Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Шеф с системой. Передел
Глава 1
До усадьбы семь вёрст, и Фрол Акимович пустил кобылку шагом.
Торопиться было некуда. Телеги остались в Замошье под разгрузкой и приедут к ночи, а ему эти семь вёрст были нужны, чтобы подумать. Думал Фрол всю жизнь в седле, в одиночку – дома подумать не давали.
Перед глазами стояла струйка муки.
Белая, текущая с дедовой ладони, насквозь пронизанная светом. В муке Фрол разбирался – который год продавал её возами и знал ей цену лучше всех в уезде. Этой он назначил цену с одного взгляда. Втрое против простой – щенок поскромничал, ведь за такую муку купцы передерутся.
Счёты в голове защёлкали сами, без спросу. Пятая часть белой с пуда. Плюс второй сорт, плюс обдирная, плюс высевки свинарям. Пуд, воз, обоз, год – выходили деньги, каких колычевские мельницы не видели со времён деда.
И беда шла с ними рука об руку.
Беда под названием учёт. Отец подписал на Совете лист, а по листу за крупчаткой придёт Синдикат со своими порядками. Казначеи пришлют роспись, в росписи будет цена, мерка, выход с пуда. Колычевские мельницы начнут мерить чужим аршином, под чужим присмотром. А в учётных книгах этих мельниц сейчас записано такое, чему чужой глаз противопоказан.
Началось это не вдруг, и Фрол не назвал бы конкретный день, даже если б захотел.
Сначала был недомер. Плату зерном за помол испокон писали в книгу на глазок, и однажды на глазок вышло меньше, чем лежало в сусеке. Остаток был невелик, девать его было некуда, и Фрол записал его усушкой. Через месяц усушка повторилась. К осени у неё появился покупатель – уездный купчишка Сыч, человечек серый и цепкий, который умел не задавать вопросов. А года через три эта усушка стала постоянным жалованьем для него.
Так Фрол это называл – про себя. Жалованье. Приказчику на чужом дворе платят долю и харч, управляющему у разумного хозяина – долю двойную. Фрол с юности вёл весь семейный торг. Писал книги, следил за обозами и торгом. Лаялся с купцами до хрипа, выгадывал каждую полушку. Но полушка эта шла отцу. Своей у него не было ни одной.
«Ты старший сын. Всё твоё будет».
Будет, конечно. К старости. Отец здоров, как дуб, – лет через двадцать будет, к седине как раз. А пока – приходилось каждую медяшку выпрашивать. На сапоги проси, на седло. И каждый раз стой у стола, как в четырнадцать лет, и смотри, как отец решает, достоин ли.
Тот овёс Фрол помнил до сих пор.
Ему было семнадцать. Заезжий обозник спешил до распутицы и отдавал овёс дёшево. Тогда Фрол сторговал сам, никого не спросив, – на пол цены с пуда ниже, чем брал отцовский приказчик. Домой летел, не чуя под собой кобылы. Отец выслушал, не поднимая глаз от книги. Кивнул. «Ладно. Ступай». Всё. А вечером, при гостях, рассказывал про удачную закупку – мы, мол, нынче овса взяли, – и в этом «мы» Фрола не было вовсе. С тех пор он и копил.
Копил Фрол не на гулянки – гулял Степан, на то он и Степан. У Сыча в обороте лежала фролова мошна и тихо росла, как опара под холстом. Доля в двух уездных лавках, записанная на сычова зятя. Задаток за лабаз у пристани. Фрол собирал себе единственное, чего нельзя выпросить у отцовского стола, – своё дело. Дом, где первое слово будет его. Торг, где «я сказал» скажет он.
Кобылка перешла ручей вброд. Фрол машинально отметил: вода высокая, мельницам добро.
Про Степана думалось мельком и без зла. Степан ест, ржёт, гоняет зайцев и счастлив, а отец его хотя бы видит – пусть дурнем: ругает, треплет за ухо, сажает рядом. Фрола отец не ругал никогда. Он его просто не видел. Фрол был как весы в сенях – верные, привычные. Кто замечает весы, пока они не соврали? Иногда Фрол брату завидовал. Дурнем быть выходило теплее.
А вот о чём думать не хотелось – и думалось само, – так это о смехе.
Отец смеялся редко и вполсилы. А тогда, за столом, когда слободской щенок срезал Степана и уехал на ночь глядя, отец хохотал. В голос, со вкусом, до дребезга серебра. «Ай, зубастый! Фролка, а ты говорил – наставник!» Чужому пацану, кормленному с ножа, отец за один обед выдал то, чего родному сыну не отвесил за всю жизнь. А сегодня полоумный дед ткнул в щенка и сказал при всех: вот наследник. Наследник. Слободской – наследник, на колычевской земле. Тогда кто при отце Фрол Акимович? Весы?
Фрол поймал себя на том, что кобылка идёт рысью, и придержал её.
Непорядок, сказал он себе ровно. Всё неудобное он называл учётными словами – так было чище. Зависть – непорядок. Жалованье – не кража. А то, что он собирался делать теперь, называлось навести порядок. Только и всего.
К делу он приступил, как приступал к любому торгу, – разложил по стопкам.
Врать отцу нельзя, это Фрол усвоил намертво, потому что отец чуял враньё, как пёс грозу. Значит, первая стопка должна быть правдой. Мука вышла и мука небывалая, дарёный мешок едет в телегах, мать испечёт, отец попробует сам. Пусть услышит об этом от Фрола первым – кто первым приносит правду, тому верят и дальше. Вторая стопка – правда чуть повёрнутая. Дед объявил мельницу своей навек. Дословно так. Щенка назвал наследником. Мука пойдёт «куда мы с Тимофеем решим»: слово в слово, хоть под присягой повторяй. Ни капли лжи – а ляжет всё это на отцовское самолюбие, как солома в костёр. Отец – единственный на свете хозяин всему, что его, и дедово «не отдам» он не простил.
Третья стопка – крючок. Обронить между делом: мол, учётчики синдикатские, батюшка, по росписи и к нашим мельницам поедут – пустишь чужих в книги? Отец не пустит. Отец чужой мерки над собой не терпел отродясь.
И четвёртая стопка, последняя, – выход. Отец окажется в вилке. Открыто воевать с Синдикатом он не станет, лист подписан, а слову он хозяин. Тут-то сын и скажет тихо: торг – моё дело, батюшка, дозволь, улажу сам. С Синдикатом договорюсь, с Замошьем разберусь, твой интерес соблюду, тебя не потревожу. Отец кивнёт – потому что это удобно, а Фрол удобен всегда. И с этого дня всякое слово между отцом и Замошьем пойдёт через один рот. Что отец велел, а чего не велел, будет знать один человек. И человек этот будет работать для себя и для своего интереса.
Руки развязаны.
Кобылка вышла на угор. Внизу, в ранних сумерках, лежала усадьба. Мать, наверное, уже ставила тесто к ужину. Фрол постоял, глядя на дым. В седельной сумке, завёрнутые в холстину, ехали маковые баранки из уезда. Мать их любила, а просить не умела. Он возил их молчком, сколько себя помнил, и молчком клал в поставец.
Фрол Акимович вздохнул, сел прямее и надел на лицо гладкое, приветливое выражение, с улыбочкой.
Доклад был собран. Правда – вперёд. Повёрнутое – вглубь.
Своё – под рогожу.
* * *
Отца Фрол нашёл там, где и рассчитывал, – в горнице над книгами.
Аким Захарович по вечерам сводил счёт дня, и в этот час к нему входили только с делом. Фрол вошёл с делом. Баранки он уже оставил в поставце, пока матушка хлопотала у печи, а дорожную пыль отряхнул ещё на крыльце, потому что отец пыли в горнице не любил.
– Вернулся. – Аким Захарович не поднял глаз от книги. – Ну. Сильно там пирожник бедует?
– Не бедует, батюшка. Мелет.
– Знамо, мелет. Мельница живая, я ж ему не пень дал… Харчи сгрузил?
– Сгрузил. Только я не про то, батюшка. – Фрол выдержал ровно столько, сколько надо, чтобы отец оторвался от книги. – Мука у них вышла. Та самая, крупчатка. Я её своими руками держал.
Отец отложил перо.
Дальше Фрол выкладывал первую стопку, то есть правду. Рассказывал он хорошо, потому что товар того стоил. Про белую струйку, которая просвечивает насквозь. Про шёлк на барабане и про то, как он сеет сам, от воды. Про четыре сусека, где из одного пуда выходит четыре товара. Цифры отец любил.
Аким Захарович слушал, глядя из-под тяжёлых век в стену, и по лицу его ничего нельзя было прочесть. Потом спросил единственное, что спросил бы любой мельник в уезде, только мельники спросили бы с ужасом, а он – ровно.
– Меньше чем за седмицу, стало быть, поставили. На дедовой рухляди.
– Так и есть, батюшка.
– Та-ак. – Отец побарабанил пальцами по книге. – А я ему гнилое колесо давал, на смех… Выходит, посмеялся. Ай, пирожник.
И усмехнулся в бороду, а Фрол это «ай, пирожник» услышал, и внутри у него привычно заныло. Он переложил стопки и подал вторую, повёрнутую.
– Только там, батюшка, не всё гладко. Дед Велишка при народе объявил, мне прямо в глаза. Покуда он жив – жёрнов его, и мука с него пойдёт туда, куда он с Тимофеем решит. Слово в слово так. А после на Тимофея показал и говорит – вот наследник стоит.
Пальцы на книге остановились.
– Наследник, – повторил Аким Захарович.
– Наследник, батюшка. Слободской. На твоей земле.
Отец молчал долго. Фрол ждал и не торопил, потому что знал, что сейчас происходит за этими веками. Десять лет назад дед послал Акима Захаровича при всём торгу, и Аким Захарович это проглотил – увёл помол и счёл, что сочлись. А теперь дед с того же крыльца раздаёт колычевское добро в наследство чужим пацанам, и проглотить такое второй раз отцу будет тяжко, тут и считать нечего.
– Мельницу я ему дал, – сказал наконец отец, и голос у него был тяжёлый. – Слово моё, не отпираюсь. Пробуй, сказал. Он попробовал, вышло – честь ему. А только я ему мельницу на пробу давал, Фролка, а не в вотчину. И деду я её не дарил, дед на ней из милости моей сидит… «Наследник». Ишь. Раздают моё, а меня спросить забыли.
– Там теперь Синдикат спрашивать будет, батюшка, – уронил Фрол третью стопку, аккуратно, между делом. – По листу-то. Муку они берут всю, цену казначейша ихняя отпишет, роспись пришлёт. А по росписи, сказывают, и учёт единый пойдёт, по всем мельницам, что в деле. Мерка ихняя, выход ихний, и книги под их глазом. Стало быть, и по нашим трём поедут глядеть.
– По моим? – Отец поднял веки. – В мои книги?
– Порядок у них такой, батюшка. Я почём знаю. Ты же договаривался.
– Пусть сперва доедут, – сказал Аким Захарович, и прозвучало это так, что Фрол понял, что солома легла куда надо.
Тут в горницу влез Степан.
Степан входил, как телега в ворота, – с разгону. Про Замошье он уже слышал от возчиков во дворе, и его распирало.
– Батюшка, это что ж деется! Слободской с полоумным дедом нашу мельницу себе забрали, люди бают! Да я завтра с мужиками съезжу, да мы их оттуда…
– Сядь, – сказал отец.
– Да батюшка…
– Сядь, сказано. – Аким Захарович даже голоса не поднял, но Степана усадило, как рукой. – Съездит он. С мужиками. У пирожника за спиной Синдикат, Веверин, да воевода Вяземский с оружными, да Государь ему чуть не кум, люди сказывают. А ты к нему с мужиками съездишь, дурень. Ты мне весь род под жернов сунешь одним таким выездом. – Он помолчал и прибавил: – Тут не кулаком надо. Тут умом надо.
– Дозволь мне, батюшка, – сказал Фрол.
Он сказал это спокойно и ни секундой раньше, чем следовало. Отец повернул к нему голову.
– Торг – моё дело, ты сам ставил. Я с Замошьем улажу по-соседски, без шума. Дед упрямый, да и на упрямых свой ключ есть. А тебя дёргать не стану, у тебя сев на носу. Понадобится твоё слово – приду и спрошу, без спросу твоим именем сорить не буду.
Вот последняя стопка и легла.
Аким Захарович глядел на старшего сына секунд пять. Фрол стоял спокойно, потому что прятать ему в эту минуту было нечего. Всё сказанное было правдой. До последнего слова.
– Веди, – сказал отец и придвинул книгу обратно. – Торг твой, тебе и вести. Только гляди у меня, Фрол. Лист я подписывал, а я слову хозяин. Что ты там наговоришь – то, выходит, я наговорил. Не оступись.
– Не оступлюсь, батюшка.
* * *
Утром матушка подняла дом запахом.
Дарёный мешок приехал с телегами в ночь, и возчик передал от Тимофея поклон, а Прасковья Ниловна, как услыхала, от кого мука, так в то же утро и встала к печи. К завтраку на столе лежали высокие, румяные булочки, с глянцевой коркой, и дух от них стоял такой, что Степан явился к столу раньше всех, чего за ним не водилось со времён последней свадьбы в уезде.
Ели молча, потому что говорить было некогда.
– Мать. – Аким Захарович разломил второй, поглядел на белый мякиш в дырочках, тянущийся за коркой. – Это откуда ж мука такая? Из уезда привезли? Так я вроде не велел.
– Из Замошья, батюшка, – просияла Прасковья Ниловна. – Тимошина! Он с телегами мешок прислал, дарёный, и поклон прислал. Я ж говорила – хороший мальчик, а вы всё…
Степан поперхнулся и уставился на недоеденную булку с таким лицом, будто она его укусила.
А отец дожевал. Не спеша дожевал, огладил бороду, поглядел на булочку в руке, на мякиш, на корку. И засмеялся всласть, так, как смеялся в тот самый вечер.
– Ай, пирожник! – гремел Аким Захарович на всю горницу. – Ведь привёз! На стол мне привёз, слободской, – ешьте, мол, Колычевы, да нахваливайте!.. – Он отломил ещё и съел, качая головой. – И ведь нахваливаю, мать. Вот те крест, нахваливаю. Зубастый, ай, зубастый…
Смеялся отец долго. Матушка цвела у печи. Степан мрачно доедал, потому что не доесть такое было выше его сил, и злился от этого ещё больше.
А Фрол Акимович ел молча и улыбался, где положено.
Внутри у него было ровно и холодно. Который раз он смотрел, как отец светлеет из-за чужого пацана.
После завтрака он велел седлать и выехал со двора – по торговым делам, как выезжал тысячу раз, и никто не поглядел ему вслед.
Руки теперь развязаны.
Глава 2
Пыль за Фролом ещё висела над угором, а дед уже работал.
Он ходил по мельнице кругами и готовился к войне – по-своему, по-стариковски. Проверил засов на дверях. Поглядел запоры на сусеках. Потом принёс откуда-то дрын в руку толщиной и поставил его у входа, и по всему выходило, что воевать дед собрался так же, как воевал десять лет: сесть на своё добро и держаться, покуда дышит.
– Ты, пекарь, вот чего, – говорил он на ходу. – Муку белую нынче же перепрячем, в клеть, под замок. Шелка твои – туда же. Теперь гляди, как Колычевы воюют, я учёный. Сперва помол уведёт… – Дед осёкся и фыркнул. – Тьфу. Помол он у меня десять лет как увёл. Лавку закроет… и лавка закрыта. – Он остановился посреди мельницы с дрыном в руке и, кажется, сам удивился. – Это что ж выходит. Нечем ему меня брать. Всё, что было, он на мне уже истратил.
– Во, – сказал Тимка. – Сел? Теперь слушай.
Он сидел на мучном ларе, болтал ногой и думал – давно уже думал, с самого фролова «до встречи, наставник». Думалось ему сегодня хорошо. Зло и ясно.
– Ты, дед, воевать собрался как? Сидеть и держаться?
– А как я умею. – Велишка пристроил дрын к стене. – Раз пересидел – и два пересижу. Мне не привыкать.
– Пересидеть – не победить. Ты раз пересидел – десять лет из жизни отдал. Теперь сколько отдашь, все?
Дед набычился, но смолчал. Крыть было нечем.
– Я тебе лучше расскажу, как мой отец воюет, – сказал Тимка. – Ты его каким себе представляешь? Ну, вот который бурат рисовал, мочку придумал.
– Знамо каким. – Дед пожал плечами. – Учёный человек. По чертежу видать – голова светлая. Сидит, поди, в столице над книжками, с пером, тихий такой…
Тимка засмеялся. Честно пытался удержаться – и не смог, так развезло.
– Тихий. Ох, дед… Ладно, слушай быль. Этой весной Князь на моего отца осерчал – крепко, по-государственному. Сам не прав был. Нельзя так с моим отцом говорит. Но то ладно. И значит велел Слободку нашу блокадой обложить: стража на входах, торг Сашке перекрыть, чтоб ни покупателя к нему, ни товара от него. Удушить нас решил, чтобы отец к нему на поклон пошёл. Любой бы на его месте что сделал? Либо на поклон пошёл, либо сел бы на своё добро и держался. – Тимка покосился на дрын у стены. – Как некоторые.
– Ну. А он?
– А он в двери запертые не стал ломиться. – Тимка выдержал, как Сашка учил держать паузу. – Он окна прорубил. И через те окошки в стенах нашей Слободки торг и пошёл. Стража у дверей стоит, двери на замке, всё по княжьему слову – не подкопаешься. А вдоль стены очередь на полверсты, и из окошек еда идёт горячая, прямо в руки, и серебро в те же окошки обратно. Я ж эту еду и пек в нашем трактире. Слободка его потом на руках носить была готова. И знаешь, чем кончилось? Отец князя при всех на бой вызвал. На кулинарный турнир. Мы против лучших поваров державы и заморских тоже. И мы победили, дед. Понял? Князь теперь с ним за одним столом ест.
Дед молчал долго.
Он стоял посреди своей мельницы, и было видно, как у него в голове с хрустом, поворачивается картина мира. Учёный человек с пером поворачивался – и вставал на его место уличный, зубастый, страшноватый боец.
– Двери заперли – он окна прорубил, – проговорил наконец Велишка. – Ишь ты… Это, стало быть, он не там дерётся, где его ждут.
– Во, дед. Ты понял. – Тимка спрыгнул с ларя. – Сашка никогда не бьётся там, где ждут. Ждут у дверей – он в окно. Ждут обороны – он наступает, да не в лоб, а сбоку, откуда не глядели. И бьёт один раз, но так, что второго не надо… А теперь скажи мне: Колычевы от нас чего ждут?
– Чего… – Дед кивнул на дрын. – Этого и ждут. Что сядем на жёрнов и будем отбиваться. Помольцев сторожить.
– А помольцы нам нужны?
Дед открыл рот – ответить, что мельнице без помольцев смерть, как отвечал бы любой мельник на свете последнюю тысячу лет. И не ответил. Глаза его сошлись на белом сусеке, и в них начало заниматься.
– Погоди… – сказал он медленно. – Погоди, пекарь…
– Не годи, дед. Говори.
– Это выходит… нам зерно не везти должны. Нам его… – он выговорил это, как выговаривают ересь, шёпотом, – купить можно?
– Во! – Тимка хлопнул ладонью по ларю, и мучная пыль встала столбом. – Сам сказал! Колычев что запретил? Возить к тебе молоть. Десять лет запрету, все выучили. А продавать зерно он запретить не может – зерно не его, мужицкое, и серебро наше. Кидаем клич через людей, что Замошье покупает зерно. За живые деньги, по честной цене, хоть мешок, хоть воз. И погляди тогда, как мужики повезут – наперегонки повезут, через колычевский двор поедут и шапку ему снимут по дороге. Он их мельницами держал да лавкой – а мы им серебро в руку. Серебро, дед, завсегда сильнее запрета.
– А серебро у нас… откуда? – Дед спросил это уже деловито, и Тимка про себя отметил: «у нас». Прижилось.
– Казна при мне. На дело выдана, как всякому мастеру. На первую скупку станет, а дальше мука сама оборот даст. Мы ж теперь не помольщики, дед, пойми ты это. Помольщик сидит и ждёт, чего привезут. А мы сами купили, сами смололи, сами продали. Мы – завод.
– За-вод, – повторил дед по слогам, пробуя слово, как пробовал крупчатку на скрип. – Это как конный, что ли?
– Как конный. Только у нас не жеребята, а мука. Четыре сорта, и каждый – товар… И последнее на сегодня. – Тимка посерьёзнел. – Отцу отпишу всё как есть: мука поставлена, Колычевы развернулись, работаем сами. Лёньку верхом отправлю – Сашка сейчас у Засекиных должен быть, я по дням считал, аккурат там или к Стрешневу тронулся. Лёнька нагонит. И муки нашей в сумку положу, образцы. Пусть попробует.
– Пусть попробует, – согласился дед со значением. – Ну, а мне чего делать, заводчик?
– А тебе – главное. Ты в округе всякого мужика знаешь. Сядь и скажи кому первому клич нести, чтоб к завтрашнему дню вся волость знала – Замошье покупает зерно.
Дед думал недолго. Потом хмыкнул, ушёл в избу – Тимка слышал, как он там двигает что-то тяжёлое, – и вернулся с узелком. Узелок был малый, тряпичный, завязанный на три узла, и звякал он сиротски, по-медному.
– Вот, – сказал дед Велишка и положил узелок на ларь, рядом с тимкиной рукой. – Десять лет собирал. На камень новый откладывал, думал – сменю бегун, может, люди вернутся… Клади в казну, на зерно. Чтоб дело наше было, а не только твоё. Я свою копейку в него положить хочу.
Тимка поглядел на узелок. Медяки, стёртые, тёмные, считанные-пересчитанные долгими зимами. Против синдикатской казны – капля против реки.
Он взял узелок бережно, двумя руками, как брал когда-то закваску Лоренцо.
– В долю принят, Велислав… – Тимка запнулся. – Дед, а как тебя по батюшке-то? Я ж не спросил ни разу.
– Велишка я, – сказал дед. – Пятьдесят лет Велишка, и ты не выдумывай. А по батюшке меня мука звать будет. Белая. Когда на торгу спросят, чья, – вот тогда и назовусь.
* * *
Лёнька уехал на заре.
Письмо Тимка писал ночью, при лучине, пока в дедовой печи доходили калачи. Дело уложилось в десять строк. Мука поставлена, выход такой-то, Колычевы передумали, работаем сами, зерно скупаем, прошу обоз и серебра под оборот. Над последней строкой он просидел дольше, чем над десятью первыми, потому что хотелось написать много, а места не было. Написалось в итоге просто: «Хлеб тут уже хвалят. Приезжай попробовать сам. Тимофей». В седельную сумку легли четыре холщовых мешочка, по горсти каждого сорта. Белый – сверху.
– К Засекиным сперва, – наставлял Тимка, пока Гурьян молча проверял гонцу подпругу, оружие и перемётные сумы. – Я по дням считал, отец там или к Стрешневу тронулся. На тракте нагонишь. Отдашь в руки, лично. На словах скажи – стоим крепко, подмоги не прошу, прошу обоз. Всё понял?
– Понял. В руки, крепко, обоз.
– Гони.
Лёнька дал с места рысью. Роса ещё лежала по низинам, когда он растворился за угором, и Гурьян долго смотрел ему вслед, а потом сказал непонятно кому: парень доедет. Он у нас самый лёгкий.
Больше старший тройки ничего не прибавил, но со двора ушёл последним.
Следом снаряжали Пахома.
Староста ехал в уезд, на большой торг, и сборы его были отдельным представлением. Лукерья Пахомовна трижды переодевала мужа, добиваясь вида степенного, чтоб купцы сразу не выгнали. Сам Пахом волновался.
– Ты, Тимофей, пойми, – говорил он, устраивая в телеге короб. – Я мужик торговый, да торг мой – воз сена продать. А тут купцы уездные, первой руки. Они ж меня словами обойдут, как цыган лошадь. Чего говорить-то им?
– А ничего. – Тимка поправил рушник на коробе. В коробе, переложенные чистым, лежали ночные калачи. – Слушай науку, она простая. Найдёшь мучной ряд. Выберешь лавку побогаче, где хозяин сам сидит. Войдёшь, поклонишься, поставишь перед ним калач – и молчи.
– Как это – молчи?
– Вот так. Молчи, и всё. Он спросит – чьё, откуда, почём. А ты молчи и гляди на калач. Он не выдержит и отломит, купцы все пробуют, у них руки сами к товару тянутся. А как отломит да прожуёт – вот тогда разговор и начнётся. Только уже не ты ему про муку рассказывать будешь, а он тебя расспрашивать. Кто расспрашивает, тот и платит, запомни. Хлеб сам договорит, он у нас речистый.
– Поставь и молчи… – Пахом покатал науку в голове, крякнул. – Мудрёно. А про цену спросит?
– Скажешь, цену хозяин в Замошье назначает, при мельнице. Пусть едет и глядит сам. Нам, Пахом Ерофеич, не торбу продать надо – нам надо, чтоб купцы к нам поехали. Товар возить – их забота, наша забота – молоть.
Третьим выезжал Данила, и его воз был гружён отрубями с высевками.
– Засмеют, – честно сомневался Данила, увязывая рогожу. – За отруби деньги платить. Скажут, сдурели в Замошье, мусор продают.
– Пусть смеются. Ты не спорь, ты горсть покажи да цену назови, она у нас божеская. А рассудит свинья. Она с наших высевок жиреть станет, как боярыня на перинах, – и вскоре те же скотники сами приедут и в очередь встанут. Ты, главное, каждому говори: это с той мельницы, где белую муку делают. Пусть слово ходит.
– Это какое слово?
– Белая мука, – сказал Тимка. – Два слова, Данила. Они теперь за нас работать будут.
А потом пошло зерно.
Первой, ещё до света, прикатила Марья-вдова. Приехала она по десятилетней привычке – затемно, огородами, озираясь, и мешки на возу были прикрыты сеном. Дед Велишка вышел на стук колёс, поглядел на сено, на её серое от ранней дороги лицо, и сказал ворчливо:
– Сено сыми.
– Чего?..
– Сено, говорю, сыми с мешков. И впредь днём езди, по дороге, в открытую, с песнями хоть. Кончилось твоё затемно, Марья. Я сказал.
Марья посмотрела на деда. Потом на Тимку с весами. Потом стащила сено и вдруг выпрямилась на возу во весь рост.
К полудню у весов стояла очередь.
Клич, пущенный по дворам, за ночь обежал округу шибче любого гонца, и везли уже не только замошинские – потянулись заречные, потом дальние. Дед царствовал у весов. Он нырял рукой в каждый мешок по локоть, мял зерно в горсти, нюхал, кидал на зуб, и суд его был скор. Доброе зерно шло на весы. Сырое заворачивалось без жалости и без обиды – «высушишь, привезёшь, моей муке мокрого не надо», – и мужики не спорили, потому что спорить с человеком, который угадывает влагу на зуб, себе дороже.
А Тимка платил.
Серебро отсчитывалось в заскорузлые ладони сразу, без записей и посулов, и оно-то и было главным кличем. Дальний мужик, получив своё, долго смотрел на монеты, потом на колычевскую сторону, потом опять на монеты.
– Это что ж, – спросил он наконец у очереди, – и завтра так будет?
– И завтра, и после, – ответил за всех дед от весов. – Вези, не бойся. Тут теперь завод.
Слово это дед освоил за сутки и выговаривал его с удовольствием, веско, как выговаривал раньше «я сказал».
Мельница молола весь день без продыху. Пела вода в лотке, шелестел шёлком бурат, белый сусек рос на глазах, и замошинская пацанва, прибившаяся к делу сама собой, таскала, подметала и гоняла воробьёв от зерна с такой свирепостью, будто от этого зависела судьба державы.
* * *
Купец приехал под вечер, когда тени от ветел легли через всю запруду.
Прикатил он на крепкой бричке со стороны уезда – сытый, тёртый, с бородой лопатой и глазом цепким, как багор. По дороге, как выяснилось, он встретил заречные возы, спросил, куда зерно, услышал про белую муку и развернул бричку, потому что про белую муку на Севере болтали всякое, а видать её не видал никто.
– Мимо ехал, – объявил он, слезая. – Дай, думаю, заверну, погляжу, чем люди тешатся. Болтают-то красно – белая мука, белая мука… Небось просеяли почище да и рады.
Тимка эту породу знал наизусть. Так в съестную лавку входили перекупщики, когда чуяли настоящий товар, – лицом скучая, глазом горя. Чем громче такой хает с порога, тем вернее купит. Поэтому Тимка спорить не стал и расхваливать не стал тоже. Он молча ушёл в мельницу, вынес миску крупчатки и поставил на ларь. Рядом положил ломоть калача, что не уехал с Пахомом.
И отступил на шаг.
Купец хмыкнул, подошёл вразвалку. Глянул в миску – и вся его ленность кончилась.
Дальше он работал молча и всерьёз. Взял щепоть, растёр у самого уха, слушая скрип. Поднял тонкую струйку против низкого солнца – солнце прошло сквозь неё насквозь. Купец проследил эту струйку до дна. Понюхал горсть. Лизнул. Посмотрел на ладонь, где осталась белая пыльца, и зачем-то вытер её о полу бережно, будто жалко стало. Потом взял ломоть, помял мякиш, поглядел дырочки на свет. Откусил.
Жевал он долго. И с каждым жевком из него выходил человек, который ехал мимо, а оставался купец при деле.
– Так, – сказал купец другим голосом. – Стало быть, не брешут… Чья работа? Южанин сидит?
– Наша работа. Здешняя. Вот мельница, вот мука.
– И много можешь давать?
– Сколько зерна привезут. А возят с утра – сам видал, очередь.
Купец оглянулся на возы, на весы, на полный белый сусек в раскрытых дверях мельницы. Губы его шевелились.
– Беру, – решился он. – Пробную партию возьму, пудов… десять возьму. По чём отдаёшь?
– Вчетверо против простой.
Стало тихо. Даже дед у весов повернул голову.
– В-четверо, – повторил купец по складам, будто ослышался. – Парень. Ты, часом, не угорел у печи? Втрое – и то цена разбойная, за втрое я с тебя крест сниму при народе! Белая, не спорю, да мука ж, не серебро толчёное! Давай по-божески: вдвое с половиной, и я тебе первый друг до гроба…
– Вчетверо, – сказал Тимка. – И торга не будет, дядя, я тебе лучше объясню почему, один раз. Простой муки в державе – море. Ей цена и есть цена, хоть ты лопни. А этой нет нигде. Ни в уезде, ни в столице, ни у южан – я на столичном торгу стоял, я знаю что говорю. Одно место на всю державу, где она есть, и ты сейчас на нём стоишь первый. Товару, у которого ровни нет, цену назначает не тот, кто берёт, а тот, у кого товар.
– Да я ж её по такой цене кому продам⁈
– Боярам. Свадьбам богатым, – Тимка загибал пальцы. – Всякому, кто хочет на столе то, чего у соседа нет. Такие вдесятеро платят, не то что вчетверо, – а их в уезде больше, чем ты думаешь… И последнее скажу. Не возьмёшь – воля твоя, поезжай. Через седмицу-другую придёт синдикатский обоз и заберёт всё подчистую, мне и возить никуда не надо, у меня купец казённый. Только помни тогда: ты первым стоял. Первым был – а станешь последним, и будешь потом у чужих перекупать вшестеро.
Купец смотрел на него. На миску. На сусек. На очередь возов и на деда, который от весов глядел в ответ с весёлым злорадством человека, которому нравится представление.
Что-то в купце доломалось.
– Четыре так четыре, – выдохнул он и махнул рукой. – Грабёж, разбой, запомню я тебя, парень… Всю беру готовую, что есть. И задаток оставлю на будущий помол, чтоб, значит, я первый. Первый – я, уговор? При свидетелях!
– При свидетелях, – согласился Тимка. – Как звать-то тебя, первый?
– Куприян Фомич я, из уезда… – Купец уже тащил с брички укладку, бурча под нос про разбой и про то, что покойный тятенька его за такую цену высек бы, а потом сам бы вчетверо продал. – Зубастый ты, хозяин, не по годам. Чьих будешь-то, скажи хоть, у кого я кабалюсь?
– Тимофей я из Синдиката, – сказал Тимка. – Запомни слово, Куприян Фомич. Оно тебе скоро везде пригодится.
Серебро легло на ларь столбиками.
Замошье, толкавшееся у мельницы, смотрело на столбики молча, и молчание это было громкое. Утром это серебро ушло со двора за зерно. К вечеру оно вернулось вчетверо, и такой арифметики тут не видали отродясь. Дед Велишка подошёл, тронул крайний столбик пальцем, точно проверял, не привиделось ли, и что-то прошептал. Тимка не расслышал. Да и не ему шептали – дед разговаривал со своим отцом, который до смерти мечтал смолоть белую муку и не успел.
Бричка Куприяна Фомича ещё не скрылась за угором, когда с другой стороны, с колычевской, поднялась новая пыль.
Шла она широко и приближалась быстро. Тимка глянул из-под ладони и насчитал пятерых. Впереди ехал, на светлой тонконогой кобылке, знакомый гладкий всадник, за ним четверо колычевских мужиков, крепких, подобранных один к одному, как поленья в хорошей поленнице.
– А ты говорил – он не там дерётся, где ждут, – сказал дед Велишка рядом. Дрын свой он уже держал – Этот, гляди-ка, прямо по дороге едет. Без выдумки.
– Это он не драться, дед. – Тимка вытер ладони о порты и почувствовал под рёбрами знакомый холод, ясный, как перед турниром. – Это он слова говорить. У них в семье он по словам.
– А ты?
– А я по хлебу. – Тимка усмехнулся. – Поглядим, чьё ремесло крепче. Ну а коли драться, так я на улице первым был.
Они въехали во двор не спросясь – по-хозяйски, и мужики, что были при сынке Колычева, сразу разобрались веером, беря мельницу в полукруг.




























