Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Холстина на перевязи при факелах блеснула красным. Бабы на бугре ахнули, по толпе прошёл стон и в нём гнев мешался с ужасом пополам.
– А этот⁈ – не сдавался Авдей, но багор уже смотрел в землю.
– А этот не знал. – Корней глянул на Фрола устало. – Христом богом. Мы гонца к нему и сами сюда, а он нас перехватил по дороге.
Фрол стоял посреди круга один. Он отыскал глазами Тимку, шагнул и заговорил ему, только ему, негромко, так что толпе пришлось стихнуть, чтобы слышать.
– Тимофей. Воду вам я запирал. Было. За это ответ держать готов, перед тобой, перед кем скажешь. Но такого я не творил и в мыслях не держал. – Он сглотнул. – Нарочный к батюшке скачет, я с дороги послал. Спрашивай, что хочешь. Наврался я. Досыта.
Тимка смотрел на него и слышал, как за плечами дышит толпа. Одно его слово, и Фрола понесли бы к воде вместе с подводой.
– Утра дождёмся, – сказал он. – При свете посчитаем, чего нам наломали. Всё посчитаем, до ковша. А ты никуда не уедешь.
– Не уеду, – сказал Фрол.
Толпа расходилась нехотя, оглядываясь, ворча, как отогнанная от кости свора. Корнея бабы увели в избу, перевязывать по-людски, сыновья повели поить загнанных лошадей. А Колычев остался, где стоял. Без шапки, у чужой беды, он смотрел туда же, куда до него смотрел дед. Вниз по руслу, в тёмные вёрсты, куда ушёл отцовский пруд.
К рассвету река переревела.
Она ещё шла через вешняк, но уже без злобы, устало. Небо над корнеевской стороной посерело, потом порозовело, и при этом свете кончили считать.
Выходило так. Козлы – три пары тесать заново, лес есть. Жёлоб – два звена перебрать, нижнее унесло к лугам, мужики с баграми выловили доски до последней. Колесо – вал цел, обод цел, менять четыре ковша по левому боку. Плотина стояла. Камни в мельнице сухие, амбар сухой, мука сухая.
– К пятнице смелем, – подвёл Данила, бросая на кучу последнюю выловленную доску.
– Раньше смелем, – буркнул дед.
Работали до света всей деревней. Таскали из воды, что отдавала река, крепили уцелевшие козлы, отводили от колеса прибитый топляк. Фрол Колычев работал со всеми. Сперва от него шарахались, как от чумного, потом в темноте стало без разницы, чьи руки держат бревно. К утру ладони у колычевского счетовода были стёрты, кафтан брошен где-то в грязи, и никто ему за всю ночь не сказал ни слова. Ни худого, ни доброго.
А утром Тимка встал к котлу.
Руки сами запросили привычного. Он развёл огонь под летней печью у мельницы, бухнул в котёл пшена, шкварок, луку, и по берегу поплыл такой дух, что измотанные мужики потянулись на него, как плотва на прикорм. Ели из общего, по кругу, обжигаясь. Разговор сам собой пошёл лёгкий, какой всегда идёт после беды, которая могла быть хуже.
– Дед, – подал голос Осип, – а расскажи, чего в смертной речи-то было? Десять лет готовил, не пропадать же добру.
– Тебе не скажу, – дед важно облизал ложку. – И южанину не скажу, он свидетель ненадёжный, ржал. Вот соберусь помирать путём, тогда и услышите. Одно скажу: про всех вас там есть.
– Ой, беда, – крякнул Данила, и по кругу прокатился смешок.
Фрол стоял в стороне, у самой воды, и к котлу не шёл. Тимка поглядел на него, на прямую спину, на руки, которые не знали, куда себя деть, набрал миску с верхом и пошёл через берег сам.
– Держи.
Фрол взял миску, как подаяние, двумя руками.
– Благодарствую. Я тут постою…
– У моего котла стоя не едят, – сказал Тимка. – Садись к людям.
И пошёл назад, не оглядываясь, потому что оглядываться тут было нельзя. Круг молчал. Потом Данила, не поднимая глаз от каши, подвинулся на бревне, и рядом с ним открылся край. Фрол сел на этот край осторожно, как на чужую лавку. Разговора с ним никто не завёл, зато и ложку его из общего круга никто не выставил. Он ел молча, глядя в миску, и каша, похоже, давалась ему труднее брёвен.
Разговор покатился дальше, об урожае, о пятнице, о том, сколько возьмёт кузнец за оковку новых чек. Беда отступала от берега.
Вот тут на дорогу и выкатились возы.
Передним правил Силантий, уездный толстяк, за ним поспевали ещё двое купцов с подводами, все по записи, все за мукой, как уговаривались. Силантий ехал весёлый, со свежей обидой на очередь, готовый торговаться с порога. Доехал до плотины и привстал на возу.
С дороги было видно всё. Поваленные козлы вдоль берега, перекошенное колесо с выбитыми ковшами, переломленный жёлоб, грязь по всему берегу, народ с баграми. Силантий открыл рот, закрыл, снова открыл.
– Это… – он слез с воза задом, не отрывая глаз. – Это что ж такое деется, православные⁈ Это ж… А мука⁈ Мука-то цела⁈ У меня запись, у меня задаток внесён!
– Цела твоя мука, – сказал Тимка от котла.
– Да как же… – Силантий семенил вдоль берега, причитая, как над покойником. – Да кто ж это вас так⁈ Середь лета, без грозы!..
И тут второй купец, сухонький, глазастый, углядел Фрола.
– Ба-а… – протянул он медленно, со вкусом. – Никак Фрол Акимыч? Собственной персоной, у разбитого-то корыта? – Он повернулся к своим, и голос его стал громким, базарным. – А я ведь слыхал, люди добрые, слыхал краем! Будто верхняя мельница воду запирала. Колычевская! А теперь, гляди-ка, и пруд сам собою сошёл! Это что ж, так нынче Колычевы торгуют? Кого перемолоть не могут, того топят⁈
Берег смолк. Мужики перестали жевать. Фрол стоял с миской в стёртых руках, и видно было, как у него темнеет лицо. Сказать ему было нечего. Любое его слово сейчас весило меньше грязи на сапогах.
– А ну хорош, – сказал Тимка.
Сказал негромко, но от котла, через весь берег, и все головы повернулись к нему. Он вытер руки, вышел вперёд, встал между купцом и Фролом.
– Лихие люди ночью на верхнюю мельницу напали. Мельника поранили, ножом, он у нас в избе лежит. Затворы порубили топорами, пруд и сошёл. – Тимка говорил спокойно, глядя купцу в глаза. – А Фрол, как узнал, первым на подмогу прискакал. Вон, он всю ночь с нами брёвна из воды таскал, руки до мяса стёр. Подойди глянь, коли не веришь.
Купец глянул. На стёртые ладони, на грязь по пояс, на брошенный в глине кафтан тонкого сукна. Крыть было нечем.
– Так я ж… – завял он. – Я ж только слыхал, что люди говорят…
– А теперь слыхал, как было. – Тимка повернулся к Силантию. – Мука по записи, всё в силе. Колесо к пятнице пойдёт. Кто ждать не хочет, задаток верну сей же час, серебром. Ну? Кому вернуть?
Купцы переглянулись. Возвращать задаток за муку, которой ни у кого в уезде больше нет, дураков не было.
– Да чего уж, – Силантий заторопился обратно к возу. – Пятница так пятница, нешто мы без понятия… Беда у людей, а я с задатком… Тьфу, прости господи.
Их усадили к котлу, налили по миске, и Силантий, обжёгшись, тут же принялся выспрашивать у Данилы подробности, ахая и прикидывая, как будет рассказывать это в уезде. Тимка вернулся к огню. Злость в нём ещё жила на самом дне, но теперь поверх неё лежало дело, а дело всегда тяжелее.
Фрол догнал его у печи. Встал рядом, помялся.
– Зачем? – спросил он тихо. – Ты ж меня со свету сжить должен. Чего ж ты меня… перед людьми?
Тимка помешал в котле, не оборачиваясь.
– Не тебя, – сказал он. – Муку нашу. Пойдёт по уезду молва, что мельники водой воюют, и всё, конец записи. Купец драки не любит, он тишину любит. – Он стукнул ложкой о край котла и глянул на Фрола через плечо. – А с тобой разговор будет отдельный, но не я его с тобой говорить стану.
– А кто?
Тимка не ответил. По правде, он и сам ждал ответа на этот вопрос. Который день ждал.
* * *
Докричались до них с ветлы.
Там с утра сидел дозорным Сенька и честно скучал, болтал ногами, а потом заорал так, что у котла уронили ложку.
– Еду-ут! Конные! Много конных! Ой, мамочки, как много!
Берег поднялся весь. После такой ночи от слова «конные» мужиков самих потянуло к баграм, бабы кинулись скликать детей. Один Гурьян не суетился. Он влез на телегу, поглядел из-под ладони на дорогу и неспешно слез обратно.
– Багры отставить, – сказал он. – Наши идут.
Из-за дальнего перелеска выходила кавалькада. Три десятка оружных шли широкой рысью. За ними заводные кони, крытые возки и телега, пыль висела до неба. Купцы так не ездят. Бояре по гостям так не ездят тоже.
А впереди всех, на вороном, сидел рыжий.
У Тимки перехватило горло. Он ждал, считал вёрсты, запрещал себе считать и считал снова. Теперь ноги сами несли его по дороге навстречу, мимо котла, мимо мужиков, и орал он что-то, сам не мог вспомнить что.
Сашка спрыгнул с коня, не дожидаясь, пока тот встанет. Тимка влетел в него с разбегу, по-мальчишески, как влетал когда-то в слободке.
– Привет, – сказал Сашка ему в макушку. Тихо, для одного Тимки. – Смотрю, помотало тебя.
– Сашка… – у Тимки прыгали губы, и он давил это, давил, не мальчонка уже. – Сашка, мы тут… у нас тут…
– Вижу.
Он мягко отстранил Тимку за плечи и посмотрел на берег. Смотрел долго. На поваленные козлы вдоль воды. На переломленный жёлоб. На кривое колесо с выбитыми ковшами. На опавший пруд. Лицо его не менялось, и Тимке, знавшему это лицо лучше всех, стало зябко именно от этого.
– Капо! – от котла летел Лоренцо, раскинув руки, грязный и сияющий. – Александро! Я же говорил, Дон приедет! Мадонна, как мы тебя ждали!
Сашка обнял его, стерпел поцелуи в обе щеки. Потом тихо спросил что-то, одним словом. Лоренцо так же тихо ответил, и Тимка расслышал только «Корней» и «нож».
Деревня собралась к дороге вся, но близко не лезла. Мужики мяли шапки. Перед ними стоял рыжий парень в простом дорожном кафтане, моложе доброй половины из них, а кланяться ему хотелось, и никто не понимал почему. Сенька топтался рядом, таращась на кавалькаду.
Александр стянул перчатки, палец за пальцем, не спеша, и пошёл к берегу. Дружина за его спиной разошлась сама, без команды. Тройка к заставе, тройка к амбару, двое к возку, остальные вдоль дороги. Деревня молча смотрела, как оружные люди обкладывают деревню.
У воды Сашка остановился. Присел на корточки над выбитым ковшом. Повертел его в руках, положил на место. Поднялся.
И тогда он посмотрел на Фрола.
Фрол Колычев стоял по ту сторону котла. Он стоял там с той минуты, как Сенька заорал с ветлы, и за всё это время, кажется, ни разу не вдохнул. Сашка смотрел на него секунды три. Ничего в этом взгляде не было, ни злобы, ни угрозы. В нём было спокойствие человека, который уже всё понял и уже всё решил.
– Так, понятно, – сказал Сашка.
Он отвернулся, подошёл к деду и поклонился старику в пояс, по-настоящему. Дед крякнул и поклон принял. А Сашка выпрямился, обвёл глазами берег, колесо, людей и сказал негромко:
– Ну что. Теперь разбираться будем.
Фрол ухватился за телегу. Ноги его не держали.
Глава 10
На колычевского наследника я смотрел секунды три.
Хватило. Парень стоял у телеги в драной рубахе, со стёртыми до мяса ладонями, и держал лицо, как непосильный мешок. На третьей секунде мешок его придавил: наследник ухватился за телегу и осел. Я отвернулся. Никуда ты теперь не денешься, голубь. Дойдёт и до тебя очередь.
Потому что была очередь поважнее.
– ТИМКА-А-А!
Мимо меня, чуть не сбив с ног, пронеслось вихрастое и голосистое. Гришка летел от возка через весь берег, посеяв по дороге шапку, и врезался в Тимку так, что оба едва устояли. Дальше пошло извечное тисканье, тычки, «да пусти ты», «да ты б видел», всё разом, в четыре руки, в два голоса.
– Мы как узнали! – Гришка висел у Тимки на шее и орал ему прямо в ухо. – Лёнька прискакал страшный, худю-ущий! Папка всё бросил, соль бросил, мы неслись!
– Тихо ты, балаболка…
– А у вас тут чего-о⁈ Ты чего драный такой⁈ А это ваше колесо⁈ Это что ж с ним⁈
Следом, степенно, как положено боярышням, подошли девочки. Положенной степенности хватило шагов на десять. Ольга первой разглядела тимкины ладони, ахнула и развернула его руки к свету. Марфа уже рылась в котомке за травяной притиркой.
А Наташа шла позади всех.
Шла очень ровно, очень взросло, подбородок кверху. Я следил за ней краем глаза с большим удовольствием, потому что знал, сколько этой выдержки осталось. Осталось на пять шагов. Потом боярышня слетела с неё, как гришкина шапка, Наташа подлетела к Тимке вплотную и сжала кулачки.
– Я тебе что говорила⁈ – звонко, на весь берег. – Говорила, не лезь куда не просят⁈ Говорила⁈
– Наташ…
– Молчи! – кулачок стукнул его в грудь, совсем не больно, потом ещё раз, а потом она уткнулась лбом туда же, куда стучала. – Живой… Дурак мельничный…
Тимка стоял красный, как закатное солнце, и не знал, куда девать руки. Положить их на Наташу он не решался, спрятать за спину не выходило. Бабы на бугре вздыхали хором. Какой-то мужик хохотнул, на него шикнули сразу с трёх сторон.
А по толпе тем временем ползло.
Я слышал это ухом, натасканным на торговые ряды. Шёпот шёл волной от заставы к амбару, обрастая по дороге, как снежный ком. Осип стоял в кольце мужиков и вполголоса ронял слова, а мужики разносили их дальше, уже от себя и с прибавкой.
– … синдикатский… тот самый… которые соль вдвое уронили… при нём бояре ходят, видал?.., а Тимофей-то ихний, выходит… да тише ты!..
Шапки по берегу поползли с голов сами собой. Я сделал вид, что ничего не замечаю. Пусть ползёт, молва работает на нас, когда идёт впереди нас.
Тимка тем временем отлепился от Наташи и пошёл вдоль кавалькады, кланяясь и благодарно кивая всем подряд. Знакомых лиц там хватало, вяземские ему улыбались. На середине строя он споткнулся.
Взгляд его упёрся в русобородого всадника в простом дорожном кафтане. Секунду Тимка смотрел. Потом начал белеть, с ушей и книзу, рот его приоткрылся, и я понял, что сейчас будет самый ненужный поклон в землю при всей деревне.
Я поймал его взгляд. И качнул головой. На полпальца, не больше.
Тимка подавился собственным вдохом. Закрыл рот. Поклонился русобородому ровно так же, как кланялся до того простым дружинникам, разве что спина у него при этом была деревянная. Сева в ответ учтиво наклонил голову, и в серых глазах его плясало такое, что я отвернулся, чтобы не заржать.
Молодец, Тим. Растёшь.
– Так, – сказал я, и берег стих сам, без команды. – Гришка. Видишь котёл? Принимай хозяйство, корми людей, наши с дороги тоже пустые. Девочки – при нём. Наталья, Тимофея я у тебя заберу ненадолго.
– Это почему ещё⁈
– Разговор есть. Потом верну не переживай. – Я повернулся к остальным. – Дед Велишка. Лоренцо. Тимофей. И ты, Фрол Акимович.
Колычев вздрогнул так, будто я его не позвал, а приложил. Про то, что я знаю его по имени-отчеству, он подумает ночью, и пусть подумает подольше.
– Куда, мил человек? – спросил дед. Он так и стоял в тулупе на исподнее, сухой, носатый, и глядел на меня без всякого трепета, с прищуром.
– В избу твою, хозяин. Разговор есть. – Я глянул на солнце, потом на разбитое колесо. – По горячим следам говорить надо, пока следы не остыли.
Дед пожевал губами, оглядел меня ещё раз, от сапог до макушки, как лошадь на торгу честное слово.
– Изба невелика, – сказал он наконец. – Ну да ничего. Великие гости в малых избах смирнее.
И пошёл первым, не оглядываясь.
Люблю таких стариков.
* * *
Изба у деда была под стать хозяину. Сухая, жилистая, ничего лишнего. Печь, лавки, стол, скоблённый до белизны, на полке три горшка по росту. Пахло мукой и старым деревом, и этот запах изба держала, видать, уже лет сто.
– Садись в красный угол, хозяин, – сказал я деду. – Твой дом, твоё место.
Дед глянул на меня с новым интересом. Проверочку я прошёл, судя по тому, как он молча сел под образа и расправил бороду. Остальных рассадил тоже я. Тимку по правую руку от себя, Лоренцо по левую, Фролу указал на лавку напротив, через стол. Через стол, на свету, лицом ко мне. Сева вошёл последним, прикрыл дверь и сел у порога, как простой охранник. Тимка при этом опять начал деревенеть, я наступил ему под столом на ногу.
– Ну, – сказал я. – Рассказывайте. С самого начала, по порядку.
И их прорвало.
Рассказывали втроём, наперебой, перебивая друг друга, как всегда рассказывают люди после беды. Тимка про начало их конфликта, потом про упавшую воду, дед про корнеевские ночные сбросы, Лоренцо про косые ковши, в красках, с размахиванием, с «мадонной» через слово. Я слушал, не перебивая, только складывал в голове дни, как приход с расходом. Кое-где вставлял по вопросу, коротких, скучных, из тех, что кажутся случайными.
– Как встретили тебя деревенские, Тимка?
– Ходоки к Колычеву когда ходили? А вернулись когда?
Скучные вопросы – великая вещь. По ним никто не понимает, что ты строишь, а строится из них хроника, день за днём. К концу рассказа война лежала передо мной вся, как разделанная туша.
Оставался один кусок. Самый тёмный.
– Теперь ты, Фрол Акимович, – сказал я.
В избе стало тихо. Фрол сидел прямо, положив стёртые ладони на стол. Держался он, к слову, неплохо для человека, у которого вторые сутки рушится жизнь.
– Что рассказывать? – голос сел, он откашлялся. – Вода моя. Запирал я…
– Это я уже знаю. – Я подался вперёд. – Ты мне другое расскажи. Не что делал, а как решал. Что в голове было, когда решал. И вот что, Фрол Акимович. Врать мне не надо. Не потому, что грех, а потому что без толку, ведь я всё равно всё узнаю, только время потеряем. Ты расскажешь сам, своими словами, от начала. Договорились?
Он молчал, наверное, вдохов пять. Я не торопил. Спешить в таком деле – всё равно что дёргать тесто, которое подходит.
– Договорились, – сказал он наконец.
И начал.
Начал сухо, по-приказчичьи: отец отправил Тимку на мельницу сюда, а Тимка поставил белое золото, попробовал забрать и его отбрили, узнал о скупке зерна, усмотрел урон колычевскому помолу, распорядился копить пруды на верхней мельнице. Старался всё делать законно и без урона хозяйству. Расчёт был простой. Без воды помола нет, малолетний эмиссар упрётся, посидит на сухом камне да приедет на поклон, передавать науку в колычевские руки.
– На поклон, значит, – сказал я. – А дальше что? Приехал бы он на поклон. Твои действия?
– Взял бы науку. Отдал бы долю. Малую. – Фрол дёрнул щекой. – И молол бы крупчатку сам, на трёх мельницах, а не на одной дедовой.
Я оценил. Нет, правда оценил.
Парень сидел напротив главы Синдиката, в который вступил его отец, и спокойно излагал ему план увода товара. Крупчатка – товар, за которым столичная роспись, доля, казна. А он собирался взять это «малой долей» и молоть на трёх мельницах под своим именем, искренне полагая, что отжимает секрет у упрямого мальчишки с одной худой мельницы. Глупый мальчишка, но глупость обоснованная. Никто не понимает на Севере, что такое синдикат. Ну что же, придётся доносить.
За такое в прошлом моём мире людей в реке находили. Я мысленно отметил и это: в счёт пойдёт. Но пойдёт потом, потому что прямо сейчас куда интереснее другое. План-то был дельный. Хваткий был план, с размахом, на три мельницы вперёд. Дурного исполнения дельный план.
– Складно. – Я кивнул. – А батюшка что ж? Такое дело большое, три мельницы, новый товар. Батюшкино благословение было?
Крючок лёг на воду тихо, без плеска. Фрол даже не заметил, как заглотил.
– Батюшке… – он запнулся. – Батюшке не до того. Батюшка мельницы раз в год объезжает. Торг весь на мне. Давно уж на мне, с восемнадцати годов. Куда зерно, почём помол, с кем рядиться, кого слать. Всё я.
– Один всё?
– Один. – Что-то в нём стронулось, голос пошёл быстрее. – Он же не видит ничего. Ему хоть золотую мельницу поставь, он мимо пройдёт, не повернётся. Я ему в семнадцать лет овёс купил вдвое ниже против осенней цены. Знаете, что сказал? «Мы взяли». Мы. А весы? Я весы новые поставил в амбарах, честные, клеймёные, ко мне с двух уездов мериться ездят. А его весы, дедовские, кривые, в сенях стоят. В сенях! Как напоминание, чтоб не заносился…
Тимка смотрел на Фрола во все глаза. Дед жевал губами. Лоренцо замер, как в театре на хорошем месте, он один тут, кажется, понимал, что происходит. А происходило обычное: человека, который носил всё в себе, наконец спросили. Не допросили – спросили. И его несло, как давеча корнеевский пруд, только заслонки тут порубил я сам.
– … и жалованья мне не положено, я же сын! Сыну не платят, сын и так при деле. А у меня… – он осёкся на полуслове.
Вот оно.
– А у тебя дело своё, – сказал я, как продолжил. – Приходится самому. Так?
Тишина стала другой. Плотной. Фрол смотрел на меня, и я видел, как у него на лбу проступает испарина, как он считает в уме, что успел сказать, и понимает, что успел лишнего. Соврать сейчас? Я чуть наклонил голову и подождал. Ну, Фрол Акимович. Решай. Это твоя самая дорогая развилка, дороже всех лавок.
– Так, – сказал он глухо.
И выложил. Сам, до дна.
Помол налево через купчишку Сыча, уже третий год. Двойная запись в книгах, своя цифирь и отцова. Доля в двух сычовых лавках, писанная на сычова зятя, чтоб концов не найти. Задаток, внесённый за лабаз у пристани. Говорил он теперь медленно, с расстановкой, глядя в стол, и каждое слово выходило из него, как гвоздь из старой доски, со скрипом, зато насовсем.
– Не пропивал, – закончил он. – Ни полушки не пропил, вот крест. В дело клал. Лавки торгуют, лабаз бы к зиме пошёл… Я ж не вор. Я…дело своё хотел, чтоб от отца не зависеть…
Он не нашёл слова и замолчал. В избе было слышно, как за стеной, у котла, Гришка требует с кого-то добавки. Дед смотрел на Фрола из-под бровей, не мигая. Тимка приоткрыл рот.
А мне хотелось смеяться.
Хотелось. Но смеяться было рано, потому что сперва полагалось сделать кое-что другое. Я убрал с лица всё лишнее и заговорил тихо. Чем тише говоришь такие вещи, тем лучше их слышат.
– Фрол Акимович. А ты понимаешь, у кого ты собирался взять «малую долю»?
Он поднял глаза от стола.
– У Тимофея…
– Нет. – Я покачал головой. – Тимофей – мастер. Наука, которой ты хотел завладеть, принадлежит Синдикату. Лично мне. Мука, которую ты собирался молоть на трёх мельницах, расписана Синдикатом до последнего мешка: кому, почём, в какой черёд. За этой мукой стоит казна, роспись, Совет и люди, имена которых я вслух не называю. Ты думал, что отжимаешь дело у упрямого мальчишки. А ты лез в карман организации. Лоренцо.
– Да, капо.
– Расскажи, как у вас дома поступают с теми, кто уводит товар Семьи.
Лоренцо не стал делать страшные глаза. В том и была сила. Он ответил скучно.
– Таких провожают к рыбам, капо. Семья не судится с ворами, ей недосуг. А дело вора отходит Семье, вместе с лавками, долгами и роднёй, которая подписывалась рядом.
– Вместе с роднёй, – повторил я и посмотрел на Фрола. – Теперь слушай меня внимательно. Батюшка тебя не остановил не потому, что благословил. Он сам не понял, под что подписался на Совете, подпись поставил, а веса её не взвесил. Вы оба играли в мельницы. В запруды, в помол, в «кто кого пересидит». А ставка на столе лежала совсем другая: род Колычевых целиком, с землёй. И если бы на моём месте сидел другой человек… – я дал этому повисеть, – … вы с батюшкой уже кормили бы рыб. Лавки твои отошли бы Сычу за долги, которых он бы вам насчитал. А Степана твоего нашли бы в лесу, и никто бы даже не искал, кто его туда положил. Вот игра, которую ты затеял, Фрол Акимович. Ты просто доски не видел, по которой ходил.
В избе было слышно, как на улице гомонит народ. Фрол сидел белый и смотрел на меня, как в прорубь, из которой его только что вытащили. До него доходило. По-настоящему, до печёнок, со всем опозданием этих суток. Парень понял наконец, с кем воевал, пока воевал с Тимкой. Дед в красном углу сидел не шевелясь. Тимка смотрел на меня и, кажется, тоже видел что-то новое, хоть и знал меня дольше всех.
Вот теперь было можно, потому что воспитательный момент закончился.
Я откинулся назад и заржал.
В голос, по-настоящему, до слёз. Напряжение, висевшее в избе, лопнуло, как пережатая струна, и все уставились на меня с одинаковым выражением, проверяя не тронулся ли я умом с дороги. Дед привстал. Лоренцо на всякий случай заулыбался всем лицом, хотя ничего ещё не понимал. А я смеялся и никак не мог остановиться, потому что вся эта возня наконец сложилась у меня в голове в одну картинку, и картинка была до слёз знакомая.
Обделённый наследник, который строит своё дело на ворованные, потому что отец не видит в нём человека. Упрямый мальчишка, который вместо поклона строит колесо. Два щенка, вцепившиеся друг в друга, и каждый уверен, что воюет с чужим, а подорвались оба на одном дураке с топором.
– Вы молодцы, – сказал я, отсмеявшись.
Тишина стала недоумённой.
– Чего?.. – осторожно спросил Тимка.
– Молодцы, говорю. Оба. Воевали хорошо. – Я обвёл их глазами, Тимку и Фрола, по очереди. – Ты, Фрол, воевал умно, без разбоя, принудить пытался. Молодец. Хватко воевал, с расчётом на три хода. А ты, Тим, под его удавкой за две недели построил то, до чего иные артели десять лет идут. Тебя душили, а ты рос. Щенок сцепился со щенком, и это правильно. Так зубы и растут, других способов нет.
– Так ведь… – Фрол смотрел на меня, ничего не понимая. – Я же против вас…
– Ты не против нас воевал, ты за своё дрался. Это я отличаю. – Я встал, прошёлся по избе, половицы у деда скрипели знатно. – А теперь урок, щеглы. Один на двоих, запоминайте. Вы оба играли красивую партию. Ходы, расчёты, контрудары, любо-дорого смотреть. Но не учли, что все красивые партии на свете заканчиваются одинаково. Приходит один дурак, которому правила не писаны, и смахивает доску на пол. Вся ваша стратегия стоит ровно до первого дурака. И беда твоя, Фрол, не в том, что ты воду запирал. Воду ты запирал грамотно. Беда твоя в том, что дурак жил с тобой под одной крышей, ел с тобой за одним столом, и ты за ним не уследил. Знал, что печь с открытой заслонкой, и ушёл из дому.
Фрол закрыл глаза. Вот это попало глубже всего, глубже рыб и глубже Сыча, потому что это была правда, которую он знал сам.
– А кстати, – сказал я буднично. – Батюшка-то твой где? Ночь прошла, день к обеду. У него пруд спущен, мельник порезан, младший сын в бегах. Где Аким Захарович?
Фрол открыл глаза.
– Вернулся наверное под утро. Нарочный ему всё передал. – Он сглотнул. – Не приехал.
– Не приехал, – повторил я. – Понятно.
Мне и правда было понятно. Понятно настолько, что обсуждать тут стало нечего. Человек, которому сообщили о беде на его земле, о крови на его мельнице, о войне под его именем, повернулся на другой бок. Либо гордыня до неба, либо он до сих пор думает, что это мельничные дрязги, недостойные боярских сапог. Проверим, что из двух.
Я начал собираться. В избе зашевелились.
– Так. – Говорил я уже на ходу. – Дед Велишка, ты мне нужен, потому что твоя мельница понесла урон. Тимофей – эмиссар, пострадавшая сторона. Лоренцо – со мной. Корнея забираем с подводой, пусть рука его при всех скажет то, что сказала здесь. Ты, Фрол Акимович, едешь тоже. Остальные остаются, деревню стеречь.
– Куда едем-то, мил человек? – спросил дед, хотя по глазам было видно: знает.
– К Колычевым, хозяин. – Я толкнул дверь, и в избу ворвалось солнце. – Батюшка не едет к беде. Значит, беда поедет к батюшке.




























