Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)
– Пятеро! – крикнул сверху дозорный пацан, скатываясь с воротной лесенки. – Дядька боярин, пятеро верхом! Три мужика с рогатинами, а впереди двое чистых!
Пятеро. Для Лютого мало, для тех волков с болота – слишком открыто. Те бы по дороге рысью в ворота не пошли.
– В давильню, живо, – коротко скомандовал Клим своим, уходя с крыльца через боковой переход. – Фома, Ерёма – по бокам у створок. Филат – на полати под крышу, самострел свой бери.
– Климушка, я ж с него только по воронам… – зашептал дьячок, бледнея до синевы, но старый охотничий самострел со стены снял и полез по приставной лесенке наверх, цепляясь полами за ступеньки. – По ком целить-то⁈
– В того, кто первый за железо схватится. И смотри не чихни там, с балки слетишь.
Клим прильнул к узкой щели у дверного косяка давильни. Во двор один за другим рысью въехали пятеро. У самой коновязи спешились – трое мужиков с рогатинами остались держать коней, озираясь на притихшие амбары, а двое впереди отряхнули дорожную пыль и направились прямиком к распахнутым воротам давильни, откуда валил тёплый пар.
Клим быстро показал братьям на пальцах: двоих впускаем, брус за спиной в скобы, а троих у коновязи Мирон с мужиками из-за амбара сам баграми подопрёт. Близнецы синхронно кивнули, Фома перехватил кузнечный ручник в здоровую правую руку.
Сам Клим вынул из гнезда запасной железный шкворень от пресса – аршин кованого прута в два пальца толщиной, – взвесил в опущенной руке и отступил за первую кадку с маслом, так, чтобы косой закатный луч из верхнего оконца бил входящим прямо в глаза.
Шаги подошли к самому порогу. Один шёл быстро, мелко и дёргано, а второй ступал неспешно, лениво, словно гулял по ярмарочным рядам после сытного обеда.
В распахнутом проёме выросли две тени.
Первого Клим узнал сразу, хоть они и застилали свет. Игнат Афанасьевич Лыков, молодой сосед с Больших озёр. Бледный, взъерошенный, в дорожном кафтане, с отцовской саблей на боку, за рукоять которой он держался так, будто сабля собиралась от него уползти. Лыкова Клим в расчёт не брал, ведь про то, что молодой боярин тих и собственной тени стесняется, в уезде знали даже собаки.
А вот второй…
Второй шагнул через порог в полосу пыльного света, остановился, с брезгливым любопытством оглядел закопчённые балки давильни – и у Клима внутри всё ухнуло вниз, будто под ногами провалился лёд.
Высокий, сухопарый, в распахнутой куртке поверх шёлковой рубахи, застёгнутой ровно на три пуговицы из шести. Тёмные волосы зачёсаны назад, небритая породистая скула, за поясом – длинный узкий нож в потёртых ножнах. От гостя за пять шагов тянуло дорогими столичными духами и такой нездешней, барской скукой, какую в Сухой Воложе отродясь не видывали.
Клим видел это лицо один раз в жизни. Сверху вниз, с дешёвого ряда Арены в Вольном Граде.
Рыбный поединок. Боярский хлыщ из команды Анны Мстиславовны, который вышел вничью с четырнадцатилетним пацаном настоящего Веверина.
Демьян Волконский.
Пока Клим это переваривал, братья Жердевы за спинами гостей молча, слаженно, как две половины одного капкана, толкнули створки. Ворота давильни сошлись с плотным ударом. Железный брус лёг в скобы. Сразу же сверху, с перекладины под потолком, сухо щёлкнул взведённый орех самострела.
Молодой Лыков подскочил на месте, крутнулся к запертым воротам, увидел двухметровых немых близнецов и с перепугу наполовину выдернул саблю из ножен.
Волконский даже головы не повернул. Только посмотрел вверх, на тёмные полати, откуда в грудь Лыкову глядел железный наконечник, и лениво заметил:
– У твоего арбалетчика руки трясутся. Если он сейчас спустит тетиву с перепугу, боярин, болт прилетит мне в плечо, а рубаха у меня последняя приличная. Убери саблю, Игнат, не нервируй человека на насесте.
Клим вышел из-за кадки на середину прохода. Шкворень он не прятал – держал вдоль бедра. Отступать было некуда, каяться – тем более. Начнёшь юлить перед таким, как Волконский, – сожрёт и костей не выплюнет.
– Здорово дневали, гости дорогие, – сказал Клим тем самым низким, хозяйским голосом, которым разговаривал с уездом. – С чем пожаловал к боярину Веверину, сосед? От Коршуна весточку привёз или сам решил поглядеть, как у меня масло бьют?
От такой наглости у молодого Лыкова перехватило дыхание. Он аж задохнулся, багровея от шеи до ушей, и ткнул в Клима пальцем:
– Да какой ты Веверин, вор крашеный⁈ Ты погляди на него, господин Волконский, он и при нас ломается! Я с настоящим Александром Владимировичем на Большом Совете за одним столом сидел! У него и рост не твой, и лицо не твоё, и… – Игнат замялся, подбирая главное доказательство, – и кафтан на нём был с бабочкой! А со мной его настоящий человек из столицы приехал, по его личному слову!
Клим даже бровью не повёл. Внутри всё звенело от натяга, как перетянутая струна на пиле, но голос он удержал:
– С его человеком, говоришь? – Он перевёл тяжёлый взгляд на Волконского. – Знаю я этого человека. Демьян Волконский, рыбник из команды боярышни Анны. Я на Арене в верхнем ряду стоял, когда ты с мальчишкой веверинским на ножах рубился. Осетра ты тогда знатно развалил, боярин, спору нет.
Волконский поднял одну бровь. Впервые за всё время с его лица сошла сонная скука, уступив место живому, почти охотничьему интересу.
– Надо же, – протянул он. – Слава бежит впереди меня, даже в такую дыру. Приятно. Только у меня к тебе, рыжий, маленький вопрос по ремеслу. Если ты стоял на трибунах и видел меня на Арене – какого ж лешего ты напялил этот ужас, вымазал башку луковой шелухой и называешься моим новым хозяином?
– Крушиной, – поправил Клим спокойно. – Шелуха до третьего пота течёт, а крушина с квасцами держит долго.
Он сделал шаг вперёд, останавливаясь в трёх аршинах от столичного гостя, и чуть приподнял железный шкворень. Братья Жердевы у ворот синхронно перехватили молоты.
– А теперь слушай меня, боярин Волконский, – сказал Клим тихо и раздельно. – Здесь тебе не Арена, и судей на помосте нет. Твои трое с рогатинами остались за воротами под присмотром моих мужиков. В грудь твоему сопляку смотрит взведённый болт с десяти шагов – тут даже косой Филат не промахнётся. А мои немые ломают хребты быстрее, чем ты вытащишь свой ножик. Так что давай без гонора. У тебя есть ровно минута объяснить мне, зачем вы сюда припёрлись и кто ещё про меня знает. Не понравится ответ – уедете оба отсюда в бочках под льняным жмыхом. До самой осени никто не сыщет.
В давильне стало так тихо, что было слышно, как с деревянного жёлоба в кадку с редким звоном падают последние капли масла. Кап. Кап. Кап.
Лыков стоял ни жив ни мёртв, побелев обратно, но руку с эфеса не убрал – только шагнул на полкорпуса вперёд, неловко заслоняя собой Волконского. Клим отметил это движение краем глаза: трусоват барчук, а породу помнит.
Сам же Демьян смотрел на Клима без малейшего испуга. Он вообще не смотрел ни на шкворень, ни на братьев у дверей – он разглядывал Клима с тем ленивым, оценивающим прищуром, с каким старый кабацкий костолом смотрит на молодого, который правильно взял хватку.
Потом Волконский вздохнул, обошёл застывшего Лыкова и преспокойно шагнул к ближней липовой кадке.
Ерёма у ворот дёрнулся было, на потолке скрипнула доска под Филатом, но Клим качнул шкворнем: стоять.
Демьян опустил два пальца в золотистую гладь, поднял, посмотрел каплю на просвет против косого луча, понюхал и слизнул с подушечки. Подержал на языке, прикрыв глаза, как дегустатор над столетним южным вином.
– Без прожарки, – сказал он задумчиво. – Паром грел, перед тем как под клин пустить?
Клим моргнул, сбитый с толку. Железный шкворень в его руке чуть качнулся.
– Паром, – ответил он машинально. – На жаровнях оно горит, от него и чад, и горечь.
– Горит, – повторил Волконский с искренним уважением и вытер пальцы о полу своей куртки. – Слыхал, Игнат Афанасьевич? Мы с тобой ехали ловить ярмарочного вора, а нашли единственного человека к северу от столицы, который умеет давить масло так, что в нём не стыдно утопить мою ряпушку.
Он неспешно повернулся к Климу, засунул большие пальцы за пояс возле узких ножен и встретился с ним взглядом, игнорируя и взведённый самострел под потолком, и кузнечные молоты у запертых ворот.
– Холодный жим, без гари. Моё почтение, коллега, – лениво произнёс Демьян. – А приехал я затем, чтобы объяснить тебе, крашеному идиоту, почему к завтрашнему вечеру нас с тобой будут вешать на одной перекладине – если мы прямо сейчас не сядем в твоей конторе и не придумаем, как продать твою рыжую башку подороже.
Глава 25
Волконский
В давильне стояла такая тишина, что было слышно, как на потолочной балке под неведомым стрелком тоненько поёт сухое дерево, а в кадку с редким звоном падают последние капли масла.
Самозванец не шевелился. Железный шкворень в его кулаке смотрел в земляной пол, но плечо было напряжено – стоило качнуться не в ту сторону, и этот приземистый бычок с крашеной башкой пошёл бы на таран не раздумывая. Демьян знал эту породу. Таких бьют обухом по темени, а они встают и зубами ищут твоё колено.
– Про завтрашний вечер можешь меня не пугать, столичный, – произнёс рыжий, не опуская взгляда. – То, что Коршун послал одноглазого Лютого с двадцатью топорами жечь мою маслобойню, мне староста ещё с утра доложил. Только ты меня в одну петлю с собой не вяжи. Со своими гостями я сам разберусь, а ты мне лучше скажи, какого рожна ты сюда прискакал.
Игнат Лыков у запертых ворот не выдержал – шагнул вперёд, всё ещё стискивая рукоять отцовской сабли:
– Сам ты разберёшься, вор крашеный⁈ – голос у молодого боярина звенел от злости и недавнего страха. – Лютый сегодня на рассвете у меня на озёрах был! Два десятка конных с топорами! Лодки все до единой на глазах у мужиков порубили, ледник запалили, еле угол отстояли! А завтра к вечеру, сказал, сюда придут – тебя прилюдно шкурить, чтоб никто в уезде не смел со столичными знаться!
Рыжий перевёл тяжёлый взгляд на Лыкова, потом снова на Демьяна.
– Вот потому мы с тобой и на одной перекладине, коллега, – спокойно подтвердил Волконский. – Мне Лютый заочно пообещал омут на шею вместе с моими бочками, если я с этого берега не уберусь. А если завтра вечером двадцать топоров Коршуна вздёрнут на этих воротах человека, который звался боярином Вевериным, и Синдикат утрётся – со мной в этом краю ни один мужик разговаривать не станет. Рыба сгниёт, дело встанет, а настоящий Александр Владимирович спросит за это с нас обоих.
Самозванец мрачно пожевал губами. Внутри у него явно шла тяжёлая борьба между привычкой огрызаться и трезвым расчётом.
– С топорниками за крепким тыном я бы ещё поспорил, – процедил он наконец. – Хуже другое. Коршун, видать, решил не ждать завтрашнего вечера и обложил мельницу со всех сторон. Час назад мои кузнецы за болотной гатью на его лазутчика напоролись.
Игнат Лыков удивлённо моргнул:
– На какого ещё лазутчика? Гордей Силыч сроду лазутчиков по болотам не держал! У него вся расправа на виду: прискакали днём, пошумели, порубили, страху нагнали – и в кабак! Зачем ему от мужиков в кустах прятаться, когда ему вся округа и так кланяется?
– Затем, чтобы ворота заранее пристрелять, – отрезал рыжий и кивнул на старшего из двухметровых немых близнецов у дверей, чьё левое предплечье было перетянуто свежей, набрякшей красным тряпицей. – Братья в казённый березняк за гать ходили, дерево под клинья рубить. Наткнулись в ельнике на соглядатая – лежал во мху под выворотнем, на двор мой смотрел. Хотели взять живьём, а он молча полоснул ножом снизу, вывернулся из плаща и ушёл по кочкам в трясину. У сухой гривы за топью кузнецы следы коней видели.
Он полез свободной рукой за пазуху и бросил на деревянную крышку пустой кадки клок тёмного дорожного сукна и короткую, толстую стрелу с гранёным наконечником.
– Вот, в кустах у лёжки выронил. Нанял твой Коршун стрелков на стороне, боярин. Чтоб наверняка меня прихлопнуть.
Лыков подошёл на шаг, вытянул шею, разглядывая железо на бочке, и неуверенно покачал головой:
– Да откуда у Коршуна такие стрелки? У него вся ватага – беглые да мясники уездные с рогатинами и кистенями. Гордей Силыч за лишний алтын удавится, стал бы он наёмным людям серебро платить, когда у него двадцать своих лбов на кормлении сидят!
Демьян молча протянул руку, взял с крышки арбалетный болт и повертел его перед глазами против косого закатного луча.
Трёхгранная бронебойная головка воронёной стали, точёное древко старого ясеня, вощёное оперение. В прошлой, столичной жизни Демьяну доводилось видеть такие игрушки у серьёзных людей, которые решали земельные споры между большими родами в тёмных переулках.
– Мальчик прав, – сказал Волконский негромко, и из его голоса исчезла всякая леность. – Коршун тут ни при чём. У твоего уездного стервятника пупок развяжется таких людей нанимать. Это привозная снасть, штучная. Люди, которые ходят с такими болтами, стоят по полсотни серебром за голову и за кадки с льняным маслом в болоте не лежат.
Самозванец нахмурился, переводя настороженный взгляд с болта на лицо столичного гостя:
– Если не Коршун – то кто? У меня на мельнице, кроме масла да пеньки, брать нечего. Кому я ещё в этой глуши сдался?
Демьян не ответил сразу. Он поднял с кадки оторванный клок плаща, пощупал пальцами плотное нездешнее сукно, посмотрел на мелкую косую строчку по краю – и в памяти у него сама собой всплыла вчерашняя картина. Душное кружало на развилке, запах мокрой овчины, кружка пойла со вкусом попоны. И тёмный стол в углу.
– А ты вспомни, каким именем ты на каждом перекрёстке подписываешься, – медленно произнёс Демьян. – Вчера вечером я сидел в кружале на развилке, за полдня пути отсюда. Мужики за соседним столом весь вечер во все глотки орали про то, что в Сухой Воложе объявился сам боярин Александр Веверин. Нахваливали твои доски с цифрами, рассказывали, как твои немые спустили с лестницы людей Коршуна, и поминали, как недавно под Одоевским на Веверина приходило целое войско наёмной стали.
Рыжий замер.
– Слыхал я эту байку, – сказал он. – В кабаках болтали, что он их всех там в землю и положил.
– Тех, может, и положил, – Демьян бросил лоскут обратно на кадку. – Только вчера в том самом кружале, в тёмном углу, сидели трое проезжих в точно таких же плащах, как этот клок. Рожи битые, военные, за весь вечер ни глотка не сделали. Выговор у всех троих был южный, мягкий, а до южных рубежей отсюда три недели скакать. И каждый раз, когда за соседним столом гремело имя «Веверин», все три рожи делали стойку, как гончие псы на зайца.
В давильне повисла мёртвая тишина. Было видно, как у самозванца под крашеными висками медленно бледнеют скулы – он складывал в уме вчерашний кабак, южный говор, дорогую бронебойную сталь и лазутчика за собственным болотом.
– То ли не всех Александр Владимирович под Одоевским уложил и недобитки уползли на север, то ли заказчики не успокоились и прислали за его головой новую стаю, – подвёл итог Демьян. – Нам с тобой это без разницы. Важно то, что они шли на громкое имя и нашли его здесь, в Сухой Воложе. Разбираться, крашеный ты Веверин или настоящий, никто из них не станет – сперва прошьют вот этим болтом через окно, отрежут башку и увезут в мешке за рубеж, а уж там пусть заказчик сличает приметы.
Наверху, на тёмных полатях под крышей, кто-то шумно и прерывисто икнул:
– Господи, твоя воля… Климушка, я ж тебе говорил – чужую смерть на себя надели!
– Цыц там, на насесте, – не поднимая головы, прикрикнул рыжий, но голос у него самого сел. – Выходит, за болотом у меня наёмные душегубы по веверинскую душу сидят, а по тракту завтра к вечеру Лютый с двадцатью топорами прискачет?
– И это ещё не все гости, – охотно добавил Демьян. – Вчера в том же кружале следом за этими южанами шёл ещё один любопытный человечек. Тихий такой, жилистый, в сером дорожном платье – из тех, кого в толпе в упор не заметишь. Купил у стойки краюху хлеба, одним взглядом срисовал троицу в углу и вышел во двор. Кто он таков – ручаться не стану, но повадка знакомая, приказная. Так что за твоими южными волками по следу идёт ещё и чей-то тихий поводырь.
У молодого Лыкова ноги сами собой подогнулись, и он привалился плечом к притолоке запертых ворот:
– Господин Волконский… да как же это⁈ Нас же тут с двух сторон в щепу разнесут! У вас трое дружинников у озера, со мной трое мужиков с рогатинами, да здесь двое кузнецов… Нам ни от тех, ни от других не отбиться!
– В лоб – не отбиться, – легко согласился Демьян и посмотрел в упор на хозяина давильни. – Ну что, самозванец? Убедился, что в бочку со жмыхом меня сажать невыгодно? Либо мы сейчас складываем железо и думаем в две головы, как вывернуться из этой удавки, либо завтра к ночи твоя маслобойня будет догорать, а мы все будем висеть вдоль дороги. Решай, минута твоя вышла.
Рыжий смотрел на него ещё секунды две. Потом шумно выдохнул, опустил шкворень к сапогу и коротко свистнул вверх:
– Филат! Опусти самострел, не ровён час палец сорвётся.
На полатях с облегчённым кряхтением завозился стрелок, спускающий тетиву, а немые близнецы молча сняли железный брус со скоб и распахнули дубовые створки. В полутёмную давильню ворвался сырой вечерний воздух с запахом речной тины и остывающего пара.
– В контору пойдёмте, – рыжий бросил шкворень в деревянный ящик у пресса и махнул рукой в сторону мельничной избы. – Нечего посреди двора светиться, раз с болота смотрят.
В конторе пахло сухим подорожником, чернилами и старой овчиной.
Когда затворили дверь и заложили ставни, с потолочных полатей давильни слез и прибежал в избу стрелок – сухонький, вертлявый мужичок лет сорока с бегающими глазками и трясущимися руками. Он с порога мелко перекрестился на столичного гостя и забился в угол за печку.
Демьян тем временем придвинул к себе свечу и молча полистал лежавшую на столе амбарную книгу, разлинованную в три ровных столбца. Бухгалтерию он ненавидел с детства, но разбирать чужие счёты умел. Книга удивила даже его, потому что самозванец не воровал. Каждая горсть мужицкого льна и пеньки была проведена по твёрдой цене, сдельная плата сходилась до полушки, а в углу под лавкой стояли образцы товара – бухты каната и глиняные кувшины с прозрачным, как слеза, маслом первого жима.
– А печать кто резал? – Демьян поднял со стола плашку, на которой с пугающей точностью была выведена виверна.
– Моя работа, боярин, – подал голос из-за печки сухонький Филат, невольно приосанившись. – Рука монастырская, уставная. Три года в Чудовом грамоты переписывал, пока за квасную недостачу не попросили. Хоть сейчас на сургуч ставь – родная мать от настоящей не отличит!
– Талант, – признал Демьян, откладывая плашку. – Как звать-то тебя по-настоящему, хозяин? Не Вевериным же мне тебя до утра величать.
Самозванец стоял у угла над широкой деревянной бадьёй с колодезной водой. Он уже стащил через голову свой чёрный кафтан со стоячим воротником, бросил его на лавку и теперь зачерпнул полный ковш, собираясь опрокинуть себе на макушку.
– Клим меня звать, – буркнул он. – Воронец. Покойного боярина Степана Воронцова из Залесья знал? Вот я его. Только с левого крыльца, от дворовой девки. Братья законные после похорон со двора в одной рубахе выставили, чтобы под ногами не путался… Господи благослови, хоть смою наконец эту крушину проклятую, вся башка от неё огнём горит, да и перед вами ломаться больше незачем.
Демьян оказался рядом раньше, чем первая капля упала из ковша, и цепко перехватил его запястье.
– Поставь ковшик на место, Клим Воронец, – сказал он совершенно серьёзно. – Даже не вздумай смывать.
Клим нахмурился, глядя на его пальцы:
– Это ещё какого рожна? Вы ж меня раскусили.
– Мы – раскусили. А Лютый с Коршуном и южные стрелки в лесу – нет. – Демьян отпустил его руку, вернулся к столу и застегнул на шёлковой рубахе четвёртую пуговицу. – Садись за стол, побочный брат, будем думать. Меня батюшка мой с правого крыльца спустил, с законного, а сидим мы с тобой в одной яме. Давай считать, что у нас есть на руках.
Клим нехотя поставил ковш на край бадьи, вытер ладони о порты и сел на лавку напротив. Молодой Лыков пристроился с краю, не сводя с Волконского напряжённых глаз.
– Считаем людей, – Демьян положил перед собой на стол арбалетный болт. – У тебя здесь двое немых кузнецов с молотами да отец Филат, который с десяти шагов по воронам мажет. У нас с Игнатом Афанасьевичем – трое его дворовых с рогатинами да тройка моих вяземских дружинников, что сейчас в усадьбе у озера бочки стерегут. Десять человек, из которых настоящее боевое ремесло знают только трое вяземских. А против нас – двадцать головорезов Лютого и неведомый отряд наёмных убийц за болотом, человек пять или шесть, с боевыми самострелами.
– И мужики мои деревенские не вояки, – мрачно кивнул Клим. – Как увидят ватагу с топорами да стрельбу – разбегутся по погребам, и правильно сделают, у них бабы да ребятишки. Если примем бой здесь, на мельнице, – нас просто сожгут вместе с амбарами и прессом.
– Значит, принимать бой на мельнице нельзя ни в коем случае, – отрезал Демьян. – И ждать завтрашнего вечера, пока сюда прискачет Лютый, а из ельника в спину ударят южане, – тоже смерть. Единственный способ уцелеть десяти против тридцати – это заставить эти две стаи перегрызть друг друга без нашего участия.
Лыков подался вперёд, оперевшись локтями о колени:
– Но как вы их стравите, господин Волконский? Люди Коршуна идут по большому тракту с озёр, а эти южные лежат за болотом в ельнике. Они даже не встретятся!
– На мельнице – не встретятся, – согласился Демьян. – Потому что на мельнице светло, людно и места много. Южане не полезут в открытую сечу с разбойниками, они просто подождут в кустах, пока Лютый сделает за них всю грязную работу и вздёрнет нашего рыжего на воротах. Чтобы они сцепились насмерть, нам нужно самим выманить обе шайки прочь от деревни. В одно и то же тесное место. И непременно глубокой ночью, в темноте, где никто не разберёт, кто свой, а кто чужой.
Клим подался над столом, нахмурившись:
– Погоди, столичный. Ты говоришь – свести их в одном месте. Но с какой стати эти твои южане вообще полезут в драку с людьми Коршуна? В кабаке они наверняка слышали про Коршуна и его планы. Не проще ли им отсидеться в кустах, подождать, пока Лютый своими руками вздёрнет меня на воротах, а ночью тихо подойти к остывшему телу и срезать башку в мешок?
– На мельнице они бы ровно так и сделали, – кивнул Демьян. – Сидели бы в ельнике и смотрели, как Лютый жжёт твой двор. Потому я и говорю: на мельнице оставаться нельзя. Им нужно подкинуть весть, что ты бежишь из уезда вместе с казной. Тогда ждать не сможет ни тот, ни другой, ведь упустишь тебя сегодня – завтра ищи ветра в поле. Куда отсюда вообще можно уйти с грузом, если на тракте разъезды Коршуна?
– Только водой, – не задумываясь ответил Клим. – Через Большое озеро на правый берег, я туда масло возами отправляю. Если пустить слух, что я нанял барку и ухожу за озеро, то и южанам, и Лютому придётся перехватывать меня на берегу у причала, пока я не отчалил.
– Уже теплее, – сказал Демьян. – Только если сказать, что ты сидишь на берегу с вечера до утра, проку не будет. Одни придут по твою душу с сумерек, вторые притащатся к третьим петухам, и разминутся на три часа. Чтобы они столкнулись лбами, их нужно зажать в одно узкое время. Будто ты не ночуешь у воды, а подъезжаешь к причалу с сундуком в точно назначенный час, прямо к приходу барки – перегрузиться и отдать концы. Придут раньше – тебя ещё нет, только обоз на дороге спугнут. Опоздают – ты уже на середине озера.
У Клима прищурились глаза – он сразу ухватил мысль:
– Сказать, что барка с правого берега подойдёт за мной ровно в полночь. Тогда обе шайки полезут к причалу аккурат к полуночи, минута в минуту.
– Именно, – Демьян опёрся ладонями о стол. – Когда две вооружённые банды сойдутся в одной точке, зная, что у них есть минимум времени до отхода барки, разбираться и делиться никто не станет. Теперь скажи мне главное: есть у вас на берегу такое место, куда под погрузку подойти можно, а развернуться негде? Чтоб один узкий вход и вода кругом?
Клим задумался ровно на секунду, а потом ткнул пальцем в середину столешницы:
– Старая Медвежья пристань. В пяти верстах отсюда, где болотная протока впадает в Большое озеро. Место гиблее не сыщешь, туда мужики даже за лыком не ходят. Узкий глинистый мыс клином вдаётся в глубокий омут и трясину. На самом краю мыса стоит старый соляной лабаз из толстого лиственничного бревна, ещё дедовский, с одним подслеповатым оконцем под крышей. С болотной стороны, как раз от того ельника, где стоят южане, к мысу по кочкам вьётся старая звериная тропа – пешему по одному пройти можно. А с сухого берега, от дороги, через глубокую протоку на мыс перекинут один-единственный деревянный мост на сваях, саженей двадцать в длину и в три бревна шириной.
Демьян откинулся к стене и с удовольствием посмотрел на потолок.
– Один узкий мост на сваях, лабаз на мысу и бездонная протока кругом, – проговорил он так, словно пробовал на язык редкий южный соус. – Клим, да ты просто клад, а не сосед. Слушайте теперь, как мы накроем этот стол.
Он снова наклонился к свече, и остальные невольно придвинулись ближе.
– Днём мы с вашими немыми кузнецами и моей тройкой поедем на эту Медвежью пристань, – чётко, по полкам раскладывал Волконский. – Внутри лабаза, напротив единственного оконца, посадим за стол куклу и ларец с казной на стол поставим.
– А с мостом что? – быстро спросил Клим. – Если Лютый поймёт, что в лабазе кукла, а у дверей стреляют из арбалетов, его мужики просто побегут обратно по мосту на сухой берег!
– Не побегут, – тонко улыбнулся Демьян. – Во-первых, твои кузнецы с вечера подпилят пилой средние сваи моста на три четверти и привяжут к ним под водой канат, а конец выведут к нам в камыши. Когда вся ватага Лютого втянется через мост на мыс и сцепится у лабаза с южанами, а задние кинутся бежать обратно на берег – твои близнецы дёрнут канат и сложат мост прямо под бегущими. А во-вторых, чтобы они и до того на мосту шибко не разбегались, мы выльем на деревянный настил два ведра твоего масляного отстоя со дна чанов и растопчем поверх него две корзины протухшей ряпушки. Ты пробовал когда-нибудь бежать по дереву, намазанному маслом и рыбьей слизью?
Клим коротко, зло хмыкнул:
– Там и шагом не пройдёшь – ноги разъедутся, как на весеннем льду.
– Вот именно. Я всё-таки повар, господа, у меня даже доски должны быть под правильной подливой. – Демьян поднял два пальца. – Остаётся самое главное: сделать так, чтобы завтра к полуночи и Коршун с Лютым, и южане из леса сами, по доброй воле прибежали на эту забытую богом пристань и свято верили, что там сидит живой боярин Веверин со своей казной.
– И как их туда заманить? – спросил Лыков. – Ежели мы сами к ним пойдём – сразу поймут, что западня!
– А мы к ним не пойдём. Мы сделаем так, что они сами у нас эту весть украдут, – сказал Демьян и повернулся к Климу. – Начнём с Коршуна. У него наверняка в твоей деревне есть свои глаза и уши. Кто здесь на две стороны служит?
– Лавочник Прохор из Заречной, – не задумываясь назвал Клим. – Завтра приедет ко мне пустые липовые кадки под масло сдавать. Думаю, он Коршуну и стучит.
– Чудесно, – одобрил Демьян и потёр руки.
* * *
Конец тома.
Спасибо вам за интерес)
Следующий том по ссылке: /reader/682482




























