444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Передел (СИ) » Текст книги (страница 4)
Шеф с системой. Передел (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6

Лоренцо ехал на север второй день и был совершенно, безобразно счастлив.

Счастью не мешало даже то, что ехал он верхом. Кобылка ему досталась смирная, вдумчивая, со склонностью к философии, и за два дня они сработались. Лоренцо говорил, кобылка слушала. Лучшего собеседника у него не случалось с самого отъезда из Вольного Града, потому что говорил Лоренцо много, а слушать его там было уже некому.

– Нет, ты пойми меня правильно, – втолковывал он кобылке, покачиваясь в седле. – Я не жалуюсь. Жаловаться грех. У меня стройка, у меня земля, у меня будет такое дело, какого на этом вашем Севере не видали, да и на Юге со времён сотворения мира. Но скажи мне, подруга, что делать живому человеку, когда всё заказано, всё оплачено и ни-че-го ещё не готово?

Кобылка повела ухом. Она уже знала, что вопрос не требует ответа.

А вопрос был больной. Полторы недели Лоренцо жил на своей стройке под Вольным Градом, и стройка шла, честно шла, только шла она без него. Плотники рубили сушильни по его чертежу, вернее, по чертежу Александра, который Лоренцо три ночи переводил с бумаги в дерево, тыча пальцем и путая здешние слова. Яма под водяное колесо была выкопана. Склад под муку стоял вчерне. Артель работала так, что любо поглядеть, и глядеть Лоренцо было можно, а вот трогать нельзя, потому что всякий раз, когда он лез показывать, как надо тесать, старшой артели вздыхал, отбирал у него топор и говорил, будь добр, боярин, ступай считай свои эти вот…

Эти вот, Лоренцо считал у кузнеца, и это была отдельная песня.

Медные насадки, через которые пойдёт тесто, ковал лучший медник Вольного Града, мастер почтенный и седой. За полторы недели они с Лоренцо успели четырежды поругаться насмерть, трижды помириться, выпить вместе бочонок кваса и возненавидеть слово «калибр», которое Лоренцо вставлял в каждую вторую фразу. Медник божился, что отродясь не ковал посуду, у которой вся служба состоит в дырках. Лоренцо божился, что дырка дырке рознь, и что через эту, с позволения сказать, дырку у него пойдёт хлеб для всей державы, и что если край будет рваный, то тесто выйдет лохматое, а лохматое тесто – это позор на его седую голову. Чья голова имелась в виду, они так и не договорились.

– Понимаешь, какое дело, – объяснял Лоренцо кобылке. – Насадки будут готовы через седмицу. Прессы через две. Сушильни стоят, но без теса. И выходит, что я, Лоренцо, человек, у которого в руках поёт тесто, полторы недели не месил ничего, кроме грязи на своей стройке. Я начал разговаривать с плотниками. Потом с кузнецом. Потом с тобой. Ты заметь, я по нисходящей иду. Ещё седмица, и я начал бы беседовать с сушильней.

Кобылка фыркнула. Лоренцо счёл это за смех и приободрился.

А если по-честному, то не скука погнала его в дорогу. Вернее, не одна скука.

Слух пригнал. Вольный Град загудел об этом совсем недавно, сперва в мучных рядах, потом по трактирам, потом уже на каждом углу. Белая мука. Настоящая крупчатка, через шёлк сеянная, не привозная, своя, северная, из какого-то Замошья, о котором неделю назад никто знать не знал. Лоренцо услышал это в харчевне, поперхнулся кашей и заорал на всю залу, что знает человека, который эту муку сделал, что человек этот его друг и что они стояли друг против друга на Арене. Ему, разумеется, никто не поверил. Какой-то приказчик заржал и сказал, иди проспись, боярин. Пришлось поспорить на деньги, и теперь приказчик был должен Лоренцо полсеребра, потому что назавтра глашатай у торговых рядов выкрикивал про замошинскую муку Синдиката, а Синдикат, прошу заметить, это было слово, которое Лоренцо знал не из глашатаевых уст.

Вот тут-то его и подхватило. Тесто внутри подошло, как говорила его бабка.

Там, в трёх днях пути, его Тимо сделал ту самую муку, из которой Лоренцо предстояло делать пасту. Твёрдый помол, чистая крупка, без неё все его прессы и насадки – куча меди и дерева. По уму, следовало дождаться, пока мука сама приедет с обозами. По сердцу, следовало немедленно скакать туда, щупать её руками, нюхать, тереть в пальцах, ставить пробное тесто прямо у мельницы и орать от восторга. Лоренцо посовещался с умом ровно столько, сколько требовало приличие. Ум проиграл со счётом, о котором стыдно рассказывать.

Сборы заняли вечер. Главной статьёй сборов был костюм.

Костюм Лоренцо заказал у мадам Фёклы ещё в столице, в тот же день, как увидел, как Александра в нём. Тёмное сукно, строгий ворот, ни одной лишней нитки, и во всём этом такая сила, что бояре вставали. Мадам Фёкла сняла с Лоренцо мерку, оглядела его с головы до ног и сказала, что южанам идёт приталенное. Южанам шло. Из зеркала на Лоренцо посмотрел человек, которого он прежде видел только в мечтах. Человек солидный, опасный и прекрасный, как чёрный конь на ярмарке. Человек Семьи.

Слово это Лоренцо не произносил вслух никогда и ни при ком. А про себя произносил, потому что только он один на всём этом холодном Севере понимал до конца, что строит рыжий.

Дома, на юге, тоже были свои семьи. Не та семья, где мама, папа и одиннадцать братьев, хотя этого добра у Лоренцо тоже имелось. Другие. Серьёзные люди, которые не кричат на площадях. У них было одно слово на всех, один стол, за которым решались все споры, свои купцы, свои охранные люди и своя тихая справедливость, против которой не спорили даже судьи. Отец Лоренцо, пекарь в четвёртом колене, платил таким людям за спокойствие своей пекарни и говорил сыновьям, что это правильные деньги, дешевле городской стражи и надёжнее городской стены. Лоренцо вырос при этом порядке и знал ему цену с обеих сторон. Когда человек Семьи давал слово, слово держали. Когда человеку Семьи давали слово и не держали, о таких потом рассказывали вполголоса.

И вот он смотрел, как Александр собирает за одним столом пятнадцать родов, пишет один устав, ставит одну казну, своего воеводу, своих купцов, и внутри у Лоренцо всё пело от узнавания. Это была настоящая семья, по всем правилам, только собранная не вокруг страха, а вокруг еды, и оттого вдвое крепче, потому что страх надоедает, а есть хочется всегда. Дома Лоренцо был младшим при старших, тестомесом при чужой славе, и до седых волос месил бы в тени брата. Здесь рыжий капо посмотрел на него один раз, послушал, как он кричит про тесто, и дал ему фабрику. Целую фабрику, Мадонна. Землю, людей, серебро и право строить то, чего ещё не бывало.

Разве можно было после этого не любить Север, кобылка? Нельзя. Даже с его погодой.

– Подъезжаем, между прочим, – сообщил Лоренцо, привставая в стременах. – Вон за тем лесом, если добрые люди не соврали, уже колычевские земли. А там и Замошье. Ты, подруга, главное, иди красиво, когда въезжать будем. Мы с тобой нынче не кто-нибудь. Мы с тобой Семья, которая едет в гости к Семье.

Кобылка вздохнула и пошла, как шла.

До замошинского угора оставалось полдня пути.

* * *

За версту до Замошья Лоренцо спешился у ручья, умылся и переоделся в костюм, потому что в гости к Семье въезжают красиво.

Замошье открылось с угора, и Лоренцо натянул поводья, чтобы посмотреть как следует.

Он ждал увидеть тихую, сонную деревеньку, в три десятка дворов при старой мельнице, как ему описывали в Вольном Граде добрые люди. Вместо этого внизу, вдоль реки, гудел самый настоящий торговый посад. По дороге к мельнице тянулись возы. На бугре у въезда желтел свежими венцами недостроенный сруб. Он был большой, как амбары у портовых складов. Сновали люди, стучали топоры, у длинного навеса что-то взвешивали, и даже сюда, на угор, доносился ровный рабочий гул, который Лоренцо узнал бы из тысячи звуков. Так гудит дело, которое прёт в гору.

– Ты гляди, – сказал он кобылке с уважением. – А говорили, глушь.

Одного он не заметил, потому что не знал, куда смотреть. Мельничное колесо у запруды ворочалось еле-еле, через силу. Лоренцо был человек теста, а не воды, и колёса читать не умел.

Зато его самого прочитали ещё на подъезде.

Сперва с придорожной ветлы звонко, по-разбойничьи, свистнуло в два пальца. Лоренцо успел заметить пацанёнка, который сыпанул с дерева и помчал к деревне быстрее ветра. А когда дорога нырнула к околице, навстречу из-за плетня вышли шестеро. Мужики были рослые, хмурые, в руках у них имелись багры и цепы, и держали они это хозяйство со всей серьёзностью. Поперёк дороги встал самый кряжистый, с бородой лопатой, и смотрел на Лоренцо без всякого гостеприимства.

– Стой! – велел он. – Куда правишь? Чьих будешь?

Лоренцо остановился. По спине у него, несмотря на солидный костюм, пробежал знакомый холодок, потому что такие встречи он видел дома, на юге, и знал, что шутить при них не надо. Деревня, которая выставляет заставу на дороге, – это деревня, у которой случилась беда.

– Добрые люди! – Он поднял обе ладони и улыбнулся самой широкой из своих улыбок. – Я друг! Я очень сильно друг, вы даже не представляете! Еду к Тимофею, к мастеру вашему. Я Лоренцо! Мы с ним на Арене стояли, в столице! Он обо мне рассказывал, наверняка рассказывал, такое не забывается!

– Не слыхали, – отрезал бородатый. На костюм он глядел с особым подозрением, и Лоренцо с опозданием сообразил, как это выглядит. Нарядный чужак, глаза чёрные, выговор нездешний, вертится у военной деревни и выспрашивает мастера. – А ну слазь с лошади. Степенно слазь, без фокусов.

– Данила, да кто ж так гостей встречает…

– Слазь, говорю! Знаем мы нынче гостей. Недавнось тоже один гладкий приезжал, нарядный.

Лоренцо слез. Степенно, без фокусов, подняв руки, и стоял так посреди дороги в лучшем костюме от мадам Фёклы, пока шестеро мужиков разглядывали его, как купленного коня. Кобылка, предательница, отошла к обочине и стала есть траву с видом, будто впервые видит этого человека.

– В котомках что? – спросил бородатый.

– Рубахи. Гостинцы. Короб с инструментом, только ты крышку осторожно, там весы хрупкие… Послушай, борода, я тебя очень прошу, позови Тимофея. Одно слово, и всё разъяснится. Скажи, Лоренцо приехал. Ло-рен-цо. Это просто запомнить. Как «лень», только наоборот.

Договорить ему не дали, потому что от деревни уже бежали. Впереди летел давешний пацанёнок, гордый, как гонец с победой, а за ним шёл скорым шагом высокий парень в мучной рубахе, и Лоренцо заорал раньше, чем разглядел лицо, потому что эту журавлиную походку он помнил по Арене.

– Тимо-о!

– Да вы издеваетесь. – Тимка встал, уронил руки и захохотал, впервые, судя по лицу, за много дней. – Лоренцо⁈ Ты⁈ Тут⁈

– Я! Тут! Стою под баграми, как разбойник с большой дороги! – Лоренцо обиженно одёрнул костюм и тут же забыл обиду, потому что Тимка сгрёб его в обнимку, по-настоящему, с хрустом. – Тише, тише, сукно помнёшь, оно столичное… Дай погляжу на тебя. Мадонна. Вы тут что, муку делаете, а хлеб не едите?

– Свои это, Данила! – крикнул Тимка через плечо. – Свои, самые свои! Это ж тот южанин, про которого я рассказывал. Который мне на турнире чуть не навалял.

– Чуть⁈ – задохнулся Лоренцо. – Да я тебе навалял!

Застава заулыбалась и разошлась по своим местам за плетнём. А бородатый Данила, проходя мимо, хлопнул Лоренцо по плечу так, что столичное сукно присело вместе с хозяином.

– Не серчай, боярин, – сказал он почти ласково. – Время нынче такое. Гостей сперва останавливаем, опосля любим.

До мельницы шли пешком, и по дороге Лоренцо вертел головой и считал.

Считать было что. Возы с зерном, очередь у весов, свежий сруб на бугре, бабы с мешками, на каждом мешке угольное колесо с колосом. Дело стояло крепкое, умное, поставленное по-хозяйски, и Лоренцо честно сказал бы, что в жизни не видел деревни богаче и веселее, если бы не одно. Лица. Люди работали справно, а смотрели тревожно, вполглаза на дорогу, и у заставы стояли мужики с баграми, и друг его, Тимо, за полмесяца постаревший года на три, шагал рядом и улыбался только ртом.

У запруды Лоренцо наконец увидел колесо и остановился.

– А чего оно у вас так… – он покрутил пальцем, подбирая слово, – так лениво? У тебя же помол, у тебя возы стоят. Ему крутиться положено, как хвосту у довольной собаки, а оно ползает.

– Воды нет, – сказал Тимка.

– Как это нет? Вон же река.

– А вот так. Была река, да сплыла. – Тимка присел на корточки у воды и кивнул на мокрый колышек, торчавший из отмели на добрую ладонь. – Видишь? Дед его по урезу бил, когда запускались. А теперь гляди, где вода. Верхний нас запер, Лоренцо. Колычевская мельница стоит, две версты выше по реке. Прикрыли затворы, копят пруд. Днём воды нам идёт половина, мелем через силу. Ночами они сбрасывают, пруд-то у них не бездонный, вот ночью и молотили. Не спали толком.

Лоренцо слушал, и весёлое в нём гасло.

Он задал ещё два вопроса, тихих и коротких, совсем не в своей манере. Тимка рассказал. Про лист, который подписал старший Колычев, и про мельницы, которые тот зажал. Про гладкого сынка, что приезжал дважды, сперва с улыбочкой, после с четырьмя мужиками, и уехал, обещав скорую встречу. И про воду, которая начала падать аккурат через день после того обещания. Доказательств нет. Жаловаться некому. А пока – ночной помол, застава у околицы и дозорный пацан на ветле.

Вот тогда Лоренцо сделал то, чего Тимка от него, похоже, не ждал. Он замолчал.

Он стоял у чужой запруды, в лучшем своём костюме, смотрел на полудохлое колесо, и внутри у него, где-то под столичным сукном, медленно поднималось старое, южное, отцовское. Дома он видел такое дважды. Один раз у соседа-сыровара тихо выкупили долги, и сыроварня сменила хозяина за месяц. Второй раз у отцова друга, бочара, стала пропадать то глина, то вода, то подвоз, и бочар пошёл на поклон. Делалось это всегда одинаково, без огня и без крови, чистыми руками, и называлось это у серьёзных людей привести человека к столу. Только здесь было хуже, потому что здесь приводили к столу не одиночку. Здесь давили дело Семьи. Эмиссара Семьи, при листе и при деле, на глазах у всей волости.

– Тимо, – сказал Лоренцо совсем другим голосом, и Тимка поднял на него глаза. – Я понял, можешь не договаривать. Я такое видел, у нас дома это умеют делать красивее… Ты вот что мне скажи. Алессандро знает?

– Гонца послал. Отец, по моему счёту, уже едет.

– Едет. Хорошо. – Лоренцо покивал, что-то прикидывая. – Значит, так, друг мой. Муку твою я посмотрю завтра, и пробу возьму, и плакать от счастья буду тоже завтра, по расписанию. А сегодня говори, куда мне встать. Таскать, держать, месить, копать. Тесто я жду, но подожду ещё, а вот бросить тебя тут и уехать смотреть, как мои сушильни строятся… – он выразительно щёлкнул пальцами, – нет. Так в Семье не делается.

– В семье? – не понял Тимка. – В какой семье?

– В нашей, Тимо. – Лоренцо снял с плеч дорожную котомку, стянул столичный кафтан, бережно свернул его и уложил сверху. Потом закатал рукава. – В нашей. Ты даже не представляешь, в какой большой семье ты живёшь. Ну? Куда вставать?

Глава 7

Вставать Лоренцо никуда не пришлось, потому что Тимка решил иначе.

– Мешки таскать у меня есть кому. – Он свистнул в два пальца, по-слободски, на всю запруду. – А вот твоя голова нужна мне прямо сейчас. Садись, брат. Будем думать, и думать быстро, у меня каждый час на счету.

На свист собрались быстро. Дед Велишка вышел из мельницы, вытирая руки о запон, и оглядел Лоренцо без восторга, потому что чужих людей принимал через недоверие. Данила подошёл от амбара с топором за поясом. А со стороны деревни как раз подъезжал на телеге Пахом, которого с утра ждали из уезда, и по его хмурому лицу Тимка ещё издали понял, что хороших новостей староста не привёз.

Расселись на брёвнах у самого колеса. Колесо ворочалось медленно и натужно, и слушать его было тошно всем.

– Рассказывай, Пахом Ерофеич. Что в уезде?

– Плохо в уезде. – Пахом снял шапку и помял её в руках. – Сначала про землю. В управе я был, у писаря. Бумагу на аренду написать можно, порядок такой есть. Только земля колычевская, и без согласия самого Колычева писарь за перо не возьмётся. Так и сказал, привезёшь хозяйское слово, оформлю хоть завтра.

– Понятно. А второе что?

– А второе хуже. Наши мужики, которые к Колычеву жаловаться ходили, насчёт воды. Я их на обратной дороге встретил, они как раз возвращались. – Пахом помолчал. – К самому Акиму Захаровичу их не пустили. Сказали, хозяин в отъезде. Вместо него к воротам вышел старший сын, Фрол. Вежливый, улыбается. Выслушал их и говорит, про воду знаю, лето ожидается сухое, вот и копим пруды на всех мельницах, отец так распорядился. Вернётся отец, я ему вашу жалобу передам, слово в слово. Идите, добрые люди, домой.

– Слово в слово он передаст, – медленно проговорил Тимка. – Ну да. Конечно.

Он отметил про себя странную вещь. Удивления не было, ни капли. Всё, что теперь шло к Колычеву и от Колычева, проходило через один рот. Пожаловаться некому.

– Ладно, про этот рот поговорим после. – Он хлопнул ладонями по коленям. – Теперь про наше колесо. Ночные сбросы нас кормят, но впроголодь. Я посчитал, на одном ночном помоле мы купеческие записи вытянем хорошо если наполовину. А через седмицу и того не вытянем, потому что люди ночами не спать не смогут, они не железные. Думайте, мужики. Как крутить колесо, когда воды осталось полреки?

– А чего тут думать. – Дед сидел чернее тучи и смотрел на свою обмелевшую реку, как на покойницу. – Никак, пекарь. Мельница от воды живёт. Нет воды, и мельницы нет, хоть ты тресни. Десять лет я её ждал. Дождался. И опять Колычев мне реку перекрыл, только теперь по-умному.

– Погоди хоронить, дед. Лучше вспомни одну вещь. Ты мне рассказывал, что отец твой любил расспрашивать проезжих про мельничное дело. И что-то там было про особенные колёса. Помнишь?

Велишка покосился на него из-под бровей и ответил нехотя, через силу.

– Помню. Отец говорил, есть в дальних краях колёса, которые крутит не течение, а вес воды. Нашему колесу вода в бок бьёт, разгоняет его. А тем – льётся сверху, в ковши. Ковш наполнился, потянул вниз, колесо и пошло. И отец божился, что такому колесу много воды не надо вовсе. Было бы откуда падать. – Дед пожевал губами и махнул рукой. – Только сказки это, Тимофей. Кто же воду наверх поднимет. Она вниз течёт, дура, и всегда текла.

И тут Лоренцо выронил травинку, которую жевал.

До этого он слушал вполуха, потому что в мельничных делах понимал мало и честно это признавал. А теперь он смотрел на деда во все свои чёрные глаза, и рот у него открывался медленно.

– Это не сказки, – сказал он. – Деда. Какие сказки. Это мой дом.

– Чего – дом?

– Дом! Юг! – Лоренцо сорвался с бревна, и его понесло, с руками, с пальцами, со всей южной музыкой. – У нас летом нет воды! Совсем нет, наши реки летом – тьфу, курица вброд перейдёт! А мельницы мелют, деда. Всё лето мелют. Знаешь почему? Потому что вода у нас идёт поверху. По мостам. Давние люди построили каменные мосты через всю долину и пустили по ним воду с гор в города. Представь мост, только по нему не телеги едут, а бежит вода. Я мальчишкой на такой мост залез, отец меня потом выпорол, до сих пор с любовью вспоминаю… И где вода нужна, там её роняют с моста вниз. А внизу ставят колесо с ковшами. Вода падает, ковши тяжелеют, колесо идёт, как бык в плуге. А речка под тем колесом такая, что я её переплюну, и мне даже разбегаться не надо.

Он перевёл дух, оглядел притихший совет и закончил почти обиженно.

– Я думал, это везде так устроено. Я думал, вам просто нравится, когда в бок.

Тимка сидел очень прямо. Внутри у него расходилась радость. Потому что к дедовой памяти и мостам Лоренцо сейчас пристало третье, отцовское. Сашка говорил ему это ещё в столице, над чертежом бурата, между делом. В воде работает не сила, а вес, Тимофей. Мельницы разные бывают.

Он молча поднялся, взял с мостков черпак и зачерпнул из обмелевшей реки. Потом подошёл к своему полудохлому колесу и выплеснул воду сверху, с высоты плеча, прямо на верхнюю плицу.

Колесо качнулось. Совсем чуть, на вершок, но качнулось, и это видели все.

– Река у нас пока есть, – сказал Тимка в полной тишине. – Половина реки, а есть. И запруда есть, и высота при ней. Мы эту воду просто не с той стороны подаём, мужики. Колычев нам её урезал. А мы остатки пустим сверху. Ставим жёлоб, от запруды, на козлах, выше колеса. Плицы обшиваем в ковши. И пусть он тогда хоть всю реку к себе в пруд сольёт. Нам хватит и той, которую он нам из милости оставил. Потому что весу всё равно, дед, широкая река или узкая.

Дед Велишка смотрел на колесо. Горе сходило с него на глазах, а на освободившееся место вставал азарт, от которого Тимке сразу стало легче дышать.

– Жёлоб, – проговорил дед, пробуя слово на зуб. – От гребня, с наклоном. Саженей пять выйдет. Ковши снизу подшить, это день работы, если рук хватит… – Он вдруг повернулся к Лоренцо всем телом. – А ну сядь ко мне, южный. Сядь, говорю, и рассказывай про ваши мосты. Всё, что видел. Какой наклон у воды был, глубокий ли лоток, куда лишнюю воду девали.

– Деда, я же их не строил. Я только лазил.

– Вот и расскажешь, что углядел, пока лазил. – Велишка уже разгребал прутиком землю под чертёж. – А чего не углядел, то я своей головой дострою. Данила! Зови плотников, всех, и лес пусть везут от амбара. Пахом! На тебе зерно принимать и дела делать пока мы строим. Тимофей!

– Тут я, дед.

– Поднимай деревню. Всю. – Дед глянул на него снизу вверх, от своего чертежа в пыли, и глаза из-под седых бровей блеснули молодо и зло. – Ну что, пекарь. Говорил, что твой отец никогда не дерётся там, где его ждут?

– Говорил, дед.

– Вот и подерёмся.

* * *

Такого Замошье не видело даже в день, когда катали отцов бегун.

К часу пополудни берег у мельницы напоминал муравейник, в который сунули палку. Данила привёл плотников. Лес от амбара везли на двух подводах. Дед Велишка стоял над своим чертежом в пыли, как воевода над картой. План был прост на словах и зол на деле. От гребня запруды до колеса – пять саженей лёта, и эти пять саженей жёлоб должен пройти по воздуху, на козлах, с ровным падением, чтобы вода пришла на колесо сверху и легла в ковши.

– Козлы ставим четверо, – распоряжался дед. – Первые на сухом, у гребня. Вторые и третьи в воде стоять будут, на отмели. Четвёртые у самого колеса. Высоту я каждому колышком отбил, гляди не перепутай, Данила. Жёлоб собираем на берегу, звеньями, желоба внахлёст по ходу воды. Поняли? Ну, с Богом.

И пошло.

Тимка за свою жизнь повидал всякую работу, но такой злой и весёлой не видел никогда. Стучали топоры в восемь рук. Бабы носили еду прямо к козлам, и мужики ели стоя, не выпуская инструмента. Пацанва таскала гвозди и помогала по мелочи. Лоренцо, переодетый в простую рубаху, оказался наверху раньше всех, на перекладинах, потому что по мостам он лазил с детства и высоты не боялся вовсе. Он принимал снизу желоба, прикладывал, орал вниз что-то на смеси двух языков, и плотники понимали его через раз, но понимали.

А на другом конце двора, как ни в чём не бывало, шла обычная жизнь. Пахом принимал возы, дед между командами бегал к весам нюхать зерно, а очередь глядела на стройку во все глаза. Тимка нарочно никого от весов не снял. Пусть округа видит и расскажет дальше. Замошье не осаду сидит. Замошье строится.

Первая беда пришла под вечер, с третьими козлами.

Они стояли в воде, на отмели, и отмель эта сверху выглядела надёжной, как пол в избе. Козлы вбили, расклинили, подняли на них два звена жёлоба – и тут Лоренцо, ходивший поверху, замер и поднял руку.

– Стойте. Стойте, стойте, стойте! Тимо! Она кривая!

– Кто кривая?

– Вода кривая! – Лоренцо лёг брюхом на жёлоб и глядел вдоль него, прищурив глаз. – Я по краю смотрю. Было ровно, стало горбом. Середина просела, клянусь мамой!

Дед сам влез наверх, поглядел вдоль жёлоба и выругался так, что у весов обернулись.

Отмель оказалась с подвохом. Сверху песок, а под песком ил, и третьи козлы, приняв на себя вес звеньев, тихо поехали в этот ил одной ногой. На глаз перекос был с палец. Для телеги пустяк. Для воды – смерть, потому что вода, как объяснил дед, дура только с виду, а на деле хитрее приказчика, и малейшую яму в лотке она найдёт, встанет в ней и перельётся через край, не дойдя до колеса.

– Говорил я, на отмели не грунт, а кисель, – бухтел дед, слезая. – Перебивать надо. Глубже бить, до твёрдого.

– До твёрдого там, может, сажень, – Данила поскрёб затылок. – Ночь провозимся.

Тимка стоял по колено в воде, держался за поехавшую ногу козел и думал. Думалось, как всегда в беде, быстро.

– А если не бить? – сказал он. – Если положить? Данила, у нас же от амбара лежни остались, половинки дубовые. Кладём их на дно плашмя, крест-накрест, как плот. На плот ставим козлы. Нога в ил не уйдёт, потому что давить будет не остриём, а всей площадью. Лыжа, понимаешь? Нога в снег проваливается, а лыжа держит.

Дед поглядел на него потом крякнул.

– Лыжа… Ишь. А камнем сверху пригрузим, чтоб не всплыла. – Он уже верил, Тимка видел. – Ну-ка, робя, тащи лежни!

С лежнями провозились до темноты, но встало намертво. Лоренцо снова прошёл поверху со своим прищуренным глазом и объявил, что дорога для воды теперь прямая. Зажгли огни. Бабы принесли ужин, и работа пошла дальше при факелах и двух кострах. Со стороны, наверное, это было красиво и жутко. Чёрная река, красный огонь и жёлоб, ползущий по воздуху к колесу.

Вторая беда ждала в полночь, и она была глупее первой.

Ковши подвели. Плицы обшивали в короба ещё с вечера, на берегу, и обшили на совесть, плотно, без единой щели. Дед принимал каждый и хвалил, а когда последний короб встал на колесо и Тимка прикинул, как оно будет работать, у него вдруг похолодело под рёбрами.

– Дед. А вода из ковша куда денется?

– Как куда. Внизу выльется… – Дед осёкся. Поглядел на глухой короб. Прикинул то же самое, что прикинул Тимка. Ковш зачерпнёт наверху, пойдёт вниз, а вылить-то воду ему некуда. Донесёт до низу полный, а с другой стороны такой же полный пойдёт наверх, и весь тимкин вес, вся его наука, сойдётся в ноль. Колесо, которое само себя запирает.

– Твою ж… – дед сел на бревно. – Это что ж, пороть всё? Сорок коробов?

– Не пороть. – Лоренцо уже вертел в руках щепку и что-то черкал ею по земле. – Дома… у нас дома ковши были косые, я вспомнил! Не прямые, а скошенные, как ладонь, когда воду пьёшь. Наверху ладонь держит, а повернулась вниз – сама выливает. Надо не пороть, Тимо. Надо каждому ковшу нижний угол подрезать, наискось. Он наверху всё одно полный будет, уклон не даст вылиться. А внизу, как перевернётся, сам сольёт.

Дед долго смотрел на щепку, на рисунок в земле, на колесо.

– Косой ковш, – сказал он наконец. – Сорок подрезов… Эх. Ладно. Ночь длинная.

Ночь и правда была длинная. Тимка запомнил её кусками. Вот Лоренцо верхом на колесе, с теслом, подрезает короба и поёт что-то южное, тягучее. Вот Данила спит стоя, прислонясь к козлам, десять ударов сердца, и снова машет топором. Вот Марья-вдова в третий раз приносит квас, и дед пьёт, не отрывая глаз от жёлоба. Вот Гурьян с Осипом меняются на дозоре, и Гурьян, проходя, говорит тихо, без обычной усмешки, что ночь нынче больно темна и чтоб огней на берегу не жалели. Вот звёзды поворачиваются над запрудой, и где-то выше по реке, у верхней мельницы, лениво шумит чужой сброс. Корней спускал лишнюю воду, как спускал каждую ночь, не ведая, что внизу для его воды уже готовят новую дорогу.

К рассвету всё было кончено.

Жёлоб лежал от гребня до колеса, ещё пахнущий свежей щепой, и четверо козел держали его над водой, как четверо носильщиков. Сорок косых ковшей ждали на колесе. У гребня, на запруде, стоял новый малый затвор, дедова гордость, заслонка с воротком, которой эту воду предстояло пускать и запирать. Деревня сбилась на берегу, серая от бессонницы.

Оставалось одно. Поднять заслонку.

– Ну, – сказал дед Велишка, и голос у него сел. – Кто пускать будет?

Тимка глянул на небо – уже светало.

Тогда он поднялся на гребень запруды, к новому затвору, и повернулся к берегу. Внизу стояло всё Замошье. Множество глаз смотрели на Тимку снизу, и он понял, что молча поднять заслонку не выйдет. Люди ждали слова и они его заработали.

Говорить он не любил, он любил печь. Только Сашка когда-то объяснил ему, что слово в нужную минуту – та же закваска. Не положишь вовремя, и тесто не встанет.

– Замошинские! – Голос поначалу сел, пришлось откашляться. – Красиво говорить не обучен, скажу как есть. Когда я к вам ехал, мне эта мельница была задачей. Дедова рухлядь, про которую смеялись, что на ней только смерть молоть… А нынче поглядите вокруг себя. Кто камень катал? Вы. Кто амбар рубит, зерно везёт, мешки шьёт? Вы. Кто за одну ночь поднял воду в небо? – Он показал на жёлоб, серый в рассветном свете, на пять саженей сухого лёта над рекой. – Тоже вы. Всем миром. Так что запомните, что я скажу. Это не моя мельница заработает сейчас, а наша. Замошинская. Нам реку перекрыли, думали, кланяться придём. Худо они нас посчитали. Тут люди живут, а не скотина безвольная. Это первый шаг, слышите? Мы будем развиваться, с работой… – Тимка сбился, махнул рукой и закончил по-простому, от сердца. – Богато жить будем, замошинские. Вот этими самыми руками и заживём.

Берег выдохнул, зашумел. Тимка переждал шум, отступил от воротка на шаг и повернулся к деду.

– А пускать не моё право. Дед! Мельница твоего деда, твоего отца, твоя. Ты её десять лет мазал, чтобы не померла. Иди сюда. Пускай.

Дед встал к воротку, положил на рукоять тёмные руки. Поглядел вдоль жёлоба, туда, где ждали сорок косых ковшей.

– Ну, – сказал он негромко. – С Богом.

Заслонка пошла вверх.

Вода потекла в жёлоб неторопливо, обживая новое русло. Пробежала первое звено, мигнула над отмелью, над лежнями, набрала разгон на уклоне. С конца жёлоба она сорвалась вниз, с высоты в полтора роста, прямо в подставленный ковш.

Ковш дрогнул, отяжелел, пошёл к земле. Следом ударило во второй.

Колесо взяло ход.

Взяло туго, внатяг, а дальше ковш ложился за ковшом, вес прибывал, и ход рос у всех на глазах. Отработанная вода сходила из косых срезов ровными белыми струями. За стеной просыпалась мельница. Загудел вал, щёлкнула шестерня, набрал голос бурат. Жернова приняли первое зерно, и над запрудой поплыл звук, который прерывался на пару дней. Звук ровного, плотного помола. Дед Велишка стоял под этим звуком, смотрел на своё колесо, которое на урезанной чужой милостью реке молотило бодрее, чем в лучшую воду, и по щекам у него текло.

А берег взорвался. Летели шапки. Лоренцо перецеловал всех, кто не успел увернуться, после чего перекрестился на жёлоб и объявил, что красивее мост он видел только один, дома, но тот строили сто лет, а этот одну ночь, из чего следует, что север ему нравится всё больше. Данила тряс Пахома за плечо. Пацанва бесилась у воды. Шум стоял такой, что брички на угоре заметили только тогда, когда они вкатились в самую гущу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю