Текст книги "Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3

Великий Князь Всеволод проснулся без боли.

Он лежал в постели и прислушивался к своему телу, как делал каждое утро последние двадцать лет. Всё ждал, когда проснётся рана – та тупая, ноющая тварь под рёбрами, которая напоминала о себе при каждом вдохе.

Пока не просыпалась.

Всеволод осторожно повернулся на бок. Потом сел, спустив ноги на холодный пол. Потянулся, разминая плечи. Никакой боли так и не появилось. Разве что в отдалении на грани она только начинала разгораться.

Он чувствовал себя так, будто помолодел на десять лет.

Князь медленно опустил ладонь на правый бок. Туда, где под кожей бугрился старый, уродливый шрам от рогатины. Двадцать лет назад лекари вытащили его с того света, но боль осталась с ним навсегда. Она изматывала, сводила с ума, мешала ясно мыслить в долгих походах. Он щедро платил лучшим знахарям, пил горькие заморские зелья, терпел пиявок и всё впустую.

А вчера он съел кусок жареной говядины с хреном, приготовленный наглецом в трактире. И боль ушла.

Всеволод нахмурился, вглядываясь в серый весенний рассвет за окном. Кто он такой, этот Веверин? Колдун? Чернокнижник, мешающий кровь с демонической скверной ради быстрых исцелений?

Князь покачал головой. Нет, исключено. Если бы в парне была хоть капля гнилой ворожбы, Иларион почуял бы это за версту. Глава Инквизиции скорее бы сжёг половину Вольного города вместе с трактиром и самим поваром, чем выдал бы чернокнижнику охранную грамоту ктитора. Старый фанатик не торгует верой ни за какие коврижки. Значит, дар мальчишки абсолютно чист.

– Светлый дар, – пробормотал Всеволод, чувствуя, как по спине пробегает будоражащий холодок. Алхимия, возведенная в абсолют через самую обычную пищу.

Князь сжал кулак. Здоровье. Ясность ума. Долголетие. Вот что на самом деле лежало на деревянной доске вместе с тем куском мяса. За такие вещи правители начинают кровавые войны и стирают с лица земли целые государства. А тут какой-то сопляк, возомнивший себя вольным торговцем, раздает это чудо портовым грузчикам и местной шантрапе! Тратит великий ресурс на то, чтобы лечить сопли каким-то смердам.

Представить только, что будет, если кормить такой едой его личную гвардию? Воины, не знающие усталости. Ветераны, чьи раны затягиваются за ночь. Это же непобедимая армия. А что, если давать эти блюда нужным столичным боярам, дозируя порции в обмен на преданность? Кто осмелится предать государя, если от его личной кухни зависит их жизнь и отсутствие боли в старых костях?

Да этот повар – ключ к безграничной власти на всем Севере.

Князь шумно выдохнул, усмиряя колотящееся сердце. Нет, такого человека нельзя оставлять на вольных хлебах.

Он встал и подошёл к окну. За пол дня Оболенский расстарался – нашёл в Слободке большой дом, выкупил его за бешеные деньги и обустроил для государя. Не хоромы, конечно, но жить можно. Главное – это была его земля, не Белозёрова.

Внизу, под окнами, кипела жизнь. Телеги с брёвнами тянулись к стройке, мужики таскали камни, где-то стучали топоры. Посреди всего этого муравейника стоял трактир с драконьей головой над входом. Оттуда уже тянуло дымком и чем-то мясным.

Всеволод смотрел на эту картину и думал о поваре.

Вчера он хотел забрать мальчишку в столицу. Посадить в золотую клетку, приставить охрану и пользоваться его даром единолично. Это было бы правильно, разумно, по-княжески.

Но мальчишка оказался умнее, чем выглядел. Он не стал умолять или угрожать, а просто показал сколько золота может приносить его ярмарка и сколько потеряет князь, если вырвет повара из этой паутины.

И этот проклятый сыр с плесенью. Всеволод до сих пор чувствовал его резкий, ни на что не похожий вкус на языке. За такой продукт столичные бояре передерутся.

Дверь скрипнула. Всеволод обернулся.

Оболенский стоял на пороге, бледный и невыспавшийся. В руках он держал стопку чистых пергаментов.

– Государь, – ревизор поклонился. – Вы звали?

– Заходи. Садись.

Оболенский прошёл к столу и сел, разложив перед собой письменные принадлежности. Пергаменты были чистыми – он ещё ничего не написал, только готовился.

Всеволод отвернулся от окна и посмотрел на своего ревизора.

– Как спалось, Оболенский?

– Не спал, государь. Устраивал вам жильё.

– Вижу. Хорошо устроил.

Князь прошёлся по комнате, разминая ноги. Тело слушалось легко, без привычной утренней скованности. Это было странно и приятно одновременно.

– Знаешь, о чём я думал всю ночь? – спросил Всеволод, останавливаясь у окна.

– О Веверине, государь?

– О Веверине. О его трактире, ярмарке и проклятом сыре с плесенью.

Он помолчал, глядя на стройку внизу.

– И о том, что этот мальчишка – золотая жила и фонтан молодости в одном флаконе.

Оболенский сидел молча, ожидая продолжения. Он знал своего государя достаточно хорошо, чтобы не лезть с советами, пока тот не выговорится.

– Я хотел забрать его в столицу, – Всеволод продолжал мерить комнату шагами. – Ты помнишь, какой приказ я тебе отправил? Изъять лично, доставить в закрытом возке.

– Помню, государь.

– И что вышло? Церковь влезла со своей грамотой, бояре обнажили мечи. Ты тогда писал мне, что силовой захват – ошибка. Я не послушал.

Оболенский промолчал. Он действительно писал, и оказался прав, но напоминать об этом государю было бы глупо.

– Вчера я сидел напротив этого мальчишки и слушал, как он объясняет мне, почему выгоднее оставить его здесь, – Всеволод остановился у окна и упёрся кулаком в раму. – И знаешь что самое паршивое? Он был прав. Каждое его слово било в цель.

Князь обернулся.

– Ты ведь с самого начала это понимал, Оболенский. Когда писал своё первое донесение – про стратегический актив, контроль на месте, а также, про то, что вырывать его с корнем нельзя.

– Понимал, государь.

– Тогда почему не настоял?

Оболенский позволил себе едва заметную усмешку.

– Я настаивал, государь. Вы отклонили моё предложение и приказали действовать силой. Я выполнял приказ.

Всеволод хмыкнул.

– Выполнял приказ, зная, что приказ дурацкий.

– Не мне судить о приказах государя.

– Брось, Оболенский. Мы оба знаем, что ты думаешь. Ты думаешь, что Князь погнался за игрушкой и чуть не угробил золотую жилу.

Ревизор не ответил, но молчание его было красноречивее любых слов.

Всеволод отошёл от окна и сел в кресло напротив стола. Старая рана не ныла, и это было странно. Он так привык к постоянной боли под рёбрами, что её отсутствие казалось чем-то неправильным.

– Ладно, – сказал он. – Хватит ворошить прошлое. Давай думать, что делать дальше.

Всеволод побарабанил пальцами по подлокотнику кресла и уставился в потолок.

– Силой его не взять, – сказал он, будто размышляя вслух. – Это я уже понял. Мальчишка прикрылся ктиторской грамотой, и теперь любая попытка его тронуть – это война с Церковью.

Оболенский кивнул.

– Иларион не простит, государь. Старый паук сидит в своём скиту и ждёт повода вцепиться нам в горло. Если мы арестуем его ктитора – он поднимет такой вой, что услышат на юге. Объявит нас грабителями, святотатцами, врагами веры. Другие епархии поддержат, потому что сегодня мы забираем повара, а завтра полезем в церковную казну.

– Знаю, – Всеволод поморщился. – Не напоминай.

Он встал и снова подошёл к окну. Внизу продолжала кипеть стройка. Вся эта муравьиная возня происходила на его земле и по его милости.

– Веверин неприкасаем, – продолжал князь, глядя вниз. – Пока за ним стоит Церковь, я не могу до него дотянуться.

Он помолчал, и Оболенский видел, как напряглись его плечи под кафтаном.

– Но вот земля под его ногами – моя. Слободка – моя личная вотчина, не городская. Здесь мои законы и воля. Люди, которые к нему едут за его сыром и колбасами – тоже мои подданные.

Всеволод обернулся, и в глазах его горел тот особый огонь, который Оболенский видел перед каждым успешным походом.

– Церковь защищает повара, но Церковь не защищает его кошелёк.

Ревизор приподнял бровь, начиная понимать, куда клонит государь.

– Продолжайте, государь.

– Веверин строит свою империю на деньгах. На торговле и ярмарке, на этих своих окнах выдачи. Всё это работает, пока к нему текут покупатели и пока он может свободно возить товар. Убери одно или другое – и вся его затея начнёт буксовать.

Всеволод вернулся к столу и сел напротив Оболенского.

– Мне не нужно его арестовывать. Да и невыгодно это пока. Но личный повар такого уровня и алхимик мне нужен, поэтому надо сделать так, чтобы он сам пришёл ко мне на поклон и попросил о милости.

Всеволод подался вперёд и заговорил чеканя каждое слово.

– Записывай, Оболенский. Прямо сейчас пойдёшь к Михаилу Игнатьевичу и к Веверину. Затребуешь все бухгалтерские книги. Приходные, расходные, долговые расписки, договоры с поставщиками – всё, до последнего листка.

Оболенский обмакнул перо в чернильницу и начал писать.

– Официальный предлог?

– Вхождение Слободки в личные земли государя. Я хочу знать, сколько денег здесь крутится, кто кому должен и откуда что берётся. Имею полное право как хозяин этой земли.

Ревизор кивнул, продолжая записывать.

– Дальше, – Всеволод откинулся на спинку кресла. – Слободка теперь под моей личной защитой, а защита стоит денег. Вводишь налог на охрану гвардией. С каждого торгового места на будущей ярмарке, с каждой лавки и склада. Пусть платят за то, что мои люди их берегут от лихих людей.

– Сколько, государь?

– Сам прикинь. Столько, чтобы было ощутимо, но не настолько, чтобы сразу взвыли. Мы их будем душить постепенно, не одним рывком.

Оболенский сделал пометку.

– Ещё. Въезд на территорию Слободки теперь платный. Каждая телега с товаром – плати пошлину. Официально это называется сбор на содержание дорог и мостов. Моих дорог и моих мостов.

– А выезд?

– Выезд тоже. Санитарный сбор введи. Этот повар возит какой-то вонючий сыр с плесенью, так пусть платит за то, что я позволяю ему травить моих подданных этой отравой.

Всеволод усмехнулся, и усмешка эта была холодной как ветер за окном.

– Отдельный сбор за каждую голову скота, которую ввозят на убой и за каждый пуд соли, а также за дрова для его печей. Я хочу, чтобы каждый шаг, который делает Веверин, стоил ему денег. Чтобы он просыпался утром и думал – сколько сегодня придётся отдать в княжескую казну.

Оболенский поднял глаза от пергамента.

– Государь, при таких сборах его ярмарка станет убыточной. Он будет тратить больше, чем зарабатывать.

– Именно, – Всеволод кивнул. – Именно этого я и добиваюсь. Пока мальчишка купается в серебре, он чувствует себя хозяином положения. Разговаривает со мной как равный, торгуется, ставит условия. А когда денежки начнут утекать сквозь пальцы, он станет гораздо сговорчивее.

Князь встал и прошёлся по комнате.

– Я не собираюсь его ломать, Оболенский. Я собираюсь его приручить. В этом есть разница. Сломанный человек бесполезен, он только и умеет, что выполнять приказы из-под палки, а прирученный – сам бежит к хозяину, виляя хвостом, потому что знает: хозяин его кормит.

Он остановился у окна и посмотрел вниз на улицу.

– Веверин умный. Он быстро поймёт, что происходит. Я могу задушить его дело одним росчерком пера. И тогда он придёт ко мне сам и предложит договориться.

– А если не придёт?

– Придёт. Куда он денется. У него ярмарка, люди, обязательства перед инвесторами. Он не может просто встать и уйти, бросив всё это. А значит, ему придётся играть по моим правилам.

Оболенский закончил писать и отложил перо. Он смотрел на исписанный пергамент, и на лице его проступило сомнение.

– Государь, – начал он осторожно. – Позвольте заметить одну вещь.

– Говори.

– Веверин не один. У него в доле Соколовы, которые везут ему сыр. Елизаров, который продаёт его окорока столичным боярам. Шуваловы и Вяземские, которые вложились в ярмарку. Помимо них ещё куча местных богатеев. Это серьёзные люди с серьёзными деньгами.

Оболенский поднял глаза на князя.

– Когда вы введёте эти сборы, они первыми почувствуют удар. Их прибыль начнёт таять, а вложения перестанут окупаться. Они взвоют, государь, и начнут давить.

– На меня?

– На Веверина.

Всеволод улыбнулся улыбкой хищника, который загнал добычу именно туда, куда хотел.

– Вот именно, Оболенский. Вот именно.

Он вернулся к столу и налил себе вина из кувшина, который слуги поставили ещё утром. Отпил, смакуя, и продолжил:

– Купцы и бояре удавятся за свои деньги. Это закон, который работает безотказно. Пока Веверин приносил им прибыль, они были готовы за него в огонь и воду. Мечи обнажали, помнишь? Против моего ревизора мечи обнажали, потому что боялись потерять своё.

Он поставил кубок на стол.

– А теперь представь, что будет, когда они начнут терять. Когда Соколовы увидят, что их сыр не продаётся, потому что сборы съедают всю прибыль, а Елизаров поймёт, что его окорока гниют на складах, потому что возить их стало невыгодно. Когда Вяземские и Шуваловы подсчитают убытки и поймут, что их золото уходит в песок.

Всеволод наклонился к Оболенскому. Его голос стал тихим и вкрадчивым.

– Они сами придут к Веверину и скажут ему: хватит упрямиться, Сашка. Договаривайся с князем, пока не поздно. Отдай ему то, что он хочет, и мы все снова будем зарабатывать.

Он выпрямился и допил вино.

– Я обложу его так, что у него не останется ни друзей, ни союзников, ни выходов. Церковь защищает его тело, но Церковь не станет защищать его кошелёк, а без кошелька он никто. Просто мальчишка с кастрюлями.

Оболенский молчал, переваривая услышанное. План был жестоким, но изящным. Князь не собирался ломиться в запертую дверь. Он собирался сделать так, чтобы Веверин сам открыл её изнутри.

– Иди, – Всеволод махнул рукой в сторону двери. – Зачитай ему цифры. Объясни, что к чему и передай от меня лично: я буду ждать его визита. Когда он созреет и поймёт, что единственный способ выжить – это прийти на этот порог, встать на колени и самому отдать мне поводок.

Оболенский поднялся, сложил пергамент и спрятал за пазуху.

– Будет исполнено, государь.

Он поклонился и вышел.

Всеволод остался один. Он стоял у окна и смотрел вниз, на Слободку, которая копошилась под его ногами как муравейник. Где-то там, в трактире с драконьей головой, повар готовил свой завтрак, не подозревая, какие тучи собираются над его головой.

Дёргайся, мальчик, подумал князь. Дёргайся, пока можешь. Скоро ты поймёшь, что дёргаться некуда.

Глава 4

Карета Елизарова въехала во двор трактира в полдень. Богато украшенный экипаж покачивался на весенних ухабах, разбрызгивая грязь из-под колес.

Я стоял на крыльце, вытирая руки полотенцем, и смотрел, как Винный Король выбирается из своего экипажа. Данила Петрович был одет по-дорожному, но с купеческим размахом – добротный кафтан шуба, высокие сафьяновые сапоги, соболья шапка, сдвинутая на затылок. В руках он бережно держал пузатый берестяной короб, перевязанный яркой красной лентой.

Прежде чем шагнуть ко мне, купец окинул цепким взглядом двор. Он посмотрел на свежие штабеля строевого леса, на деловито снующих плотников и новые котлованы под торговые ряды.

– А ты времени даром не теряешь, Александр, – уважительно протянул Елизаров, подходя к крыльцу. – Я-то думал, ты не так быстро за дело схватишься, а ты, погляжу, настоящую торговую крепость возводишь. Белозёров, небось, уже сгрыз себе все ногти от злости. Сашка! Принимай гостя!

Дети высыпали на крыльцо раньше, чем я успел ответить. Гриша, Сенька, Антон – все тут как тут, выскочили прямо в рабочих фартуках, и глазели на блестящую карету и на могучего купца.

Елизаров расплылся в широкой улыбке.

– А вот и молодёжь! – он присел на корточки, так что пола мазнула по земле, и протянул Грише короб. – Держи, малец. Это вам от дяди Данилы. Праздник на вашу улицу приехал.

Гриша осторожно, недоверчиво принял короб. Он потянул за ленту, приоткрыл берестяную крышку и заглянул внутрь. Глаза его стали круглыми.

– Конфеты! – завопил он так, что лошади Елизарова прянули ушами. – Сашка, тут конфеты! Настоящие!

– Ты как-будто конфет не видел, – расхохотался я.– Ты нам покупаешь, но тут же другие! – протянул он с придыханием и погладил коробку.

– Медовые, – довольно уточнил Елизаров, с кряхтеньем поднимаясь на ноги. – С орехами, цукатами и сушёными ягодами. Сам в лучшей столичной лавке выбирал, самые дорогие. Ешьте, пока зубы крепкие.

Дети мгновенно облепили Гришу, толкаясь и заглядывая в короб, откуда пахнуло сладкой патокой. Маша, чувствуя свою ответственность старшей, попыталась навести порядок, но куда там – Сенька уже тянул грязную руку за слипшимся комком медовой сладости, Петька толкался локтями.

– Эй-эй, галчата! – я громко хлопнул в ладоши. – Маша, забери короб и уведи их в дом. Поделите на кухне честно, каждому поровну. И чтоб без драк.

Маша серьезно кивнула, вырвала короб у Гриши и увела галдящую ораву внутрь. Елизаров проводил их взглядом и покачал головой, пряча улыбку в бороду.

– Хорошие у тебя ребята. Шустрые, цепкие. Улица их научила клювом не щелкать.

– Голодные были, вот и шустрые. Заходи, Данила Петрович. Покажу тебе кое-что интересное, ради чего ты по этой грязи ехал.

Мы прошли через зал трактира и спустились в ледник под зданием. Здесь, в глубокой прохладе и сыром полумраке на толстых дубовых полках, переложенных сухой соломой, лежало моё сокровище – пять пудов сыра с голубой плесенью, который мы с боем привезли вчера от Соколовых. Сорок увесистых головок, укутанных в чистую рогожу.

Елизаров остановился на пороге, едва мы спустились с лестницы, и шумно втянул носом воздух.

– Мать пресвятая, это что за дух? – он брезгливо поморщился, прикрывая нос рукавом кафтана. – Воняет как из-под копыт старой лошади. У тебя тут крысы не сдохли?

– Это, Данила Петрович, пахнет наше будущее богатство. Живой продукт. Полки из сухой сосны, чтобы дерево дышало и забирало лишнюю влагу, а солома нужна для правильной вентиляции. Тут целая наука, – я прошел вдоль стеллажей. – Идём наверх, там и попробуем.

Я взял одну самую зрелую головку, и мы поднялись на второй этаж. Сели за стол друг напротив друга. Елизаров не отрывал настороженного взгляда от сыра, будто я положил перед ним заряженную бомбу.

– Ты уверен, что это вообще можно есть? У меня от этого запаха аж слеза наворачивается.

– Более чем уверен. Смотри.

Я достал шеф-нож. Лезвие мягко вошло в желтоватую корку и разрезало головку пополам. Резкий аммиачный дух ударил в нос с удвоенной силой, но на срезе сыр был великолепен: нежно-кремовая мякоть, которую пронизывали ветвистые прожилки голубовато-серой плесени.

– Выглядит как роскошная отрава, – констатировал Винный Король.

Я молча отрезал тонкий ломтик и отправил себе в рот. Елизаров тяжело вздохнул, перекрестился для верности, подцепил свой кусок двумя пальцами и положил на язык.

Я наблюдал, как он жуёт, стараясь считать его ощущения через мимику. Сначала его широкое лицо скривилось от агрессивного вкуса. Затем глаза удивленно расширились. Челюсть замерла на полпути, и Данила Петрович уставился на сыр с выражением человека, которому только что открыли главную тайну мироздания.

– Ох ты ж, батюшки святы… – пробормотал он, судорожно проглотив. – Это что такое сейчас было?

– Сыр с благородной плесенью. Такого на Севере не делает никто.

– Я понял, что никто не делает! Я спрашиваю – как⁈ – Елизаров не выдержал, схватил ещё один кусок и затолкал в рот. – Вкус… он же как живой! Бьёт по языку как кулаком. Сначала соль, потом что-то грибное, потом сливки, а в конце – будто кедровых орехов погрыз. И всё это одновременно перекатывается! Ты как эту гниль заставил так звучать?

– Особая закваска, правильные перепады температур и мои навыки. Рецепт исключительно мой.

Елизаров открыл глаза и посмотрел на меня тем самым хищным взглядом, который я уже видел, когда он впервые попробовал хамон. Это был взгляд матерого дельца.

– Сколько у тебя этого добра прямо сейчас на руках?

– Пять пудов. Сорок головок. Каждые две недели можно возить еще по столько же.

– И почём думаешь отдавать?

Я назвал цену и Елизаров присвистнул, но возражать не стал.

– Дорого, но за такой вкус эти столичные снобы заплатят. Как продавать будем?

– А вот тут начинается самое интересное, – я усмехнулся и кивнул на кувшин с вином, который Елизаров притащил с собой. Лучшее южное красное. – Наливай. Попробуем вместе.

Елизаров торопливо плеснул в кубки рубиновое вино. Отрезал ещё кусок сыра, отправил в рот, чуть пожевал и запил щедрым глотком. Его кадык дрогнул и купец замер с ошеломленным выражением лица.

– Ох ты ж… дьявол забери! Они же друг друга наверх тащат!

– Вино смывает остроту и раскрывает сливочность сыра, а сыр подчеркивает терпкость вина. Идеальная пара, да?

– Именно! – Елизаров вскочил и нервно заходил по комнате. – Сашка, ты хоть понимаешь, что это значит? Я поставляю вино высшего сорта боярам по всему Северу. К каждой моей элитной бочке теперь пойдет головка твоего сыра. Я знаю кому это предложить. Боярин Линьков удавится за новую закуску, а глава столичной торговой гильдии Водянников платит золотом за всё заморское. Попробует один такой на пиру, похвастается перед гостями – и пойдет цепная реакция!

Он остановился и ткнул в меня коротким пальцем.

– А я им скажу: редкость страшная, эксклюзив, из самой Слободки везут под охраной. Будем продавать не головками, а ломтями! За вес золота! А они возьмут, Сашка. Потому что статус для этой публики дороже денег! Мы такие барыши поднимем, что все позеленеют!

Дверь кабинета распахнулась без стука и так резко, что ударилась о стену.

На пороге стоял Оболенский. За его спиной маячили двое гвардейцев в красных плащах. Ревизор окинул цепким взглядом комнату, мазнул глазами по Елизарову, задержался на сыре и прошел к столу, не дожидаясь приглашения.

В руках он нес толстую кожаную папку. Оболенский бросил её на стол, достал из-за пазухи свернутый пергамент с княжеской печатью и развернул его.

– Указ Великого Князя Всеволода Ярославича, – голос ревизора звучал ровно и сухо. – О введении новых сборов на личных землях Государя. Первое: сбор на охрану гвардией – двадцать серебряных монет в седьмицу с каждого торгового места. Второе: подорожный налог – пять серебряных за каждую груженую телегу на въезде в Слободку, и столько же на выезде. Третье: обязательный санитарный досмотр любого скоропортящегося товара. Срок досмотра – трое суток, груз во время досмотра хранится на открытой заставе.

Закончив читать, Оболенский положил указ на стол.

Данила Петрович потянулся к пергаменту. Пробежался глазами по строчкам, и его лицо начало становиться злым.

– Ха, вот же… – пробормотал Елизаров. – Сашка, да это же удавка. Он не просто сыр твой запер. У тебя же мясо для пиццы стухнет, овощи сгниют прямо в телегах под весенним солнцем за эти три дня. Мука золотой станет с такими налогами. Князь одним махом всю логистику Ярмарки парализует. Тебе проще печи разломать, чем по этим правилам работать.

Оболенский дождался, пока смысл сказанного дойдет до нас, и перевел взгляд на меня.

– Именно поэтому, Веверин, Государь ждет тебя сегодня вечером, – произнес ревизор. – Со всеми бумагами на передачу рецептуры и с готовностью служить лично ему. Отдашь рецепты, согласишься на внешнее управление – и эти сборы исчезнут в ту же секунду.

Елизаров вдруг откинулся на спинку стула и расхохотался раскатистым хохотом.

– Телеги на солнце гноить? – отсмеявшись, Винный Король презрительно посмотрел на ревизора. – Мелочно работаете, господа. Думаешь, меня можно напугать бумажкой с печатью? Мои бочки стоят в погребах у половины столичных бояр. Как думаешь, что они скажут, когда Столичная Гильдия поднимет вой о том, что Государь решил придушить их главного поставщика деликатесов? Передай своему хозяину, ревизор: Елизаров не из пугливых, и Веверина я в обиду не дам. Пусть только попробует вот это все ввести. Ему небо с овчинку покажется.

Лицо Оболенского заледенело.

– Вы, Данила Петрович, сам себе хозяин, – процедил он сквозь зубы. – А Веверин живет на княжеской земле и никуда он с нее не денется.

Я медленно поднялся из-за стола, упираясь костяшками пальцев в деревянную столешницу.

– Передай своему хозяину, – мой голос звучал спокойно, хотя внутри всё клокотало. – Пусть подавится. Я скорее своими руками эти печи разломаю и рецепты в огне спалю, чем стану его цепным псом. У меня здесь люди работают, семьи кормятся. Если завтра мои телеги встанут на заставе, я заморожу стройку. Сотня злых мужиков пойдет спрашивать у твоих гвардейцев, почему им не платят. Князь хочет получить ручную курицу, а получит выжженную землю и бунт. А теперь пошел вон из моего дома.

Гвардейцы у двери угрожающе подались вперед, лязгнув оружием, но Оболенский остановил их резким жестом.

Он не ушел.

Взгляд ревизора неуловимо изменился. Из него вдруг пропал казенный холод. Оболенский тяжело вздохнул и покачал головой.

– Выйдите в коридор, – приказал он гвардейцам.

Те переглянулись, но спорить не посмели. Дверь закрылась.

Оболенский потер переносицу, и я впервые увидел перед собой не бездушного исполнителя, а уставшего, очень умного политика.

– Сядь, Веверин. И ты, Данила Петрович, перестань пухнуть от злости, здесь не купеческое Вече, – голос Оболенского звучал тихо и буднично. – Думаете, я принес эту бумагу с радостью? Я много раз объяснял Государю, что давить тебя или забирать в столицу – это резать курицу ради похлебки. Я не слепой и вижу, какую торговую паутину ты здесь сплел. Я понимаю, что твой плен обрушит доходы половины аристократии.

Он посмотрел на меня в упор.

– Но он – Великий Князь. Вчера ты накормил его мясом, которое за пять минут сняло боль от старой раны, которую столичные лекари не могли унять. И после этого ты предложил ему перенести столицу в бандитский район? Для него это стало вопросом силы и власти. Он не может позволить человеку с такой силой оставаться независимым.

– Власти? – Елизаров хмыкнул, опираясь локтями о стол. – А князь не боится, что за такие фокусы он в немилость впадет у народа? У бояр? Здесь Вольный город, а не его вотчина. Сотня злых мужиков с топорами – это не шутки. Народ такой несправедливости не поймет.

– Народ? – Оболенский горько усмехнулся. – Данила Петрович, вы матерый купец, а рассуждаете как мальчишка. Народ бунтует только тогда, когда ему жрать нечего. Если Веверин из принципа закроет печи и остановит стройку, Князь просто прикажет выкатить на главную площадь пятьдесят телег с бесплатным зерном. И громко объявит, что это жадные торгаши решили уморить Слободку голодом, а он, добрый Государь, всех спас. Кого пойдут бить мужики с топорами?

– А ты проверь, ревизор, – прошипел данила Петрович сузив глаза и растянув рот в улыбке. – Проверь. Узнаем тогда как народ себя поведет. Я тебе точно говорю, князь заигрался.

– Я не враг тебе, Александр, – Оболенский повернулся ко мне, игонорируя угрозу. – Если ты сгниешь в подвале, я не получу твоих зелий, а они позарез нужны моим людям в Приказе. Я теряю лучших ищеек от обычных ран, но и против воли Государя не пойду.

Он взял со стола перчатки.

– Нельзя переть на каменную стену с голыми руками. Тебе придется лавировать. Искать политические щели. Договариваться. Потому что Всеволод не отступит. Он закусил удила, Веверин, и если ты не прогнешься, он сотрет эту Ярмарку в пыль просто из принципа.

Ревизор встал и одернул плащ.

– Я доложу Князю, что ты категорически отказался, но скажу это так, чтобы он не прислал сюда сотню карателей прямо сегодня. Дам тебе время на раздумья. Однако указ уже выписан и запущен в дело. Мои люди прямо сейчас выкатывают рогатки на границах района. У вас есть от силы минут десять, прежде чем перекроют последний выезд на тракт.

Оболенский кивнул нам на прощание, резко развернулся и вышел. Шаги в коридоре быстро стихли.

Мы с Елизаровым переглянулись. Вальяжность Винного Короля испарилась, сменившись бешенством.

– Десять минут, – сквозь зубы процедил Елизаров, вскакивая. – Сашка, если наши телеги не пройдут…

– Твоя карета пройдет! – я уже распахивал дверь в коридор, на ходу прикидывая спасительный вариант. – Гвардейцы не посмеют остановить личный экипаж столичного гильдейского старшины без прямого, поименного приказа! Тимка! Федька! Лёшка! Живо сюда!

Мы сработали в настоящей горячке. Карету подогнали вплотную к заднему крыльцу трактира, подальше от чужих глаз. Я и мальчишки, задыхаясь от спешки, таскали, укутанные в рогожу головки сыра, сваливая их прямо на дорогие бархатные сиденья экипажа. Вонь от плесени ударила в нос так, что кучер Архип брезгливо зажал нос рукавом кафтана, грязно ругаясь.

Двадцать штук. Тридцать. Сорок головок забили шикарный салон под самую крышу. Елизаров, кряхтя и отдуваясь, полез внутрь, усаживаясь прямо в пахучий груз и безжалостно подминая под себя свою шубу.

– Гони, Данила Петрович! – я с силой захлопнул дверцу кареты. – И не останавливайся до самого тракта!

– Держись, Сашка! Я подниму столичное Вече! – крикнул он из салона.

Кучер изо всех сил хлестнул лошадей, и карета с грохотом вылетела со двора. Я сорвался с места и выбежал за ворота трактира.

Выезд из переулка, ведущий на широкую улицу, находился всего в сотне шагов. Там уже суетились красные плащи.

Карета Елизарова летела прямо на них, набирая скорость. Гвардейский десятник шагнул наперерез, вскидывая руку, но Архип даже не подумал натянуть вожжи. Огромные копыта жеребцов взмесили весеннюю грязь.

– С дороги, смерды! – неистово заорал кучер. – Экипаж купца столичной гильдии Данилы Елизарова! Раздавлю!

Десятник на секунду замешкался. Одно дело потрошить телеги и курьеров, и совсем другое – броситься под копыта лошадям Винного Короля, чей гнев мог обернуться поркой на конюшне. Гвардеец инстинктивно опустил оружие и отскочил в сторону. Карета с жутким грохотом пронеслась в ладони от деревянной рогатки, разбрызгивая слякоть, и скрылась за поворотом.

Я привалился плечом к стене и выдохнул.

Первая партия ушла, но, глядя на то, как обозленные гвардейцы угрюмо возвращают рогатки на место, перекрывая улицу, я вспомнил слова Оболенского.

Лавировать он сказал? Хрен им всем в дышло, а не лавировать.