444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Передел (СИ) » Текст книги (страница 10)
Шеф с системой. Передел (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

– Пусть, – решила она наконец. – Скажем, нарочно для духу повесили. У столичных это нынче, сказывают, самое оно.

Так в доме Стрешневых наступил мир, и наступил он очень вовремя. Потому что к полудню с дальнего поля прибежал, теряя лапти, дворовый мальчишка – и заорал на всю усадьбу то самое слово, которого ждали все:

– ЕДУУУТ!!!

На крик семья построилась быстрее, чем горит солома.

Батюшка вылетел на крыльцо уже с караваем, будто спал с ним в обнимку. Матушка встала рядом, строгая, в праздничном повойнике. Дочка успела заскочить в алое платье, хоть и дышала после него через раз, дворня выровнялась у ворот двумя рядами. Даже конюх стоял навытяжку, с лицом человека, который знает про бояр больше всех присутствующих.

Из-за поворота, из-за ветел, показалась… телега.

Телега была одна. Везла она приходского попа, а поп вёз одолженную борону, и борона торчала из телеги зубьями вверх, как хребет диковинной рыбы. Поп увидел у ворот всю стрешневскую усадьбу в парадном строю, с хлебом, и натянул вожжи.

Стало очень тихо. Лошадь попа переступила ногами.

– Померли, что ли, у вас? – осторожно спросил поп.

– Живы, – упавшим голосом сказал батюшка.

Отступать ему было некуда. Он сошёл с крыльца, приблизился к телеге торжественным шагом и с поклоном поднёс попу каравай. Поп каравай принял, помаргивал, потом просиял и благословил всех размашисто, на какую-то особо длинную молитву расщедрился. Уезжал он счастливый, оглядываясь, с хлебом, и по лицу его было видно, что вечером весь приход узнает, как Стрешневы чтут духовный чин. Не всякого архиерея так встречают.

– Борону, главное, вернул, – сказала матушка, когда телега скрылась. – Богоугодный день.

Разоблачались молча. Дочка выпуталась из алого платья со злостью, батюшка унёс рушник и мальчишке-дозорному было сказано твёрдо: ещё раз заорёшь попусту – уши в узел.

Потому на другое утро, когда он заорал, ему, понятно, не поверили.

– ЕДУУУТ!

– Снова за бороной поди, – отозвалась матушка из погреба.

– КОННЫЕ! МНОГО! С ВОЗКАМИ! – мальчишка нёсся к дому, теряя всё, что терялось. – БЛЕСТЯТ!!!

Дом тряхнуло.

Из погреба вылетела матушка. Из клети – батюшка, со словами «каравай, где каравай», хотя каравай со вчерашнего дня ехал по приходу. Из девичьей – дочка, в простой рубахе, с косой, заплетённой до половины. Двор закрутило, как воду у мельничного колеса: девки ловили повойник, конюх ловил шапку, которая была на нём же, батюшка требовал хлеба, хлеба не было, матушка совала ему вчерашний пирог с визигой, батюшка отказывался встречать боярина пирогом, как свата…

А кавалькада уже входила в ворота.

Дочка замерла на крыльце, где стояла, – с гребнем в руке, с косой наполовину. Бежать переодеваться было поздно. Прятаться – поздно вдвойне. Оставалось смотреть, и она смотрела во все глаза.

Первыми въехали конные, в два ряда, строгие, при саблях, и от их порядка весь двор сам собой притих. За ними шли возки. А у переднего возка, уже спешившись, стоял молодой боярин, и дочка поняла три вещи разом.

Что на Прошку он не похож совсем, и сон ей бессовестно наврал.

Что белый кафтан с серебром сон тоже не угадал.

И что её алое платье, гордость, гроза поповны, рядом с этим человеком смотрелось бы как лента, повязанная на оглоблю.

Боярин обвёл глазами двор – суету, пирог в руках, замершую дворню. Батюшка уже катился к нему через двор, на ходу вспоминая выученное:

– Добро пожаловать… свет… свет-боярин!..

Но встретить гостя первым он не успел.

Потому что от сушилен, наперерез всей кавалькаде, спокойно шла бабка с граблями на плече. Она никуда не торопилась. Она дошла до переднего возка, остановилась в трёх шагах от столичной легенды, от грозы разбойников и спасителя Одоевских, и оглядела его с сапог до макушки, как телка на торгу.

– Футы-нуты, – сказала бабка на весь двор. – А это что за выгул?

– О как, – ухмыльнулся боярин.

* * *

Ну вот и пришло время глав через день)

Не скучайте, а я для вас интересных сюжетов напридумываю)

Глава 16

От Замошья мы шли третий день, и дорога мне нравилась. Весна стояла тёплая, тракт просох, возки катили ровно. Вяземские привычно разобрали походный порядок, Гришка дремал на облучке с видом человека, который всё в этой жизни заслужил. А вдоль колонны, по обочине, ехал верхом десятник Сева и уже третий раз за утро оказывался возле девичьего возка.

Делал он это виртуозно. Сначала десятник озабоченно проверял дальний дозор. Потом дорогу впереди. Потом его конь каким-то образом сам смещался к возку, и в окне появлялась рука Марфы с пирожком. Десятник Сева принимал подношение со строгим лицом, как рапорт.

Я смотрел на это и наслаждался. Государь всея державы, гроза бояр, человек, от шапки которого Колычев рухнул на колени, прикормился у боярышень, как кот у поварни. Расскажи кому – не поверят. А рассказать было некому, в том и прелесть.

На привале я забрался в возок сам. Марфа подвинулась, Ольга подняла глаза от доски с бумагой, на которой что-то штриховала.

– Разговор есть, барышни. Деловой.

– Деловой, – Марфа вздохнула с удовольствием и сложила руки. – Как у вас всё торжественно, Александр Владимирыч. Наташка бы уже визжала.

– Наташка визжит, на Тимофея. По расписанию. – Я кивнул на ольгину доску. – Оля, мне нужна твоя рука.

Получилось двусмысленно. Марфа порозовела за двоих, Ольга бровью не повела.

– Рисовать, – уточнила она. – Что?

– Платья.

Теперь на меня смотрели обе. Я вытащил из-за пазухи лист, развернул на коленях. Десятый фасон, брошенный на половине ещё в Слободке: силуэт стоял, а рукава я тогда так и не решил.

– Я Аглае Павловне в Модный Дом рисунки обещал. Девять отдал, десятый вот… – я повертел лист. – Дорисовать некогда, а новых она ждёт к осени. Дальше ты будешь рисовать. Я говорю – ты рисуешь.

Ольга взяла лист. Смотрела она долго, и смотрела правильно. Не «ах, картиночка», а как Велишка смотрел на тимкино колесо – по частям, с пристрастием.

– Линия у вас мёртвая, – сказала она наконец.

– Вот спасибо.

– Я не в обиду. Верная, но мёртвая, как чертёж. Платье так не падает, ткань живая. – Она тронула лист в двух местах, и рукав, над которым я думал полвечера, вдруг лёг сам собой. – Вот так падает.

Марфа ахнула. Я тоже чуть не ахнул, но у меня положение.

– Поэтому рисовать будешь ты. Я буду говорить, что рисовать.

– Погодите. – Ольга отложила палочку, и начались вопросы. – Для кого платье? Которая носить будет – боярыня в возрасте или девица? Зимнее, летнее? В церковь или на пир? И почём Аглая Павловна его отдавать думает – потому что на дорогое шьют один крой, на дешёвое другой, там ткани в полтора раза.

Я сидел и честно наслаждался второй раз за утро. Таких вопросов мне не задавала половина купцов, с которыми я вёл дела. Для кого, куда, почём – вся торговля в трёх строчках.

– Все вопросы правильные, – сказал я. – Ответы будут к вечеру, по каждому фасону отдельно. Ещё спрашивай.

– Ещё спрошу. – Она посмотрела на меня спокойно, по своему обыкновению, только в самой глубине глаз что-то грелось. – Откуда вы это знаете, Александр? Про крой, про рукава, как ткань падает. Вы же мужчина. Вы же повар.

– Вы же меня одевали, – напомнил я. – Всем девичьим советом, к сбору Синдиката. Костюм, помните? Вы думали, я тогда стоял столбом и терпел. А я смотрел и запоминал. Я всегда смотрю и запоминаю, у меня работа такая.

Враньё было качественное, с опорой на факты. Не рассказывать же им про подиумы, глянец и три сезона, когда я ставил банкеты на неделях моды и от скуки выучил, чем баска отличается от баски. В прошлой жизни и не такое выучишь.

Марфа закивала – она поверила сразу, у неё это быстро. Ольга не закивала. Ольга посмотрела на меня ещё секунду, как смотрела на мой мёртвый рукав, и ничего не сказала. Умные люди удобны тем, что лишнего не спрашивают. И неудобны тем же самым.

– К вечеру жду ответов, – сказала она и повернула доску. – А это вам пока. На пробу.

На листе была наша колонна. Несколько штрихов всего: возки, пыль, спины. И с краю, у окна, строгий всадник принимал пирожок.

– Это продадим князю, – решил я. – Дорого.

В окно немедленно сунулся десятник Сева, проверявший дозор поблизости:

– Что продадим?

– Квасу хочешь, Сева?

Квасу Сева хотел. Пока его поили, я выбрался из возка и пошёл вдоль колонны, разминая ноги. Впереди, за перелеском, тянуло дымком и чем-то тонким, пряным, многослойным. Нос у меня встал, как легавая по дичи. Мята. Душица. Зверобой, чабрец, и ещё, и ещё, слоями, вёрст за пять до всякого жилья.

Марфа высунулась из возка и потянула воздух.

– Чуете? У бабушки моей так пахло, – она зажмурилась от удовольствия.

– Запоминай, боярышня, этот запах, – сказал я. – Это пахнут стрешневские сушильни. Если хозяева не дураки – здесь лежит половина нашей бальзамной цепочки.

Я ошибался. Там лежала не половина.

* * *

За год я повидал всякие встречи. Меня встречали хлебом, поклонами, вилами, молчанием, один раз – засадой, один раз – всем уездным сходом. Я думал, меня уже нечем удивить.

Стрешневы удивили.

Двор, в который мы въехали, кипел, как уха на сильном огне. Поперёк него, навстречу нам, катился хозяин – круглый, добрый, в парадном кафтане, застёгнутом через пуговицу, и на бегу повторял «свет-боярин, свет-боярин», как заклинание. За ним поспевала хозяйка с пирогом на рушнике. Пирог был явно вместо каравая, это читалось по её лицу, но другого знамени у неё под рукой не случилось. На крыльце застыла девица в простой рубахе, с гребнем в руке и косой, заплетённой ровно наполовину. Дворня строилась в две шеренги, причём шеренги спорили, в какую сторону строиться.

И тут мне наперерез вышла бабка.

Шла она от сушилен, с граблями на плече, и никуда не торопилась. Таким шагом ходят люди, у которых всё в жизни решено. Вяземские в голове колонны переглянулись. Десятник Сева привстал в стременах с живейшим интересом.

Бабка дошла до моего коня и остановилась в трёх шагах. Маленькая, сухая, глаза острые, как шило. Она оглядела меня с сапог до головы, обстоятельно, не спеша, как телка на торгу, когда брать не собираются, а поглядеть надо.

– Фу-ты ну-ты, – сказала она наконец на весь двор. – А это что за выгул?

О как, – восхитился я.

Двор умер.

Хозяин застыл на полушаге с открытым ртом, из которого так и торчало недосказанное «свет». Хозяйка прижала пирог к груди. Девица на крыльце уронила гребень. За год меня называли поваром, слободским, Доном, разбойничьим атаманом и спасителем державы. Выгулом меня не называл ещё никто.

Один Гришка в этой немой сцене не участвовал. Тишина взрослых его не касалась, а пирог он учуял ещё с возка. Пока двор умирал, Гришка уже стоял возле хозяйки и смотрел на рушник снизу вверх глазами великомученика.

– Тёть. А пирог с чем?

– С визигой… – растерянно сказала хозяйка.

– А дай кусочек? Мы с рассвета едем. Папка меня не кормил ещё.

Это было наглое враньё, потому что кормил его весь караван по очереди. Но хозяйка уже отломила край – рука у неё сработала раньше головы, как у всякой матери. Хозяин издал тихий стон. Пирог нёсли боярину, заместо хлеба-соли, со всем почтением дома, и вот теперь боярину предстояло получить пирог початым.

Гришка впился в кусок, зажмурился от счастья и, жуя, направился прямиком к бабке. Задрал голову, оглядел грабли на её плече.

– Бабуль. А ты с граблями куда? Или ты просто с ними ходишь?

– А тебе чего? – прищурилась бабка.

– Да ничего. – Гришка откусил ещё. – Если ты папку встречать собралась, то ты не рискуй. У него чекан есть.

– Чекан, – повторила бабка. Она оглядела Гришку, потом меня, потом снова Гришку, и в глазах-шилах у неё что-то дрогнуло. – Это которым дырки в головах делают?

– Ага.

– А у меня грабли. – Бабка повела плечом. – Пять дырок за раз. Пусть твой папка сам не рискует.

Гришка задумался, честно пересчитал зубья и посмотрел на меня с новым выражением. В арифметику он умел.

– Пап. Ты не рискуй.

И всё сломалось. Двор выдохнул, задышал, зашевелился. Десятник Сева в голос заржал, уже не притворяясь, что кашляет, за ним прыснула дворня, следом поплыл хозяин. Хозяйка, махнув на всё рукой, понесла мне пирог как есть, с гришкиным откусом, и я принял его со всем почтением, потому что пирог, политый такой встречей, стоит трёх караваев.

– Добро пожаловать в дом наш!.. – дорвался наконец хозяин. Он собрался, просиял и выдал торжественно: – Свет-государь!

Сзади страшно закашлялся десятник Сева. Теперь уже по-настоящему.

– Боярин! – поправила хозяйка железным шёпотом. – Боярин, ирод!

– А я как сказал?

– Веверин, Александр, – я спешился и поклонился, пока хозяина не прибили при гостях. – Вам, Аникей Петрович, поклон от Засекина, Ерёмы Гаврилыча, – добрый он о вас слух давал. Люди мои. Григорий, сын мой и первый помощник, – Гришка величаво кивнул, дожёвывая. – А это боярышни столичные, Ольга и Марфа, при деле состоят.

Девчонки выбрались из возка и поклонились так, что дворня зашепталась. Девица на крыльце вцепилась в перила и глядела на их дорожные, пылью крытые платья, как на царские ризы. Что ж с ней будет, когда они парадные достанут, подумал я с интересом.

– Супруга моя, Серафима Игнатьевна! – представлял хозяин, сияя. – Дочь моя, Устинья! Устька, поклонись, что стоишь!.. А это…

– А это я, – сказала бабка.

– … матушка моя, – увял хозяин. – Матрёна Власьевна.

– Хозяйка я тут была, Матрёна Власьевна, – поведала мне бабка доверительно, – пока эти не выросли. Теперь хожу, граблями машу. Выгуливаюсь.

Я открыл было рот для ответного слова, но тут ветер повернул от дома, и нос мой дёрнулся сам, без спроса. Из распахнутых сеней, из окон, изо всех щелей плыл запах трав. Мята поверху, душица под ней, зверобой, чабрец, полынь по краю, а ниже, глубже – ещё с десяток голосов, которых я не знал по имени. Дом звучал, как хор.

Я стоял и нюхал, забыв про все поклоны.

– Это у нас нарочно, – гордо сообщила хозяйка, перехватив мой взгляд. – Травы для духу развешаны. У столичных нынче так принято, сказывают.

– Ровно так и принято, – подтвердил я чистую правду.

Бабка ничего не сказала, но когда я оторвался наконец от воздуха и пошёл к крыльцу, она смотрела мне вслед, опершись на грабли, и прищур у неё был уже другой.

– Ишь, – услышал я сзади. – Нюхает.

В голосе был интерес. Маленький, с напёрсток. А с напёрстка, как учит Марфа, всё и начинается.

* * *

Стол накрыли на дворе, под старыми липами, и накрыли по-настоящему: Серафима Игнатьевна за полчаса развернула такую скатёрку, что становилось ясно, кто тут командует хозяйством. Щи дали янтарные, со снетком. Пироги шли волнами, подовые, с капустой, с яйцом, со той самой визигой. Курник встал посреди стола, как собор.

Я ел и честно хвалил. Готовили у Стрешневых просто, по-домашнему, но каждая вещь была сделана с уважением к себе. Такое я ценю выше иных разносолов.

– А теперь, – хозяин поднялся, торжественный, как на венчании, – дозволь, Александр Владимирыч, поднести. Своё, домашнее! Меды ставленые, по дедову ещё заводу!

– Только на пробу, – согласился я. – Мне с вами дела вести, Аникей Петрович. Пьяным не договоришься.

– На пробу, на пробу!

Проба прибыла на подносе. Медов на подносе стояло одиннадцать – в скляницах, от соломенно-жёлтого до тёмного.

– Аникей, – сказала Серафима Игнатьевна с тем выражением, с каким глядят на прохудившуюся крышу.

– Так это ж не пить! Это ж знакомиться!

Десятник Сева оглядел поднос со служебным интересом.

– На службе нельзя, – сообщил он со вздохом. – Но для разведки надобно.

Первый мёд был золотой, на зверобое, мягкий, некрепкий, как хорошее вино. Второй – тёмный, с холодком. Я катал его по языку и слушал. Полынь по краю, мята. Душица. Смородиновый лист. И в самом конце, под занавес, тонкая, еле слышная горчинка, которая собирала всё это в одно целое.

А про себя я уже считал.

Бальзам я задумал ещё в столице, когда расписывал цепочку: травы, крепкая основа, жжёная бочка Пенькова, арсеньевское стекло. Крепость у меня была – засекинский перегон набирал силу с каждым месяцем. Не было главного: трав и человека, который в них понимает. Я ехал сюда искать сырьё и думал, что школу придётся ставить с нуля. А школа, судя по этому подносу, стояла здесь готовая. Этот мёд киснул в любой дороге за три дня пути – и потому поил три соседних прихода. Поставь то же самое на крепкий перегон, и оно поедет за море, не старясь.

Оставалось найти, чьи это руки.

– Стойте, – сказал я. – Вот это что?

– Хорош? – просиял хозяин. – «Вечёрка» зовём! По деду!

– Хорош. Зверобой, мята, душица, смородиновый лист. – Я поднял скляницу к свету. – А в конце – горчинка. Тысячелистник? Нет. Тоньше. Что это?

Стол притих. Хозяин заморгал.

– Так это… – он оглянулся. – Это к матушке. Меды-то её. Все одиннадцать.

Я поставил склянку и повернулся к бабке.

Матрёна Власьевна сидела в конце стола и до сих пор участвовала в обеде одним способом. Она негромко и безадресно скрежетала в пространство. Что гостей сажают под липой, а не в дому. Что курник пересушили. Что Устька вырядилась, как на ярмарку, даром что гость деловой. Семья этот скрежет не слышала давно и привычно.

– Матрёна Власьевна. Что в «Вечёрке» последним идёт?

– А тебе на что? – прищурилась бабка.

– Надо.

– Много вас таких, кому надо. – Она поджала губы. – Пей да нахваливай.

– Горчинка в самом конце, – сказал я. – Тонкая, вяжущая, с холодным следом. Она у тебя всю настойку держит, как замковый камень свод. Без неё это был бы просто мёд с травой, каких по державе тысяча. С ней – вещь. Я такой огранки у столичных не встречал. Что это?

Бабка смотрела на меня. Долго. Стол замер: Устинья застыла с ложкой на весу, хозяин – с недолитой скляницей.

– Дягиль, – сказала бабка другим голосом. – Корень. Сушёный в тени, молотый в каменной ступе. Деревянная не годится, дух берёт.

– В тени – почему?

– На солнце масло выгорает. Пустой станет, одна горечь без духу.

– Когда копан?

– По осени, по первому утреннику. Раньше вода в нём, позже – спит.

– А кладёшь на какой день настоя?

– На девятый, – бабка вдруг спохватилась и подозрительно сощурилась. – Погоди-ка, милок. Погоди. Ты чего это выспрашиваешь?

– Не-не-не, – сказал я. – Не годи. Рассказывай. На девятый – почему не сразу?

– Да потому что сперва мёд с травой подружиться должны, а дягиль им спервоначалу чужой!.. – бабку прорвало, она даже привстала. – Сразу кинешь – он всё под себя заберёт, мёд горький встанет, хоть вылей! А на девятый день она уже сама себя нашла, тут его и пускаешь, он уже не ломает, а строит!..

И её понесло.

Семья сидела, как громом пришибленная и, должно быть, наблюдала забавное зрелище. Столичный боярин, легенда и выгул в одном лице, забыв про курник, слушал бабку. Переспрашивал. Спорил про полынь – брать до цвета или в цвету, и бабка его уела, и он признал, что уела. Записывал.

Я видел краем глаза, как Устинья переводит круглые глаза с меня на бабку, с бабки на Ольгу с Марфой – а боярышни столичные слушали Матрёну Власьевну, подавшись вперёд, и Марфа в какой-то момент встряла со своим:

– А у нас бабушка зверобой на вине настаивала! По напёрстку давала, по престольным!

– По напёрстку, – бабка глянула на неё с одобрением. – Вот. Одна умная на всю столицу сыскалась. Его боле напёрстка и нельзя, он к крови строг.

Марфа расцвела, как клумба. А я дожимал:

– Сколько трав в деле держишь, Матрёна Власьевна? Не вообще, а так, чтоб руками: когда брать, как сушить, с чем дружат.

– Да кто ж их считал…

– А ты посчитай.

– Ну… – бабка зашевелила губами, загибая пальцы. Пальцев не хватило быстро. – Десятка четыре верных. Да ещё десятка полтора, которых знаю, а в дело не беру, дурные они, с ними глаз нужен.

Четыре десятка верных. Я аккуратно положил ложку. Где-то за моей спиной, в столице, почтенные аптекари Гостиной сотни торговали дюжиной трав, перевирая половину названий.

– Покажешь?

– Чего тебе показать?

– Всё, – сказал я. – Травы. Сушильни. Как висит, как лежит, где какая. Всё хозяйство.

– Да что я тебе на пальцах-то… – бабка махнула рукой, и в этом жесте уже не было никакого «выгула». Был мастер, которому не с кем было поговорить о деле. – У меня вон – всё в дому висит да в сушильнях стоит. Пошли, коли не шутишь. Сам поглядишь.

Поднялась она легко, как девка. И пошёл табор.

Впереди бабка, за ней я, за мной Гришка с недоеденным куском, следом девчонки, следом Сева, которому по службе полагалось быть при мне, следом хозяин со скляницей, которую так и не донёс, и Серафима Игнатьевна, и Устинья, и половина дворни, которой никто не разрешал, но любопытство – зверь сильный. Процессия вышла такая, что хоть хоругви выноси.

Сушильни стояли за домом, три больших и две малых, и когда бабка отворила первую дверь, я забыл, как меня зовут.

Связки шли под потолком рядами, рассортированные по сортам, по срокам, по годам. Полки держали холсты с корнями. Дух стоял такой плотности, что его можно было резать ломтями и продавать на вес. Десятки лет работы висели в этом сарае, разобранные и подписанные одной памятью на всю державу.

Я медленно прошёл вдоль рядов. Тронул связку, другую. Обернулся.

– Матрёна Власьевна. А вот это, у дальней стенки, отдельно ото всех, – для желудка?

Бабка открыла рот. Закрыла. Перекрестилась.

– А ты почём знаешь⁈

– Ромашка, тмин, зверобой, мята – и особняком висит, чтоб не перепутать. Значит, сбор, значит, для нутра. – Я потёр ладони. Они у меня чесались так, как не чесались со дня, когда Тимка показал крупчатку. – Ну что. Очень я удачно заехал.

Бабка попятилась, наткнулась на короб и перекрестилась второй раз, уже с чувством.

– Свят-свят. – Она оглядела меня с ног до головы, как в первый раз у ворот, только теперь в прищуре мешались ужас и восторг. – Ну тебя к лешему, милок. Ты ж как бесноватый какой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю