это теперь закон цеха. У девятильника два характера, и мы их развели по разным домам. Горький характер – вот он, чистый, без злости. Ему дорога за стол: в горькую, в желудочный ряд, любой мерой, хоть ковшом. А злой характер остался тут, – я тронул вчерашнюю скляницу, – вместе с его силой против хвори. Ему дорога к лекарю. Мера – четверть, как Матрёна Власьевна всегда отмеряла, и ни золотником больше. За столом наливают по второй, а лекарь считает капли. Потому злому – только под счёт.
– Два характера, – повторила бабка медленно, пробуя слова на вес. – Горький – за стол, злой – к лекарю. – Она хмыкнула. – Складно. Прямо хоть на воротах пиши.
– В книгу пишем, это надёжнее ворот. Серафима Игнатьевна: очистка девятильника, четырьмя ступенями. Вода, пар, уголь, яйцо. Меры – как выверили, при каждой ступени – дунькина проба носом. Без её «чисто» ни одна корчага дальше не идёт.
Дунька, услышав себя в законе, вытянулась у стола так, что стала выше на вершок.
А потом я сделал то, ради чего, по совести, стоило затевать весь этот двухдневный поход. Велел принести хлебной основы – простой, из второй бочки, той, что похуже и подешевле, – и пропустил через свежий рукав её саму. Безо всякой травы. Просто основу через уголь.
– Аникей Петрович. Пробуй.
Он взял чарку с опаской человека, который в прошлый раз от этой основы сипел и плакал. Понюхал. Удивился. Пригубил – осторожно, воробьиным глотком. Потом выпрямился, посмотрел чарку на свет и сказал с чувством:
– Она ж… добрая стала! Мягкая! Та дралась, а эта – как по маслицу! Это что ж ты с ней сделал⁈
– То же самое. Выгнал злого духа. – Я повернулся к столу. – Запоминайте главное, это дороже девятильника. Уголь чистит не одну траву – он чистит всё. Хлебная основа после угля встаёт вровень с медовой, а цена ей прежняя. Значит, с этого дня через уголь идёт каждая корчага основы в этом цеху. Всегда, без исключений. На вкус это ступень вверх всей нашей линейке – от горькой до дамской наливки.
Серебро из этого правила посыплется такое, что Серафима Игнатьевна, кажется, увидела его сразу – перо её остановилось, и она посмотрела на меня поверх книги хозяйским взглядом. Система тоже увидела.
Создана уникальная технология: угольная очистка основ и вытяжек. Воспроизводимость: полная, навыков не требует. Влияние на качество продукции: значительное, все линейки.
Опыт: +800. Получено очко улучшения.
Восемьсот. Больше, чем за иной шедевр. Система знала толк, ведь шедевр кормит один стол, технология кормит державу.
Вечерело. Девчонки отмывали чумазую Дуньку у колодца, и все четверо визжали. Гришка торжественно, под собственный похоронный марш, нёс отработанный уголь к печи – казнить злого духа. Аникей ходил вокруг треноги с рукавом и трогал его пальцем.
Бабка подошла и встала рядом со мной. Долго смотрела на золотую скляницу, на рукав, на всю эту новую жизнь своего двора.
– Всю жизнь я его боялась, – сказала она наконец. – Кланялась ему, как лешему: четверть меры, свечку поставь, перекрестись. А надо было, вишь, просто угля не жалеть. – Она покачала головой и добавила уже другим голосом: – Вот скажи мне, бесноватый, по чести. Много там ещё у тебя в голове такого… простого?
– Много, Матрёна Власьевна.
– То-то и страшно, – сказала бабка. И пошла снимать пробу с ужина.
Глава 20
Река в этом году дурила.
Паромщик даже рядиться не стал. Вышел на мостки, поглядел на воду и махнул им от берега крестом – не хожу, снесёт. Нефёд ругался до самого поворота, поминал ось, овёс и чью-то мать, а Макар слушал вполуха. Он смотрел на реку.
Рыба шла.
Он видел её везде, куда доставал глаз. По залитым кустам ворочался язь, у коряг стояла щука, тяжёлая после икры. На мелководье вода кипела от подлещика, как котёл на сильном огне. Макар читал этот ход так, как дед когда-то читал утренний привоз в порту. Товар шёл мимо. Возами, стругами, караванами шёл товар, и никто его не брал.
– Чего завис, рыбья душа? – Нефёд обернулся с передка. – Крюк нам теперь вёрст десять. Через гать.
– Через гать так через гать.
Дружинные подтянулись ближе к возу. Старшим над тремя был Жук – жилистый, битый, с перебитым носом. Он оглядел затопленный берег и сплюнул.
– Дурное место. Вода большая, тропы не видать. Держимся кучей.
Гать и решила. На третьей версте, на кривом бревне, ось сухо хрустнула, как кость в ухе. Воз осел. Жук спрыгнул, глянул под телегу и присвистнул.
– До Боровичских не дотянем. Тут править надо.
– А темнеет через три часа, – сказал Нефёд. Сказал так, будто это Макар реку разлил.
За леском, над гривой елей, стоял дым. Макар уже открыл рот про ночлег, да осёкся – внизу, у самой воды, сидели трое мужиков. Просто сидели. Перед ними ходила ходуном нерестовая рыба, хоть руками бери, хоть шапкой черпай. Снасти при них не было никакой. Один строгал прутик.
У Макара внутри что-то царапнуло.
– Эй, отцы! – крикнул он. – Чья вода?
Трое повернулись разом. Помолчали.
– Соколовская, – сказал старший. Поднялся и пошёл прочь. Двое – за ним, не оглядываясь.
– Приветливые места, – хмыкнул Жук и повёл плечом, поправляя перевязь.
До ворот добрались, когда солнце легло на лес. Крепость оказалась старая, из хорошего бревна, только стояла она как-то тихо.
Воротный дед выглянул в оконце живо, почти радостно.
– Кого бог несёт?
– Обоз, отец. К Боровичским идём, ось на гати хрустнула. Пусти на ночлег, у вас, слыхал, кузня есть. Заплатим честно.
– Отчего не пустить! – Дед уже гремел засовом. – Гость в дом – свет в дом. Люди при оружии? Ну так обоз, понятное дело, время лихое… – Он распахнул створку, шагнул навстречу и увидел телегу.
На переднем борту скалилась драконья голова. Зубастая, глазастая, с гребнем по загривку.
– Чей обоз? – спросил дед. Голос у него сел, как у человека, глотнувшего ледяной воды.
– Торгового дома Веверина.
Дед смотрел на дракона. Потом на Макара. Потом на дружинных за его спиной – пересчитал всех троих глазами.
– Обожди тут, – сказал он и ушёл, забыв затворить ворота.
Ждали долго. Нефёд успел задать коням корму, Жук – расставить своих двоих у воза. Макар стоял и слушал двор за стеной. Двор молчал. Только что там кто-то смеялся, бренчало ведро, скрипел журавель – он слышал это всё, пока шли от гати. Теперь за стеной было тихо, как в погребе.
Дед вернулся с другим лицом и другой походкой.
– Князь велел принять. Гостю – честь, ночлег и стол. – Слова он выкладывал как-то уж больно скучно. – Оружным – поварня и сенник, не обессудьте. Кузнец ось глянет к утру. Заводи.
Завели. Двор был метён до камня, чист – и пуст. Где-то за клетью мелькнул босой, глазастый мальчишка. Баба в линялом платке сдёрнула его за руку и утащила в сени. Ставни на жилой половине прикрылись одна за другой.
– Хорошо встречают, – вполголоса сказал Жук. – Душевно.
Макар не ответил. Спиной, портовой битой шкурой, он чуял на себе взгляды – из-за ставен, из-за клети, с крыльца. Так в гавани смотрели с берега на корабль с чужой ватагой. Подойти нельзя, глаз отвести тоже.
Он обернулся к телеге. Драконья голова скалилась с борта, глазастая, зубы наружу.
– Да что у вас тут стряслось-то? – спросил Макар у пустого двора.
Двор не ответил.
* * *
За Макаром пришли, когда совсем стемнело. Старый слуга с огарком провёл его через сени, через тёмный переход, где пахло пустотой – так пахнут клети, из которых давно вынесли припас. Макар шёл и слушал этот странный дом.
Горница ударила светом после тёмного перехода. Свечи, белая скатерть, резные лавки. Макар с порога поклонился, как учили – хозяевам, углу, столу. Разогнулся. И глаз его, поварской, наученный дедовой харчевней глаз, сам побежал по горнице – быстрее, чем Макар успел его одёрнуть.
Стены держали память о другой жизни. По тёмному дереву там и сям светлели ровные, чистые квадраты, разных размеров. Там висело что-то годами. Оружие, ковры, образа в окладах – что это было, Макар не знал, но догадывался уже, куда оно делось. В порту также светлели стены в кабаках, которые доживали последнюю зиму.
За столом сидели двое.
Старика он узнал бы без подсказки. Князь сидел прямо, как весло в уключине, седая борода лежала на груди ровно, волосок к волоску. Лицо было из тех, по которым ничего не прочтёшь. Зато глаза – серые, светлые – смотрели на Макара так, что между лопатками стало холодно.
Второй был моложе и шире, из таких, кому в дверь боком входить. Сидел он чуть в стороне. У лавки, прислонённая к резному подлокотнику, стояла ореховая, отполированная ладонью палка. Макар отметил её мельком – и забыл.
– Садись, гость, – сказал князь. – Хлеб да соль.
Сели. Старый слуга – тот же, других Макар так и не увидел – внёс блюдо, разлил по мискам. Поплыл над столом дух щей, и Макар, ещё не взяв ложки, уже всё знал. Кость в этих щах варилась по третьему разу. Навар был пустой, подбелённый ложкой сметаны – одной на весь горшок. Хлеб лежал на рушнике ровными ломтями, нарезанный заранее. Сосчитанный.
Перед Макаром поставили серебряную чарку с чернёным узором. Одну на весь стол. Хозяева пили из оловянных.
Квас в чарке был студёный, аж зубы свело.
Ели молча. Макар хлебал, нахваливал, как положено, а внутри у него мысли прыгали как блохи по собаке. Река под стеной кипит рыбой. На столе – ни хвоста. Стол у большой воды без рыбы – это как кабак без дверей, такого не бывает.
– Далеко ли путь держишь? – спросил князь из одной вежливости, глядя мимо.
– К Боровичским, княже. По делу торговому.
– По делу. – Князь отломил хлеба. – Какое же у Богдана дело с драконом?
– Коптильни ставим. Рыбный промысел, большой. – Макар оживился, про дело он мог говорить хоть до петухов. – Лов там богатый, озёра, река. Будем рыбу коптить, вялить, солить в бочку. Товар на всю…
– Богатеет вепрь, – сказал князь тихо.
Сказал он это в сторону, себе в бороду, но горница была такая тихая, что слова легли на стол между мисками. Широкий шевельнулся на лавке. Деревянный подлокотник скрипнул под его рукой.
– Отец…
– Молчу. – Князь поднял ладонь. – Молчу, Игорь. Грех жаловаться. Богдан вовремя понял, с какого края стола сытнее. Умный человек. Теперь вот промысел ему ставят. Дракон ставит. – Серые глаза вернулись к Макару, и были они уже другие. – А тебя, стало быть, хозяин послал. Сам-то он где? Недосуг?
– Хозяин мой людей по делам рассылает, у него таких дел – дюжина разом. – Макар выпрямился. Разговор накренился, он это чуял, ещё не понимая, откуда волна. – А что, княже, у вас с ним своё дело было? Так я передам.
Старик засмеялся. Смех вышел короткий, без голоса – одними плечами.
– Дело. У нас с ним было дело, малец. – Он медленно, аккуратно отодвинул миску, двумя руками. Именно так отодвигают то, что хочется швырнуть. – Знаю я твоего хозяина. Вся земля его знает. Чудо-повар. Благодетель. Сирот греет, города строит, по базарам про него поют. – Голос у князя не поднялся ни на волос, он резал им, как ножом по кости. – А я его видел вот этими глазами. Через поле. Он людей берёт сетями, малец. Как плотву на нересте. Живых берёт, чтоб трепыхались. Чести в нём – как в капкане. Капкан тоже честный, хлопает по уговору.
– Ты, княже, про кого это сейчас? – спросил Макар очень ровно.
Внутри у него уже горело. Слова он понял не все – какие сети, какие башни, – но тон он понял весь, тон был портовый, знакомый. Так цедят сквозь зубы про того, кому в лицо сказать боятся.
– Про хозяина твоего. Про повара.
– Тогда говори, да не заговаривайся. – Макар положил ложку. Руки у него стали спокойные, это была дурная примета, в порту после таких спокойных рук деда звали разнимать. – Я у этого человека у плиты стою. Он меня в харчевне нашёл, в порту. Звал к себе, да я не пошёл. Так он со меня на поединок вызвал кулинарный при всей братве речной – я продул, пошёл по уговору. Он меня учил, как отец учит, понял? Он мне фамилию свою давал – свою! – а я дедову ношу, так он и это принял, сказал: думай, фамилии и двойные бывают. – Макара несло, он слышал это со стороны и остановиться уже не мог. – Он сирот кормит со своего котла. Школу поставил. Меня на Великий турнир вывел, я там рыбу против Волконского варил, слыхал? А ты мне тут – капкан, сети…
– Щенок дракона, – раздельно сказал князь, – защищает дракона. Погляди-ка. Выкормил.
– Отец, – сказал широкий.
– Молчи! – Князь грохнул ладонью о стол, олово подпрыгнуло. – Молчи… – Он задохнулся, упёрся кулаками в столешницу. Потом поднял голову, и глаза у него были страшные, с сухим блеском. – Нет. Говори. Встань, Игорь. Встань перед гостем, пройдись! Покажи, как наследник рода ходит! Палочку, палочку не забудь!
Широкий не шевельнулся. Только скулы у него пошли пятнами.
– Отец. Сядь.
Злое толкнулось в зубы в последний раз. Макар встал. Поклонился столу, углу – по всей науке, назло науке.
– Благодарствую за хлеб, княже. Пойду, пока лишнего не сказал. Из гостей лишнее выносить – последнее дело.
– К полудню, – сказал князь ему в спину. Голос у него уже перегорел, остался пепел. – Кузнец ось доделает – к полудню чтоб духу твоего здесь не было. Вместе со зверем крашеным.
– К полудню так к полудню.
На крыльце Макара отпустило не сразу. Он стоял, дышал. С реки тянуло большой водой. Сердце стучало зло.
И тут, на холоде, догнала его ещё одна мысль. Он облизнул губы – на губах сидел квасной холодок.
Квас подали на льду.
Май на дворе, зима два месяца как сошла. В доме, где хлеб режут счётом, незваному гостю, да ещё и ненавистному, вынули лёд. Последний, поди. Потому что гостю – честь, а честь у них одна и осталась.
– Да что ж ты будешь делать, – пробормотал Макар.
За клетью, в темноте, кто-то маленький шмыгнул носом и затих.
* * *
Разбудила Макара привычка. В харчевне он вставал до света, потому что рыбный привоз не ждёт сонных, и с тех пор тело его поднималось само, хоть в дороге, хоть на чужом сеннике. Он полежал в темноте, послушал, как сопят дружинные, потом вышел во двор – и попал в самое утро.
Над крепостью стоял серый рассветный час, самый честный из всех. В этот час любой двор показывает себя таким, какой он есть, потому что для чужих глаз ещё рано наряжаться. У кузни уже тюкал молоток. Нефёд топтался там же, у задранной телеги, и по его спине Макар издали понял, что дело плохо. Кузнец, жилистый мужик, вылез из-под оси и вытер руки о фартук.
– Ступица тоже треснула, – сказал он без здравствуйте. – Ось я тебе к полудню поставлю, слово держу, а ступицу точить надо, сушёный вяз подгонять. Раньше завтрашнего утра не выйдет, хоть режь меня.
Нефёд открыл было рот, но Макар только рукой повёл: чего уж теперь. Про полдень он помнил. Выходило, что княжья воля с кузнецовой правдой во дворе не помещаются, и пусть-ка они сами промеж собой разбираются, а он здесь человек подневольный, при обозе.
Он пошёл обратно через двор – и двор его остановил.
У поварни, на длинном крыльце, дворня садилась за утреннюю еду. Старая ключница разливала по мискам какую-то белесую муть, в которой Макар с десяти шагов опознал затируху на одной воде, даже без заправки. Малых за столом сидело пятеро. Они ели так, как никогда не едят сытые дети – молча, быстро, придерживая миску второй рукой, подбирая со стола каждую крошку пальцем. Старший, глазастый, вчерашний, доскрёб своё и застыл, глядя в пустое дно. Просить добавки он не стал. Уже знал, что добавки нет, и знание это сидело в нём так глубоко, что даже рука за миской не потянулась.
Вот тут у Макара внутри и повернулось.
Злость на старого князя никуда не делась, она тлела со вчерашнего вечера ровным углём. Но сейчас она вдруг перестала быть злостью на князя, потому что малые за столом были ни при чём – ни при гербах, ни при сетях, ни при чьей-то поломанной чести. Они просто скребли пустые миски. А Макар ведь повар. Сашка вбил в него одну науку раньше всех прочих наук: когда голодный рядом, а котёл у тебя есть, то всё остальное – разговоры.
Котёл у него имелся.
Он вернулся к возу, откинул рогожу и постоял над припасом, прикидывая. Крупа лежала своя, обозная, с запасом. Солонины было два бочонка, сала – цельный ящик, луку – плетёнка. Да запас воинский Сашкин имелся. Макар взвесил всё это в уме, как взвешивал когда-то дневную выручку, и вышло у него, что до Боровичских обоз доедет легче на один бочонок, а совесть – тяжелее на столько же, если бочонок этот проедет мимо.
Дальше он действовал, как на своей кухне. Выпросил у ключницы место под треногу посреди двора – та поглядела на него подозрительным взглядом, но смолчала. Развёл огонь, повесил котёл, спустился к колодцу за водой. Дворня следила за ним из всех щелей, и для дворни у Макара была заготовлена складная история, которую он рассказал громко, и при том никому в отдельности.
– Устав у нас в обозе строгий! – сообщил он, засыпая крупу. – Чужой хлеб есть не велено, хозяин за это ругает смертно. Так что не обессудьте, честные люди, свой котёл ставлю. А ещё беда у меня приключилась. Солонина в дороге тронулась. До Боровичских не довезу, пропадёт. Выбрасывать – грех, добро всё-таки. Придётся, видно, здесь доедать. Одному мне её не одолеть, разве что миром навалимся…
Враньё было шито белыми нитками по обоим швам. Солонина пахла на весь двор так, что у самого Макара под языком намокло, и всякий, кто имел нос, слышал, что добро это не тронулось совершенно. Ключница поджала губы, помолчала – и принесла ему от поварни большую деревянную мешалку. Так два вранья встретились посреди двора и поладили. Он делал вид, что спасает солонину, она делала вид, что верит. Оба знали цену этому представлению и держали лицо.
Кулеш доходил на ровном огне, и запах его расползался по крепости, как половодье – сперва тонкой струйкой, потом рукавами во все щели, потом сплошной водой. Против такого половодья не устоит ни одна ставня. Они и дрогнули. Сначала одна приоткрылась, за ней другая. Малые подтянулись к треноге раньше всех, встали полукругом, на честном расстоянии – смотреть ведь не запрещено, смотреть можно. Глазастый стоял ближе прочих и сглатывал в такт мешалке.
– Чего стоим? – буркнул Макар, не оборачиваясь. – Мисок нет – вот и стоим. Беги за мисками, бестолочь, стынет же.
Сдуло всех пятерых разом.
А когда он разогнулся от котла, рядом стоял Игорь. Как этакая туша подошла неслышно, с палкой-то, Макар не понял, а только наследник рода стоял у его треноги, держа охапку колотых дров, которую донёс через весь двор сам. Он молча сложил дрова у огня, выпрямился, задышал. Хромая нога стояла вполоборота, враспор. Макар посмотрел на дрова, потом на него.
– Подкинь пару полешков, – сказал он просто. – А то прогорает.
Игорь подкинул. На том и сговорились, без единого лишнего слова. Один мешал, другой следил за огнём, и дело у них пошло, будто годами вместе стояли у плиты.
За спиной стукнула дверь. По двору, печатая шаг, шёл князь, и дворня брызнула у него с дороги, как малёк от щуки.
– Это что, – спросил он, останавливаясь у треноги, – такое.
– Кулеш, княже. – Макар даже мешать не перестал. – С солониной. Устав обозный, харч свой, твоего не тронул ни крохи. Котёл мой. А из своего котла я кого хочу, того и кормлю.
– В моём дворе.
– Двор твой, – согласился Макар. – Прикажи огонь залить – залью, гость я подневольный. Только сам приказывай. Вслух. Вот при них при всех.
Он повёл мешалкой – туда, где у поварни сбились малые с мисками в руках. Пять пар глаз смотрели на князя. Шестая пара была игорева, и глядела она сверху, через костёр.
Старик стоял прямо, как вчера за столом, только кулаки у него сжимались и разжимались сами. Он обвёл взглядом двор – треногу, дрова, сына с кочергой у чужого огня, – развернулся на каблуке и ушёл в дом. Дверь за ним грохнула так, что с застрехи снялись воробьи.
– Стало быть, не приказал, – заключил Макар и стукнул мешалкой о край котла. – Подходи по одному! Мала́я посуда вперёд!
Двор ел. Ели малые, обжигаясь, ели бабы, ел воротный дед, которому Макар сам навалил с горкой, ел кузнец, пришедший на запах от самой кузни. Над крепостью стоял частый деревянный стук – ложки о миски, самый сытый звук на свете. В доме за ставней было тихо, и Макар спиной чуял, что тишина эта – слушающая.
Игорь к котлу не подошёл. Он дождался, пока наедятся малые, взял у ключницы чистую миску, наложил сам – полную, с куском солонины сверху – и понёс в дом, припадая на правую ногу. У крыльца он обернулся.
– Вечером не ложись рано, – сказал он. – Посидим у огня. Расскажу, чего отец вчера не договорил.
* * *
Вечером двор угомонился рано. Макар прибрал котёл после трёх кормёжек, отправил дружинных спать, а сам остался у прогоревшего костра – ворошить угли да думать. Думалось плохо. Мысли ходили по кругу, как рыба в садке, и каждый круг замыкался на одном, потому что завтра к утру ступица будет готова, обоз уйдёт к Боровичским, а здесь всё останется, как было. Малые доедят его бочонок за неделю. Дальше – опять затируха на воде.
Игорь пришёл, когда над лесом встала луна. Он нёс под мышкой сухое полено, а в свободной руке – две глиняные кружки, и как он управлялся со всем этим хозяйством при палке, понять было нельзя, но он управлялся. Полено легло в угли, кружка – Макару в руки. В кружке оказался взвар, жидкий, на прошлогодней сушёной ягоде, зато горячий.
Сели. Помолчали, как положено молчать у огня двоим, которые днём друг друга уже разглядели. Река ворочалась в темноте за стеной, большая вода шла и шла мимо крепости, и в её ровном шуме Макару всё слышался плеск.
– Ты ведь так ничего и не понял вчера, – сказал Игорь наконец. – Сидел за столом, глазами хлопал. Отец кричит, а гость не понимает, про что крик. Смешно, поди, было.
– Обидно было. За мастера.
– Вот. – Игорь кивнул, словно Макар ответил правильно. – За своего – обидно. Это я понимаю. Тогда слушай про наших, чтоб ты завтра уехал хоть с понятием, а то увезёшь нас в голове криворото. – Он поворошил угли носком сапога. – Год назад мы с Соколовыми воевали. Мы да Боровичские, двумя родами на один. Начинали-то красиво, как деды хаживали, а кончили… – он усмехнулся в темноту, – кончили сетями.
И он стал рассказывать.
Рассказывал Игорь ровно, безо всякого надрыва, будто читал чужую расходную книгу. Про то, как у Соколовых объявился повар и как с того повара всё у них пошло иначе – еда, люди, сама война. Про колодец рассказал, не пряча ничего: травили, был грех, повар вывел яд за одну ночь. Про то, как Богдану взяли столицу без крови, а Богдан после того сложил оружие да отрёкся от союза одним письмом. Как отец повёл последнюю дружину на подложное письмо, в ловушку, и как с башен упали сети – на всю дружину разом, на цвет рода, и ни один соколовский меч в тот день даже не обнажился толком.
– Живыми взяли всех, – сказал Игорь. – Понимаешь, малой? Всех – и живыми. Деды наши такого не умели. Деды умели только класть. – Он отпил из кружки. – А я, дурень, после того боя вышел на круг. Вызвал его. Повара твоего.
Макар сидел не дыша.
– И что?
– И всё. – Игорь похлопал себя по правому колену. – Он с чеканом вышел. Я с мечом двуручным, в силе, в броне, на голову выше. Думал – зарублю кашевара, смою с рода хоть это. – Он помолчал. – Я до него ни разу не дотянулся. Ни единого разу, понимаешь ты? А он ударил один раз. Сюда вот. И пока я по земле катался, он надо мной отцу сказал и всем нашим: жить будет, ходить будет. Я позабочусь. А хромота, сказал, пусть останется напоминанием о цене гордыни.
Угли стрельнули. Макар глядел в огонь, и в голове у него со скрежетом поворачивалось. Вот, стало быть, какие сети. Вот про что старик кричал вчера, белый весь, страшный. Его мастер, который малых по головам гладит да помогает всем кому может, – вот этому человеку своей рукой раздробил колено. Макар примерил это на свои глаза и обнаружил вдруг, что примеряется без ужаса. Война – она война и есть, в порту про войну понимали просто. Сашка на той войне мог положить всю игореву дружину в землю, сам Игорь только что сказал: деды умели только класть. А он взял всех живыми, да ещё калеку велел лечить.
– Слова его помнишь точно? – спросил Макар. – «Я позабочусь» – так?
– Такое забудешь.
– Он слов на ветер не бросает. Ни разу не видал. – Макар покачал головой и усмехнулся сам себе. – Считай, Игорь Глебыч, это он меня к вам прислал. Через паром да гать, со ступицей треснутой. У него оно всегда так выходит – криво едешь, прямо приезжаешь… Погоди. Теперь ты мне объясни, чего я со вчера понять не могу. Воевали – ладно. Проиграли – ладно, бывает. Но рыба-то! Река под стеной кипит, мужики над ней сидят, прутики строгают. Это как?
– А это, малой, и есть наша плата. – Игорь повернул к нему лицо. – Контрибуцию с нас взяли серебром да землями. Серебро – что, серебро кончилось быстро. А земли Соколовы себе отбирали с разбором. Пожни взяли заливные, перевоз взяли. И тони. Все рыбные тони по реке – до последней. Межа теперь по нашему берегу идёт, вода вся ихняя. Хочешь рыбки – иди к соколовскому тиуну, кланяйся, покупай. А на что покупать?
– Так вон же она ходит, под самым берегом!
– Ходит, – согласился Игорь. – А возьми её попробуй. Поймают нашего мужика с сетью на чужой воде – это уже кража. Род-вассал у сюзерена ворует. Доложат наверх – и всё, конец роду, добьют по закону, уже без сетей. Отец запретил. Намертво запретил, под кнут. – Он опять усмехнулся, и усмешка вышла кривая. – Ты вот вчера про честь не понял. А у нас, кроме чести, знаешь, чего осталось? Дань. Мы её в срок платим, день в день, до полушки. Затем и хлеб счётом, затем и лёд тебе в квас – последний, из родового ледника, я сам велел наколоть. Чтоб никто никогда не сказал, что Морозовы слова не держат. Слово у нас одно и осталось непроданное.
Макар встал. Сидеть он больше не мог, его распирало, и он заходил вокруг костра, загибая пальцы.
– Так, погоди. Погоди, Глебыч, не сбивай. – Палец, первый. – Рыба есть. Сам видел: столько рыбы я на привозе не видал в лучший день. – Палец, второй. – Руки есть. Полный двор рук, мужики прутики строгают от безделья. – Третий. – У Богдана наоборот: вода своя, лов богатый, а рук нет. Мне старшой ихний плакался ещё до выезда: обработку ставить некем, хоть сам потроши. Я к нему затем и еду! – Четвёртый. – Лес у вас свой остался? Свой. А коптильне, чтоб ты знал, первое дело даже не рыба – ольховая щепа да уголь, она их жрёт возами, круглый год, без роздыху. Бочка опять же. Солить, вялить – это всё руки, Глебыч, всё ваши руки, тут воды ни капли не надо!.. – Он остановился, уставился в костёр. – Складывается же. Вся снасть на столе лежит, только собрать. Одна дыра в этом деле. Одна-единственная.
– Межа, – сказал Игорь. Он следил за макаровыми пальцами из темноты не отрываясь, как следят за фокусником на ярмарке. – Воду тебе в эту твою снасть никто не даст. Вода соколовская, малой. Межу не перепрыгнешь.
– А я прыгать и не собираюсь. – Макар сел обратно, обхватил кружку. Взвар давно остыл, он выпил его залпом, словно перед дракой. – Прыгают воры. Я торговый человек, Глебыч. Я – спрошу.
– Спросишь. – Игорь хмыкнул. – У кого?
– У хозяев.
Стало тихо, только река шла за стеной да стреляли угли. Игорь смотрел нахмурившись.
– Ты хоть понимаешь, малой, куда ты собрался?
– К Соколовым. – Макар пожал плечами. – Подумаешь. У мастера моего с ними, говоришь, любовь да совет. Вот с утра ступицу поставят – и поеду спрашивать. Богдан два дня подождёт, рыба его никуда не денется. – Он поглядел в темноту, туда, где за стеной, за гатью, за большой водой лежала чужая крепость, в которой всё когда-то началось. – Межа, межа… Межу, Глебыч, не перепрыгивают. Межу – отворяют. С той стороны.




























