Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Глава 21
Утро принесло хорошую весть: кузнец управился до света. Ступица села, как родная, телегу собрали, смазали, прокатили по двору – шла она ровно. Нефёд повеселел, дружинные вязали поклажу, а Макар стоял посреди этих сборов и смотрел через двор, туда, где у поварни наследник рода колол дворне дрова. Палка лежала рядом на колоде. Топором Игорь работал с левой ноги, приноровившись, и чурки у него разлетались с одного маха.
Макар подошёл, дождался, пока опустится топор.
– Собирайся, Глебыч. Со мной поедешь.
Игорь разогнулся. Понял он сразу – Макар увидел это по глазам, – но переспросил всё равно, потому что сразу не поверил.
– Куда это?
– К Соколовым. Куда ж ещё. – Макар присел на колоду, взял щепку, повертел. – Я ночью до петухов не спал, всё прикидывал. Складно выходит, хоть сейчас торгуй. Одна беда: приду я к ним один – и кто я там? Чужой человек с чужим делом. Вода ваша будет, лов ваш, доля ваша. А за род, Глебыч, просить может только род. Так что проси сам. Я рядом постою, подскажу, где надо.
Игорь воткнул топор в колоду. Отвернулся к реке и стоял так долго, что Макар успел извертеть щепку в труху. Там, за стеной, шла большая вода, слышная даже отсюда, и бог знает, что он в ней слушал.
– Мне туда дороги нет, – сказал он наконец. – Ты понимаешь, о чём просишь? Я к ним в ворота въеду – к ним, – а у меня… – он не договорил, только дёрнул подбородком вниз, в сторону правого колена.
– Понимаю. – Макар встал. – А ты вон туда погляди.
У поварни ключница выскребала вчерашний котёл. Выскребла она его ещё с вечера, дочиста, Макар сам видел, но она скребла опять – на всякий случай, вдруг по стенке что осталось. Рядом вертелись двое малых и заглядывали в котёл по очереди.
– Бочонка моего им на неделю хватит, – сказал Макар. – А дальше что? Опять затируха на воде? Рыба, Глебыч, по вашей реке два раза в год не ходит. Она сейчас идёт.
Игорь посмотрел на малых. Потом взял палку с колоды.
– Запрягай.
Сборы у него вышли короткие. Он ушёл в дом, а вернулся в чистой рубахе, в тёмном кафтане со следами споротого шитья – там, где когда-то шёл галун, теперь темнели полосы, как тени от прежней жизни. Ключница догнала его у телеги, сунула узелок, что-то забормотала. Игорь кивнул ей и полез через борт, с заносом подтянув ногу руками. Коня Макар ему не предложил. Конь на весь двор остался один, рабочий, да и спрашивать, отчего наследник рода поедет на обозной телеге, было незачем.
Двор узнал обо всём раньше, чем затянули последний узел. Дворня стекалась к воротам по одному, по двое, вставала вдоль тына. Никто не провожал в голос, никто не махал. Просто стояли.
А на крыльце стоял князь.
Когда он вышел, Макар не заметил. Старик стоял у столба, прямой, с непокрытой на ветру головой, и смотрел, как сын устраивается в чужой телеге под чужим зверем. Игорь отца видел. Он сел к крыльцу спиной, расправил полы кафтана, положил палку поперёк колен. Нефёд тронул вожжи.
Телега прошла половину двора, когда князя прорвало.
– Езжай! – Голос ударил в спины, как кнут. – Езжай, сын! Кланяйся! В ноги им падай – благо одну тебе оставили, падать сподручнее!
Нефёд втянул голову в плечи. Макар окаменел, глядя перед собой. Скрипели оси, телега шла через двор медленно, нестерпимо медленно, а голос бил и бил вдогонку, срываясь на старческий хрип.
– Волк у вепря с руки ест! Волчонок к соколам ластиться побежал! Поперёк отца! Через меня, живого!.. Весь род в тебе скис, весь, до капли! Мать твоя не дожила – вот счастье ей!..
На последнем слове голос сломался. Макар не выдержал, глянул искоса. Игорь сидел прямо, лицом вперёд, только руки его лежали на палке так, что костяшки побелели от напряжения. У тына дворня смотрела в землю, вся, до единого человека. Одна ключница глядела вслед телеге открыто. Она подняла руку и воровато перекрестила игореву спину.
Ворота проехали в полной тишине. Воротный дед отворил заранее и стоял, держа створку, отвернувшись.
За стеной дорога пошла вниз, к гати. Крепость скрылась за ельником не сразу – она долго ещё маячила позади, и всё это время Игорь сидел, как на суде. Лишь когда последняя башня утонула в лесу, он выдохнул. Выдох вышел длинный, со дна, словно из глубины вынырнул, на которой уже попрощался с воздухом.
Макар в его сторону не смотрел. Сашкина наука на такой случай была простая: когда человеку худо, слов ему не подают. Ему подают дело.
– Слышь, Глебыч. – Макар перегнулся, забрал у Нефёда вожжи, сунул их Игорю в руки. – Правь давай, а то я дорогу тут плохо знаю.
Дорога была одна, других тут не водилось. Нефёд открыл рот – и закрыл, получив макаров локоть под ребро. Игорь поглядел на вожжи в своих руках. Пальцы его медленно разжались, потом легли по-хозяйски, разобрали ремни.
– Но-о. Пошли, родимые.
* * *
До полудня ехали молча. Гать кончилась, пошёл сухой берег, дорога вилась над рекой по сосновому бору, и в другое время Макар глазел бы по сторонам в своё удовольствие. Сейчас он глазел на игореву спину. Спина правила ровно, в нужных местах придерживала, на корнях брала в объезд – а сама была каменная, как у идола. Отцовский крик ехал с ними, незримо рассевшийся промеж поклажи, и выкинуть его с телеги не было никакой возможности.
Значит, решил Макар, будем его заговаривать.
– Слышь, Глебыч. А лес ваш – он какой? Ну, который остался.
– Лес как лес. – Игорь ответил не сразу, нехотя, через плечо. – Тебе на что?
– На всё. – Макар перебрался через мешки, уселся рядом с ним на передок. – Я ж тебе ночью до конца не досказал, нас князь твой прервал, недослушал про самое вкусное. Вот гляди. Коптильня – она ведь что? Думаешь, печь да рыба? Как же. Коптильня – это дым. А дым – это ольха, Глебыч. Ольховая щепа, чистая, без гнили. На один коптильный сарай её уходит – возами считать замучаешься. Осина ещё идёт, яблоня хороша, да где её взять. А ольшаник – он по сырым местам растёт, по низинам, по оврагам…
Он нарочно не договорил. Игорь молчал версты полторы, но молчание это было уже рабочее – Макар слышал, как оно скрипит.
– По Чёрному ручью ольхи этой – на сто лет, – сказал Игорь наконец. – Стеной стоит. Её у нас и за лес не считали. Дрянь-дерево: в избу не годится, в жар не годится, одно шипение.
– Во-от. – Макар поднял палец. – У вас дрянь, а у коптильни – первый харч. Теперь дальше гляди. Уголь. Берёзовый, чистый, пережжённый как след. Его любая кузня берёт, не торгуясь, его возчики берут, трактиры берут. А у мастера моего нынче новые дела начинаются – так туда уголь скоро телегами потянут. Берёза у вас есть?
– Березняк за пожнями. – Игорь повернулся к нему всем корпусом, забыв про вожжи. Лошади, умницы, шли сами. – Погоди. Уголь жечь – это ж яма, дёрн да догляд. Это любой мужик сможет, какой не совсем дурак.
– А у тебя их полон двор, которые не дураки. Сидят прутики строгают.
– Бочка ещё, – сказал Игорь. Глаза у него ожили, в них пошёло по делу. – Ты вчера говорил – бочка. У нас бондарь был, Жилята, его в контрибуцию со двором забрали… да он подмастерьев оставил, двое тут, в посаде сидят без дела. Клёпку драть – лес наш. Обручи – вот обручи железные, железа нет.
– Железо куплю, – отмахнулся Макар. – Железо – тьфу, было б под что покупать. Ты дальше считай, дальше!
И Игорь считал. Он загибал пальцы на вожжах, прикидывал возы, руки, ямы, сажени дров. Он спорил, где рубить первой – у ручья или за пожнями. Вспомнил вдруг про старую смолокурню деда, заброшенную, с готовыми ямами, и про зимник, по которому ольху брать способнее по снегу. Макар подбрасывал в этот огонь полешко за полешком и дивился про себя. Голова у наследника работала, как колесо у мельницы.
– … и выходит, если по-твоему считать, двор мой при деле весь, до последнего деда, – закончил Игорь и сам себе не поверил, по лицу было видно. – Зимой – лес да уголь, по весне – лов, летом – сушь, бочка, щепа… Слушай. А ты точно повар?
– Я-то? – Макар ухмыльнулся. – Я, Глебыч, половину жизни у деда в харчевне простоял, в порту. Там повар, который считать не умеет, по миру идёт. Тебе вот, кстати, в лавке бы стоять – хватка есть.
– Мне б в твою лавку сперва в дверь пройти. – Игорь впервые за день усмехнулся, криво, половиной рта, но по-настоящему. – Боком да с палкой.
– Дверь расширим. Делов-то.
Оба фыркнули. Смех вышел короткий, несмелый, как первый лёд, – а всё ж таки вышел, и дальше телега покатила легче, хоть дорога пошла в горку.
За горкой их и встретили.
Из-за поворота, навстречу, шла конная пятёрка. На грудях у всадников блестело по бляхе, и Макар ещё издали углядел на бляхах птицу. Игорь увидел её раньше. Он подобрался весь, спина снова окаменела, руки сами выровняли коней к обочине – уступить дорогу.
Пятёрка не проехала мимо. Старшой, усатый, немолодой, поднял руку, разъезд встал поперёк дороги, и стало слышно, как фыркают кони да стучит в бору дятел.
– Чей обоз? – Голос был без злобы, служебный. – Куда путь держите?
– Торгового дома Веверина. – Макар привстал, поклонился как положено. – К князю вашему едем, по торговому делу, с добром да с поклоном.
Старшой кивнул, уже теряя интерес, скользнул глазами по поклаже, по дружинным, по вознице. На вознице глаза его остановились. Усы дрогнули. Он тронул коня, подъехал на два шага, всмотрелся – и Макар увидел, как служебное лицо становится нехорошим.
– Морозов, – сказал старшой. Это был уже никакой не вопрос.
– Морозов, – ровно ответил Игорь.
Висело молчание. Рука у одного из молодых поехала было к мечу, старшой на него даже не глянул, только пальцем шевельнул – рука вернулась на повод. Потом он обернулся, бросил два слова самому лёгкому, безусому. Тот с места поднял коня в галоп и ушёл вперёд по дороге, только пыль свечкой.
– Езжайте, – сказал старшой. – Дорога прямая. Провожатых не даю – чай, не заблудитесь. – Он помедлил и добавил, глядя на Игоря снизу вверх, без насмешки, со странным стариковским интересом: – Ишь ты. Живой, значит.
Разъезд ушёл своей дорогой. Телега тронулась. Игорь правил, глядя перед собой.
– Гонца вперёд послали, – сказал он глухо. – Теперь ждут. Всё, малой. Теперь нас там ждут.
– И слава богу, что ждут. – Макар улёгся спиной на мешки, заложил руки за голову. – Запомни, Глебыч, торговое правило: хуже нет, чем сваливаться людям как снег на голову – к такому гостю и стол холодный, и разговор холодный. А когда ждут – это ж красота. Пока мы едем, они там про нас уже всё обговорят, переспорят, решат половину. Нам останется приехать на готовое да по рукам ударить.
Игорь покосился на него через плечо.
– Тебя дед этому выучил?
– Мастер. – Макар глядел в небо, где над бором стояло одно высокое облако. – Дед выучил считать. А этому – мастер.
К закату лес расступился, дорога вышла на угор – и внизу, над речной петлёй, открылась соколовская крепость. Макар присвистнул: она была втрое больше морозовской, со свежими башнями, с посадом, раскинувшимся под стенами. Игорь остановил коней. Он смотрел вниз, опершись на палку обеими руками.
– Чего встал?
– Смотрю. – Игорь не обернулся. – Чуть меньше чем год назад с ними воевал, малой. А стены их вблизи два раза видал.
– Ну вот и поглядишь, – сказал Макар. – Поехали, Глебыч. Торговым людям – в ворота. Это воры через тын лазят.
Дорога сбежала с угора, нырнула в перелесок и вывела их на широкое поле перед крепостью. Поле было ровное, мирное, в молодой траве. По краю его паслись стреноженные кони, у дороги мальчишка в холщовой рубахе пас гусей, и гуси орали на телегу, как сторожа.
Игорь остановил коней посреди этого мира сам, без причины, какую мог бы увидеть глаз.
– Тут, – сказал он.
Макар не стал переспрашивать что. По тому, как Игорь оглядел поле – от стен до перелеска, как оглядывают место боя, – всё было понятно без слов. Где-то здесь год назад стояла морозовская дружина, глядя на распахнутые ворота. Где-то отсюда она пошла вперёд. А потом с башен упали сети.
– А вон там, за воротами, – Игорь шевельнул подбородком, – я с Ярославом ихним на кругу сходился. Ещё раньше, до войны. Народу набилось – яблоку негде. Я тогда думал: вернусь сюда с огнём. – Он усмехнулся в сторону. – Вернулся. С возом да с поклоном.
– С товаром, – поправил Макар. – С поклоном всякий дурак может, ты с товаром едешь. Трогай, Глебыч, ждут ведь.
Ждали их по-настоящему. Воротная стража не спросила ни слова – расступилась заранее, гонец своё отработал. А за воротами, посреди двора, стоял сухой старик в тёмном кафтане, со спокойными руками на поясе, и Макар узнал его раньше, чем вспомнил имя. По описаниям Сашки.
– Степан Игнатьевич, – вспомнил Макар вслух и поклонился с телеги.
– Он самый. – Старик чуть наклонил голову. Глаза его уже пересчитали дружинных, ощупали поклажу, задержались на драконьей голове, потом на игоревой палке – на палке дольше всего. – С прибытием, гости. Князь примет вас, как умоетесь с дороги. А двор наш – вот он, мы гостям рады.
Двор у Соколовых гудел. После морозовской тишины у Макара зазвенело в ушах: стучали топоры на новой башне, перекликались грузчики у амбаров, из распахнутого погреба двое катили наверх тугие бочонки. Пахло хлебом из пекарни, дёгтем, свежей стружкой. А от длинных возов, уходивших к воротам вереницей, тянуло духом, от которого Макар заулыбался раньше, чем понял чему, – под рогожами лежали сырные круги.
Этот дух он знал, как свой. Мастер ставил здешние сыры нынешней зимой, а после сам же со Святозаром да с Ярославом повёз первые круги в Вольный Град – и заварилась тогда целая история, её на кухне до сих пор поминали со смехом. Макар тот сыр и пробовал, и продавал, и от купцов отбивал. Вот только он никогда не видел, чтобы круги эти шли обозами, вереницей, как лес или зерно. Богатство здесь не висело на стенах, как у морозовских когда-то. Оно катилось, грузилось, пахло – оно работало.
Тут его и признали.
– Макар! – звонко ахнуло от поварни. – Братцы, Макар приехал! Который с турнира! Который рыбу – Волконскому!..
Поварят набежало с десяток, младшие висли на телеге, старшие степенно жали руку, и каждому надо было потрогать телегу с драконом, будто телега живая. Макар враз оказался среди своих. Здесь знали его имя, здесь турнирную рыбу поминали, как былину. Он отвечал, смеялся, обещал показать хитрый нож…
…и поверх голов видел, как мимо этого праздника идёт к гостевой избе Игорь.
Вокруг Игоря двор смолкал полосой. Грузчики у амбара поставили бочонок и смотрели. Бабы у колодца перестали греметь ведром. Старый конюх глядел из-под руки, потом плюнул под ноги и ушёл в конюшню. Никто не сказал ни слова – при Степане-то Игнатьевиче, – но молчание это было такое, что хоть ножом режь. Игорь шёл сквозь него, как давеча через отцовский крик. Только палка стучала по утоптанной земле чаще, чем на морозовском дворе.
К князю их позвали под вечер.
Палата у Святозара была просторная, светлая, без лишнего серебра – хозяину такого двора доказывать было уже нечего. Сам он поднялся навстречу от стола. Макара он облапил двумя руками, тряхнул, отодвинул, оглядел.
– Вырос! На голову ведь вырос с турнира, поварёнок! – Голос у князя гудел. – Гляжу с крыльца: зверь на телеге знакомый. Думаю, неужто сам пожаловал? Нет, гляжу, мелюзга его… Садись, садись. Как он там, мастер твой? Всё землю вверх дном ставит?
– Ставит, княже. – Макар сел, куда показали. – Нынче у Стрешневых, настоечное дело поднимает. Велел бы кланяться, да он не знает, что я у тебя. Я ведь, прости уж, без гостинца – не собирался в гости, дорогой занесло.
– Дорогой его занесло… – Святозар хохотнул и двинул через стол деревянную доску. На доске, нарезанный ломтями, лежал сыр в сизых прожилках. – Ну-ка. Узнаёшь?
– Обижаешь, княже. – Макар взял ломоть, повёл носом, попробовал. Подержал на языке, прислушался – и поднял бровь. – Ого. Этот постарше зимних будет. Те, что вы в Вольный Град возили, позеленей были, прожилка в них ещё спорила. А тут гляди-ка, легла, помирилась, соль в самый раз… Погреб новый выкопали?
– Выкопали! – Святозар просиял, как мальчишка. – Втрое больше прежнего! Ишь, шельма, по языку погреб читает… Сашкина порода, как есть его порода.
Разговор катился тёплый, домашний: про мастера, про турнир, про то, как давешний сырный обоз у ворот – уже третий за месяц. Макар отвечал, поддакивал, смеялся где надо.
А потом тёплый час кончился.
– Ну, – сказал князь, откидываясь. – С сыром ясно. Теперь сказывай, поварёнок, с каким делом тебя занесло. И отчего, – он впервые за весь вечер повернул голову к Игорю, сидевшему у края стола, – с тобой ехал Морозов.
В палате стало тихо. Степан Игнатьевич у дверей шевельнулся.
Макар набрал воздуху и начал выкладывать. Он шёл по делу, как по разделочной доске: рыба – вот она, идёт сейчас, вторую такую воду год ждать. Богданов лов богатый, да рук нет. Морозовский двор – руки без дела да лес без цены: ольха на щепу, берёза на уголь, клёпка на бочку. Коптильни у Боровичских, первичный посол у Морозовых – и выходит цепь, где каждому звену прибыток. Он разложил возы, доли, сроки и считал вслух, на пальцах, по-дедовски, и даже сам слышал, что считает складно.
– … одна беда, княже. Вода. Тони-то по той реке – твои.
Святозар слушал, не перебивая, поглаживая бороду. Только глаза его – Макар видел и сбивался от этого – всё чаще уходили с макаровых пальцев на Игоря. На кафтан со споротым галуном. На палку у лавки.
– Складно поёшь, – сказал князь, когда Макар договорил. – Сашкина школа, за версту слыхать… – Он помолчал. Лев в нём на глазах убирался куда-то вглубь, а наружу выходил князь. – Ты вот что, поварёнок. Переночуйте. Дело твоё я услышал. Мне подумать надо.
– Княже…
– Подумать, – повторил Святозар, и по тому, как это было сказано, Макар понял, что торг окончен, не начавшись. – Степан Игнатьевич вас устроит. Вечерять – к общему котлу, у нас по-простому… Ступайте.
У дверей Макар обернулся. Святозар сидел, опершись о стол, и смотрел на Игоря задумчивым взглядом, которого Игорь уже не видел. Что было в том взгляде, Макар прочесть не сумел. Не злоба. Что-то стариковское, тяжёлое, со дна.
* * *
Вечеряли у Соколовых по-простому, да простота эта была богатая. В поварне стояли столы в два ряда, дух шёл от печей сытный, многослойный – Макар с порога разобрал в нём щи на доброй кости, кашу с салом, свежий хлеб и ещё, тонко, сверху, тот самый сырный подвал. За столами сидела дворня вперемешку с дружинными, гудело вечернее застолье, и на двоих гостей обернулась разом вся поварня.
На Макара – с любопытством. На Игоря – настороженно.
Шум просел, как тесто от сквозняка, но у печей стоял Степан Игнатьевич, зашедший будто бы по хозяйству, и под его спокойным глазом никто не пикнул. Гостям нашлось место с краю, миски легли полные, с горкой. Игорь сел, поблагодарил в пустоту и стал есть – прямой, молчаливый, чужой за этим столом, как ворон среди кур.
Зато Макара утащило в самую гущу.
– Двигайся, двигайся, народ, турнирному место! – Главный повар, широченный, с ручищами в старых ожогах, сгрёб его за плечо и усадил рядом с собой. – Федотом меня звать. А тебя знаю, чего там. Вся кухня тебя знает. Ну-ка, сказывай: правда, что ты Волконскому рыбой так задвинул, что тот судьям на поклон не вышел?
– Вышел, – честно сказал Макар. – Шатался, но вышел.
Кухня грохнула. Дальше пошло, как идёт у поварского племени везде, от столицы до последнего постоялого двора: кто у кого чему учился, да на чём стоит правильный бульон, да покажи нож. Макар показывал нож, рассказывал про турнир, про войну с Белозёровым. Его слушали, раскрыв рты, подливали, подкладывали.
А потом молодой поварёнок, захлебнувшись гордостью, выпалил то, с чего всё повернулось:
– А мастер твой – он же наш! Здешний! Вот, вот у той печи его место было! – Палец ткнул в дальний угол, где у старой печи стояла вытертая лавка. – Он там работал и спал иногда, когда его привезли! Мы ту лавку не трогаем, бережём!
Макар посмотрел на лавку. Лавка как лавка, тёмная от времени, у самого печного бока – зимой тепло, летом духота. На таких спят те, кому больше негде.
– Как это – привезли? – спросил рядом игорев голос.
– Известно как, – охотно повернулся Федот. – Как кухонных рабов возят. Я его, мил человек, помню, каким он сюда попал: кожа да кости, глазищи одни. В обносках, зимой. Старый повар наш, Прохор, – чтоб ему на том свете недосол был, – его смертным боем гонял, куском попрекал, в подпол сажал. Мы думали, не доживёт заморыш. – Федот усмехнулся в усы, с теплом, по-стариковски. – А заморыш, вишь, чего. Сперва нас всех готовить переучил. Потом княжича на ноги поднял. А потом… – он повёл ручищей вокруг, на сытую гудящую поварню, на обозный двор за окнами, – потом вот это всё.
– Рабом, – сказал Игорь.
– Рабом, – подтвердил Федот без всякого смущения. – С того и начинал. А ты думал, его нам с неба в золотой люльке спустили?
Игорь ничего не ответил. Он сидел и смотрел через всю поварню на тёмную лавку у печи, и Макар, глянув на него сбоку, увидел, как у наследника рода хмурится лицо. Год этот человек жил с мыслью, что род его сломал демон. Колдун, посланный за грехи, нечистая сила с чеканом. А нечистую силу, выходит, привезли сюда зимой в обносках, били смертным боем и сажали в подпол. И она не сгинула, не озлобилась на весь белый свет – она выучилась, встала и перестроила всё, до чего дотянулась.
На реку не обижаются, вспомнил Макар свои же давешние мысли. Но одно дело – река. А тут Игорь впервые разглядел, из какого ручья она началась.
– Добрый у вас мастер вышел, – сказал Игорь Федоту. – Из того угла – да в такую силу… – Он помолчал и добавил совсем тихо, уже никому: – А я с ним на кругу сходился. Думал – кашевар.
Федот поглядел на его палку, на ногу, вытянутую вбок под столом. Старик, видать, был не дурнее своего князя. Он сложил всё и понял, но сказал только одно:
– Доедай, мил человек. Остынет.
Степан Игнатьевич возник у их края стола неслышно, как сквозняк. В руках он держал кружку, из которой не пил, и смотрел поверх застолья добрыми, совсем не страшными глазами.
– Хорошо сидите, гости. Всё ли по нраву?
– Благодарствуем, – отозвался Макар. – Кухня у вас – поискать.
– Кухня добрая, – согласился Степан. Отпил, наконец, из кружки. – Солонина, сказывают, у тебя в дороге тронулась. У Морозовых-то. Не уберёг.
– Тронулась, – сказал Макар, глядя ему прямо в глаза. – Бывает.
– Бывает, – покивал старик. – А главное – как вовремя. – Он повернулся к Игорю, всё с той же добротой: – А ты, стало быть, дровишки к чужому котлу таскал. Наследник рода-то.
– Прогорало, – сказал Игорь.
– Прогорало, – согласился Степан с большим удовольствием, будто получил давно ожидаемый ответ. – Ну, сидите, гости, сидите.
И ушёл – неслышно, как пришёл. Макар глядел ему в спину и чувствовал себя рыбой, которую только что взвесили, обмерили и записали в книгу. У этих людей, понял он, глаза были не только в своём дворе. У этих людей глаза были везде, и вчерашний кулеш лёг на княжий стол раньше, чем сами они доехали до ворот.
* * *
За ними пришли в самый глухой час, когда кухня уже спала.
Молчаливый отрок с фонарём провёл обоих через тёмный двор, в палаты, по скрипучей лестнице. Наверху, в малой горнице, горели две свечи. Святозар сидел за столом один. Перед ним не было ни бумаг, ни еды. Только руки на столешнице.
– Садитесь, – сказал он. – Я тут думал, поварёнок. Весь вечер думал. Дело твоё складное, спору нет. Рыба, руки, лес – всё сходится, всё правда… – Он поднял ясные глаза. – Погоди только про рыбу. Сперва ответь мне на один вопрос. Чьим словом ты просишь?
– Торгового дома Веверина, княже…
– Дома. – Святозар кивнул. – А ты дому – кто?
Макар открыл рот. И закрыл.
– Приказчик? – продолжал князь. – Нет у тебя приказчичьей бумаги, я спрашивал. Ученик? Ученик слову хозяйскому не хозяин. – Он подался вперёд, свечное пламя качнулось в тёмных зрачках. – Мастер твой мне сказывал с гордостью: есть, мол, у меня пацан, каких поискать. Фамилию ему свою предлагал. Своё имя давал, понимаешь ты это? Веверин. – Старик откинулся. – А пацан не взял. Думает.
В горнице стало слышно, как трещит свеча.
– У меня дед, княже, – выговорил Макар. Горло пересохло. – Харчевня дедова, я в роду один остался. Фамилия его на мне, как я её…
– Знаю. – Святозар поднял ладонь. – Всё знаю, и деда твоего чту, и тебя не корю – думай, дело такое, не на день берёшь. Только и ты меня пойми, малой. – Он говорил теперь медленно. – Был бы ты Веверин – я бы тебе нынче утром ответил. Сыну его я бы не отказал: его слово – его и спрос, с него я за всякую рыбину спрошу, за всякую полушку. А ты – Макар с дедовой харчевни. Парень золотой, спору нет. И вот ты сидишь у меня в палатах и просишь отдать мою воду – кому? Роду, который моего сына травил. Который мою землю жёг. Под чьё слово, малой? Под твоё?
Он замолчал. Молчал и Макар – впервые за всю дорогу ему нечем было крыть, цифры тут не работали, а другого товара при нём не было.




























