Текст книги "Шеф с системой. Передел (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
Деревня стекалась следом. Возы с зерном замерли в очереди, народ подтягивался к навесу молча. Тимка стоял у ларя и с места не двигался.
Пусть сами идут – кто идёт, тот и просит. Эту сашкину науку он запомнил накрепко с той зимы, когда к трактиру пришли за данью посадские. Сашка тогда встал в дверях и ждал, скучая, пока их старшой сам не подошёл вплотную. Чем для старшого это кончилось, Тимка вспоминать пока не стал. Успеется.
Фрол спешился и пошёл через двор, оглядывая хозяйство. Весы. Очередь. Белую пыль на досках, серебро на ларе. Тимка видел, как у гостя дёрнулся кадык, а глаза сузились.
– Богато живёшь, наставник. – фальшивая улыбка натянулась на гладкое лицо. – Серебром соришь. На чьей земле торгуешь, не напомнить?
– На земле твоего батюшки. А мука на ней – моя. Завидовать приехал, Фрол Акимович?
– Радоваться. – Фрол повёл плечом. – Проба вышла, честь тебе, батюшка доволен. А теперь так. Проба закончена, собирайся – тебя наши большие мельницы ждут. Науку перенесёшь, как договорено, мужиков обучишь. А ярмарку эту, – он кивнул на возы, – сворачиваем.
Тимка смотрел на него как на бестолкового подмастерья.
– Договорено было иначе. Уговор велел ваши мельницы под новый помол перебрать, только батюшка твой за столом пошёл на попятную. При мне же. «Ломать не дам» – его слова.
– Передумал батюшка.
– Бывает. А я – нет. – Тимка чуть склонил голову. – Батюшка твой испугался, а я старую мельницу взял и поднял своими руками. Теперь тут производственный двор Синдиката, и чужих на готовую муку я не пускаю. Разворачивай оглобли, Фрол Акимович. А хочешь муки – вставай в очередь.
По двору прошёл смешок.
Фрол застыл. Под гладкой кожей на скулах проступили желваки – торг пошёл не по его правилам, а других правил гость с собой не привёз.
– На отцовой земле раскомандовался. – Улыбку он выплюнул, и голос стал плоским. – Я ведь по-доброму приехал. – Он чуть повернул голову. – Мужики у меня дело знают. Велю – они тебе твою рухлядь по брёвнышку раскатают.
Из-за его плеча шагнул самый кряжистый, поигрывая плечами под сукном.
И внутри у Тимки встало знакомое, уличное, ледяное – с тех времён, когда не было ни Синдиката, ни чистого жилья, а был промёрзший сарай и семеро голодных пацанов, которым он пёк лепёшки из ворованной муки. Наука тех времён была проще сашкиной. Иди на них сам – у шага свой разговор.
Тимка шагнул на кряжистого, ломая дистанцию. Здоровяк от такой наглости опешил и встал.
– Слушай меня, дядя. – Тимка глядел снизу вверх, прямо в зрачки. – Я со Слободки. Я в двенадцать лет за пригоршню муки таким, как ты, зубы выбивал, чтоб мои мелкие с голоду не сдохли. Я за эту мельницу кровью умоюсь и не чихну. Ты сюда приехал пугать за хозяйскую пайку. А я за своё убивать буду. Шагни назад, дядя. Тебе за смерть не уплочено.
Тимка смотрел не моргая, и кряжистый дрогнул. Качнулся, перенося вес назад, – сперва чуть, потом на целый шаг, а глаз отвести так и не решился. Только забегал ими по его фигуре.
А двор тем временем сделал то, что Фрол сосчитать опоздал.
Слева и справа, лязгнув железом, выросли Гурьян с Осипом, обнажив оружие, и встали молча, обозначив собою границы двора. За тимкиной спиной сомкнулись шестеро деревенских с баграми и цепами. Сбоку пристроился дед Велишка, опёрся на свой дрын и оскалился весело, по-стариковски. Пятеро приезжих стояли теперь в плотном кольце.
Глаза у Фрола побежали по двору – по железу, по цепам, по хмурым лицам. Досчитав, Фрол попятился к лошади.
– Та-ак. Оружные люди, цепы… Запомню, наставник. Нынче же батюшке всё обскажу. И как ты колычевских людей со двора гнал – тоже.
– Обскажи. Только ничего не забудь. – Тимка кивнул на дорогу. – И передай батюшке, что он теперь Синдикату пеню должен, за разворот от листа. Счетоводы приедут – посчитают. Ступай.
Фрол взлетел в седло рывком. Четверо потянулись следом, и кряжистый, разворачивая коня, скользнул по Тимке настороженным взглядом. Пыль за ними стояла долго.
Деревня выдохнула и загудела, очередь у весов зашевелилась – зерно ждать не любит. Дед Велишка поглядел вслед пыли из-под ладони.
– Красиво ты его, пекарь. «На готовую муку чужих не пускаю»… Это ж ему до смерти икаться будет. – Дед повернулся, и глаза из-под бровей глядели цепко, по-новому. – Только скажи мне вот что. Отец твой, боярин Веверин, – он бы так же сделал?
Тимка подумал честно. Вспомнил ту зиму, посадских у трактира и чекан в сашкиной руке.
– Не-а. Сашка бы с ним сперва вежливо поговорил. А потом вон тому здоровому выломал бы колено чеканом в обратную сторону. И руку бы добавил, чтоб наверняка.
– Ишь ты, – крякнул Велишка с уважением.
– Ага. – Тимка пожал плечами, и в этом нехитром движении проступила вся Слободка разом. – Сашка у нас затейник, у него кругозор богатый. А я с улицы, дед. У меня всё просто: сказал – бей. Слова на них тратить жалко… Пошли работать.
Глава 3
Уезжали мы погожим утром, и двор, с которого мы уезжали, было не узнать.
Совсем недавно нас тут встречала туча на крыльце да пыльная людская с трёхногим столом. Теперь у навеса дышали жаром две печи. Два куба вели каждый свою песню. Старший гнал сырец из третьего чана, малый перегонял начисто вчерашнее, а между ними ходил Ерёма Гаврилыч. Ходил он теперь по-новому, этот шаг завёлся у него после суда. Не гордый шаг, нет. Просто мужик перестал втягивать голову, будто ждёт окрика в спину.
– Клим! Четвёртый чан цедить пора, он дошёл, я слушал! Савелий Кузьмич, у малого тяга гудит, глянь поддувало!.. Фимка!
– Тут я! – Фимка возник у змеевика раньше, чем отзвучало имя.
– Чего капля говорит?
Фимка наклонился к трубке и поймал каплю на ладонь. Растёр, понюхал, всё по науке, и лицо при этом держал такое серьёзное, что у меня потеплело под рёбрами.
– Тело идёт! Чистое, хлебом пахнет. До псины далеко, я слежу!
– Следи. Ты у меня нос.
Санька работал у дровяного склада. Работал он молча, как делал молча всё на свете, и за это время успел перекласть поленницу так ровно, что Савелий ходил на неё любоваться, и обещался взять его в ученики. Братья теперь состояли при деле. Жалованье Ерёма объявил им при всём дворе, по-хозяйски, а вечером того же дня сам съездил и перевёз сюда их мать.
Звали её Авдотьей. Была она тихая вдова с белёсыми, как у Фимки, бровями, и к поварне в дворне встала так, будто всегда там стояла. Стряпню её я попробовал в первый же вечер. Щи у неё вышли знатные, а пироги с яйцом и зелёным луком удались такие, что Гришка кругами ходил возле поварни, пока Авдотья его не поймала и не накормила.
Заметил я и ещё одну вещь. Замечать – моё ремесло, от него никуда не денешься. За обедом Ерёма Гаврилыч поблагодарил её за пирог. Сказал обычные слова, ничего особенного. Только в доме, где гремели ухваты, обычное слово за столом звучит громче грома. Авдотья вспыхнула, Ерёма уткнулся в миску, и оба долго занимались едой с большим тщанием.
Я промолчал. Тесто не торопят. Оно подходит само, была бы опара добрая.
Телеги грузили всем двором. Припас, снаряжение, гостинцы от хозяина. Последним Клим с Санькой вынесли бочонок, и несли они его очень бережно. Был он малый, ведёрный, стянутый свежими обручами, а по торцу шла выжженная метка. Ерёма выводил её калёным гвоздём полвечера.
«Засекинский. Медовый».
– Первый выгон, боярин. – Ерёма огладил торец ладонью. – С того самого чана, с четвёртого. Ты сказал, князьям на стол. Вот и вези. А я тут ещё нагоню, у меня теперь два куба да солодовни на подходе. Стоять некогда.
– Князьям и повезём. – Всеволод оглядел бочонок с хозяйским прищуром. – А я твоему мёду, Ерёма Гаврилыч, в столице одно место знаю. Сидит там одно собрание, душ сорок. Глядишь, с одного ковшика и законы добрее пойдут.
– Рано им, – сказал я. – Дума с двух ковшиков нам всю Правду перепишет. Потом разбирай.
Дворня засмеялась. Смеялись тут теперь легко, двор отвык бояться каждого звука.
Прощание вышло коротким и правильным. Веруша вынесла мне на дорогу узел с пирогами, сунула в руки и убежала, застеснявшись. Фимка с Гришкой жали друг другу руки долго, торжественно, как два воеводы на рубеже.
– Приедешь в Слободку, я тебе Арену покажу, – обещал Гришка. – И печи наши. У нас печь во, с твой дом!
– А я тебе покажу, как солод проращивать. Меня дядька Ерёма научит, сам сказал. А ещё я теперь главный по головам… по головам и хвостам, – поправился Фимка и покосился на меня.
Последним подошёл Ерёма.
Он постоял, пожевал губами. Я уж решил, что мужик так и уедет в своё молчание, но тут он полез за пазуху и достал тряпицу. В тряпице лежало моя инструкция, что я давал ему в столице. Была она протёртая на сгибах до дыр и латаная подклейкой. Читана она была, по всему видать, сотню раз.
– Вот. – Ерёма развернул её бережно, как дорогую вещь. – Тут в конце писано. Сделаешь по писаному, и половина дела твоя. Вторую, писано, привезу сам. – Он сложил листок и убрал обратно за пазуху. – Привёз, боярин. Всю привёз, да ещё с лихвой… Ты только понимай. Я ведь тебе не за кубы кланяюсь. Кубы что. Железо.
Договаривать он не стал, да и не надо было. Мы обнялись коротко, под скрип выезжающих телег.
Караван вытянулся за ворота, и я обернулся с седла. Двор Засекиных вышел провожать весь. Дворня сгрудилась у поварни, Савелий с Климом встали у навеса, Веруша глядела с крыльца. А впереди, у самых ворот, стоял Ерёма Гаврилыч. По правую руку от него встал Фимка, по левую Санька, и чуть позади, у колодца, держалась Авдотья.
Совсем недавно на этом дворе жил человек, которого ели поедом в собственном доме. Теперь у ворот стояло что-то очень похожее на семью.
Я отвернулся и стал смотреть на дорогу. Дальше у них пойдёт само. Опара добрая.
* * *
До стрешневских угодий ходу было два дня, и дорога выдалась такая, что хоть песни пой.
Май стоял в полной силе. Черёмуха цвела по оврагам белыми волнами, над лугами висели жаворонки, и тракт после недавнего дождя лежал ровный, без пыли. Караван шёл ходко. Гришка опять выпросился в конный дозор и ехал при Радко прямой, как копьё. Девчонки в возке держали дверцу открытой, потому что в такой день сидеть взаперти было преступлением.
Разговор начался, как всегда, с Гришки.
– Пап. А зачем мы целую бочку простого везём? У нас же медовый есть, вон, в соломе едет. Медовый же лучше.
– Медовый лучше, – согласился я. – Медовый князьям на стол. А простой у нас не для стола, Гриш. Простой у нас для дела. Мы из него бальзамы делать будем.
– Чего делать?
– Бальзамы. – Я подумал, как объяснить, и объяснил, как объяснял бы на кухне. – Вот гляди. Хлебное вино само по себе – это сила без души. Жжётся, греет, раны чистит, а больше ничего не умеет. А в травах – наоборот, души много, а силы нет. Заваришь ромашку – она день постоит и скиснет, вся польза в помойное ведро. Теперь соединяем. Кладём травы в вино, и вино из них всю душу вытягивает и в себе запирает. Навсегда запирает, Гриш, оно не киснет и не портится. Получается настойка. Малая ложка такой настойки – это целый котёл травяного отвара, только котёл ты с собой не увезёшь, а скляницу – хоть за пазухой.
– Это как твой «Железный запас», – сообразил Гришка. – Только из травы!
– Умница. Ровно так.
– А травы мы где возьмём?
– А вот за ними и едем. У боярина Стрешнева угодья травяные, каких на Севере нет. Ягодники, малинники, травы луговые и боровые. Он их испокон веку сушит да возами продаёт за гроши, а мы с ним из того же сырья будем делать товар, который на вес серебра пойдёт.
– Зверобой у него есть? – подала голос Марфа из возка. Про травы она не спросить не могла, земля в ней просыпалась на каждое такое слово. – У нас в вотчине зверобой на вине настаивали, от нутряной боли. Только вино виноградное было, привозное, дорогущее. Бабушка ту бутыль под замком держала и отмеряла напёрстком.
– Вот. – Я кивнул на бочку в телеге. – А теперь посчитай, Марфа. Виноградное вино через три моря везут, оттого и цена. А наше – из засекинской браги, своё, и крепче втрое. Бабушкин напёрсток мы теперь всей державе наливать сможем.
– Лекарям бы такое, – сказал Всеволод. Ехал он рядом и слушал, по своему обыкновению, вполуха, а встревал всегда в точку. – У меня лекари раны вином моют, когда оно есть. А его нет никогда, потому что дорого и выпивают его раньше, чем довезут. А тут, выходит, своё будет. Крепкое. – Он покосился на меня. – Ты ведь к этому и ведёшь, Саня? Опять про мои полки думаешь?
– Про них все думают, государь. Такая у них служба – чтоб про них думали.
Наташа в возке немедленно потребовала разъяснений, какие травы от чего, Марфа начала перечислять, Ольга достала уголёк и принялась что-то помечать на дощечке, и спор о том, можно ли настаивать малину вместе со смородиновым листом, грозил затянуться до самого Стрешнева.
Прервал его топот сзади.
По тракту, нагоняя караван, шёл одинокий верховой. Радко обернулся первым, вгляделся из-под ладони и вдруг заулыбался во всю ширину бороды.
– Глянь-ка, боярин. Никак наш хромой догнал.
Ждан осадил коня у головной телеги. В седле он сидел чуть косо, оберегая правую ногу, зато морда у него сияла, как медный куб на солнце.
– Догнал, – выдохнул он. – Третий день гоню… Здравия, боярин! Государь!
– Ты чего в седле делаешь, должник? – Я оглядел его по-хозяйски. – Тебе лежать ещё, я Митьке наказывал.
– Дык зажило же! – Ждан честно поёрзал и поправился: – Ну, почитай зажило. Шагом еду, рысью только где ровно… Да погоди ты про ногу, боярин! Я ж с вестями! У Одоевских-то – видал бы ты, что делается!
И он рассказал, а караван сам собой сбился потеснее, потому что такое интересно всем.
Соль пошла. На третий день после нашего отъезда к варнице пришли первые подводы из столицы, а за ними встала очередь. Купцы приезжали смотреть белую соль с недоверием, пробовали на язык, бледнели и начинали торговаться за весь запас разом. Одоевский развернулся, как молодой. Склады рубят в две артели, у Гремячего ключа ставят вторую варницу, мужики из трёх деревень просятся в работу, и дед при чанах царствует с утра до ночи и всех учит жить.
– А цена! – Ждан аж привстал в стремени, забыв про ногу. – Соль-то привозная у нас вдвое упала, купцы южные локти грызут! Народ по торгам гудит. Своя соль, белая, дешевле заморской! Настасья Петровна вам кланяться велела. И пирогов передала, да я их… – он смутился, – не довёз. Дорога длинная.
– Знамо дело, – степенно сказал Гришка из седла. – Дорога.
Караван засмеялся. А Всеволод не смеялся. Он ехал, смотрел перед собой, и лицо у него было такое, какое я видел у него редко.
– Своя соль, – сказал он негромко, мне одному. – Ты понимаешь, Саня, что это? Это первая удавка с шеи. Сколько себя помню, соль нам юг отмерял. Хотел – давал, хотел – душил, и мы кланялись, потому что без соли державе смерть. А теперь всё. Снята. – Он помолчал. – Одна снята. Сколько их там ещё, на шее-то нашей, считал?
– Считал, государь.
– И сколько?
– Доедем до Стрешнева – одной меньше станет.
На ночлег встали уже в сумерках, на постоялом дворе у развилки. Двор попался справный, с большой конюшней и вкусной ухой, и за длинным столом наши гудели вперемешку с проезжими. Ждан пересказывал про соль уже по третьему кругу, Наташа выспрашивала у хозяйки про местные травы, Гришка спал сидя, уронив голову Марфе на плечо.
Я вышел на крыльцо глотнуть вечернего воздуха.
И увидел, как в ворота, в последнем свете дня, въезжает конь. Шёл он тяжело, на мокрых боках засохла дорожная грязь, а всадник качался в седле от усталости. У коновязи он сполз на землю, выпрямился, и я узнал его раньше, чем он меня.
Лёнька. Из тимкиной тройки.
Внутри у меня, где-то под рёбрами, встало и замерло от нехорошего предчувствия. Я сошёл с крыльца ему навстречу, и Лёнька, увидав меня, рванул из-за пазухи письмо так, что затрещал ворот.
– Боярин… – Голос у него сел от пыли. – От Тимофея. Велел в руки. Лично.
Радко принял у Лёньки повод раньше, чем тот отлепился от коновязи.
– Ходи, ходи, – пробасил он коню и повёл его по двору. – Ишь, нагнал тебя парень… Эй, малый! – Это уже здешнему конюху. – Остынет – напоишь, овса дашь. Да попону найди, ночь свежая.
А гонец качался. Он стоял передо мной с протянутым письмом и качался, как худой тын под ветром, потому что спешная дорога выпила из него всё. Письмо я взял и убрал за пазуху.
– Боярин, там на словах ещё велено…
– За столом скажешь. Пошли.
– Так письмо же… Срочное же…
– Письмо четверть часа подождёт. А ты, если сейчас не сядешь, свалишься, и придётся мне читать его над твоим телом. Шагай давай.
В общей зале догорал вечер. Проезжие допивали своё у окна, наши сидели вперемешку с чужими возчиками, и Ждан по четвёртому кругу рассказывал кому-то про соль. Я усадил Лёньку в угол потише и кликнул хозяина. С ужина нашлась уха, нашлась каша с салом, и квас у него был свой, ядрёный. Хозяину я велел ещё баню для парня не остужать, а постель стелить здесь, внизу, где теплее.
Пока Лёнька хлебал первую миску, сверху сошёл Всеволод. Глянул на парня, на меня, спрашивать ничего не стал и молча сел напротив. Он такие приезды читал не хуже моего.
Рассказывал Лёнька с набитым ртом, и выходило у него живо.
Про муку, белую до того, что свет сквозь неё идёт, и про то, как деревня крестилась в дверях мельницы. Про деда Велишку, с которым Тимка сначала поругался, а потом они дело поставили. Про Фрола Акимовича, что приехал с харчевым обозом поглядеть на позорище, а уехал от белых сусеков с лицом серым и напоследок пообещал скорую встречу. И про совет при лучине, после которого Тимофей поднял деревню скупать зерно.
– А меня снарядил на заре. – Лёнька дочистил миску и сел прямее. – Я как выезжал, у весов уже первый воз стоял. На словах велено так. Стоим крепко. Подмоги не просим. Просим обоз.
– Доклад принят. Доедай кашу.
И я достал письмо.
Писал Тимка, как говорил, без кружев, и десять строк я прочёл быстро. Мука поставлена, выход добрый, образцы при гонце. Дед Велишка в деле, мельница его, голова светлая. Колычев от своих мельниц отказал сам, а теперь грозится через сына. Решили они работать без Колычева. Зерно скупают, муку продают, на то просит обоз поскорее и серебра под оборот.
Подмоги не прошу. Стоим крепко.
Хороший ход, в такой ситуации. Правильный ход и наглый до одурения. Моя школа.
А ниже подписи стояла ещё строчка, и её я перечитал трижды.
«Хлеб тут уже хвалят. Приезжай попробовать сам».
Раньше этот пацан дрался в подворотне за пригоршню муки. Теперь он мукой объявлял войну боярскому роду и просил у меня не выручки, а подвод под товар. Я сидел над десятью строками, и внутри у меня стояла распирающая гордость, какой не дала мне в этом мире ещё ни одна грамота.
– Образцы же! – вспомнил Лёнька и полез в суму.
Четыре холщовых мешочка легли на стол. Я развязал верхний, поднёс ближе свечу. Мука стекла с пальцев дымом, и огонёк просветил струйку насквозь. Я растёр щепоть у уха и послушал, как она скрипит. Лизнул. Помол шёл ровный, сеяно было чисто, без отруба и без горечи, а сладость стояла пшеничная, какой я в этом мире не встречал ни разу. В столице такой муки не было. У южан, подозреваю, тоже.
– Дай-ка. – Всеволод забрал у меня письмо и прочёл его, против обыкновения, медленно. Потом разгладил листок ладонью. – Та-ак. Вот, значит, что у нас началось… Колычев. А я всё ждал, кто первым решит, что лист – бумага. Думал, кто покрупнее решится. А оно вон откуда вылезло. С мельниц.
– Торговая война, государь. Самая обыкновенная.
– Обыкновенная. – Он побарабанил пальцами по столу. – Только у твоего пацана против целого рода – дед, деревня да три кольчуги. Хочешь, грамоту отпишу? Одну малую грамоту, и Колычев твой к утру шёлковый станет, со всеми сыновьями.
– Не хочу.
– Знал, что откажешься. А всё ж послушаю почему.
– Потому что тогда Синдикат встанет на страхе, а страх – товар скоропортящийся. Торговую войну надо выигрывать торгом, чтобы округа видела, чем кончается поход против Синдиката. Тогда второй желающий сам не родится. – Я убрал письмо за пазуху. – И потом, государь. Там мой пацан. Я его учил. Дай поглядеть, чему выучил.
– Поглядеть. Издаля?
– Зачем издали. – Я поднялся. – Утром свернём, съездим, глянем, раз просит. У Стрешнева его травы сто лет росли, ещё постоят. А Тучкову отпишу сей же час, гонца Радко снарядит. Пусть гонит в Замошье обоз под муку, и серебро под скупку пусть с обозом едет. Тимофей просил подводы – будут ему подводы. Раньше, чем он ждёт.
– А сам, выходит, следом.
– А сам следом. Лёнька, слышишь меня? Отоспишься – поедешь при караване, дорогу покажешь.
– А Тимофею чего передать? – Лёнька уже клевал носом, но службу помнил, хоть и не дошло, что мы с ним поедем. – Он же спросит, чего на словах.
– Ничего на словах. Я сам скажу. Иди мойся, и спать ложись.
* * *
Ночью мне не спалось.
Я вышел на крыльцо с белым мешочком, сыпал муку с ладони на ладонь и слушал её морозный скрип в тёплой майской темноте. Про Тимку не думалось, за Тимку я был спокоен. Думалось про Колычева.
Я этого мужика видел на Совете. Жёсткий, цепкий, из тех, кто кивает только когда ему выгодно. Лист он брал с лицом хозяина, который прикинул барыш и уже всё решил.
Но вот взял и развернулся на пол дороги, стоило до дома доехать. Сперва отказал моему сыну. Потом дал пацану дедову рухлядь. А когда из рухляди потекло белое золото, вынудил Тимку начать воевать. Причём воевать всерьез, потому что я прекрасно понимал, что скрывается за таким письмом.
С огнём решил играть Аким Захарович. Так дела не делаются. Если ты взялся за дело, так будь добр следовать уговору. А так как ты поступил, только поганые дельцы поступают.
Да еще и парня кошмарить решил. Нашел с кем воевать.
Вот и ответишь мне за это всё, Аким Захарович. И, может быть, я тебе даже ничего не сломаю.




























