Текст книги "Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

Илья Петрович Вершинин стоял у окна и смотрел, как солнце садится за крыши Вольного города.

Ему было сорок восемь. Он прошёл путь от приказчика в лавке отца до хозяина половины города, похоронил двух жён и троих врагов. Сейчас он был в расцвете сил и привык побеждать.

За спиной шумел зал.

Савва Лыков развалился в кресле во главе стола и поглаживал бороду. Меховой король был одет в алый кафтан с соболиной оторочкой. Золотые перстни на его пальцах тускло поблёскивали в свете свечей. Рядом с ним Ростислав Жилин крутил золотую цепь, а Игнат Сомов то и дело вытирал лоб, хотя в палате было прохладно.

Дальше сидели остальные – Кузьмин, Щукин, Савельев, Ухов, Телятников. Вся верхушка городской торговли собралась в этой комнате. И рядом с ними восседал Совет Господ. Голицын молча изучал ногти. Галочкин смотрел в одну точку. Старый Бехтерев дремал, опустив подбородок на грудь.

Белозёрова не было.

Вершинин сам позаботился о том, чтобы посадник не узнал об этой встрече. Еремей Захарович наломал дров с этим поваром, прогнулся под Князя и показал, что не умеет держать удар. Проще вычеркнуть его из игры, чем гадать, когда он побежит к Всеволоду искать защиты.

– Где этот щенок? – голос Лыкова прервал шум разговоров. – Мы его десять минут ждём.

– Придёт, – Вершинин не обернулся.

– А если не придёт?

– Придёт. Он взял перстень.

Лыков фыркнул.

– Перстень. Подумаешь. Мы ему честь оказываем, зовём на совет, а он заставляет ждать. Совсем страх потерял, поварёшка.

Жилин хихикнул. Сомов закивал. Остальные зашумели одобрительно, пока Вершинин не пригвоздил Лыкова взглядом к его месту.

– Я сказал, что он придет, – холодно отчеканил Илья Петрович. – Сядь, и наберись терпения.

Лыков сбледнул и заткнулся.

Вершинин молчал и думал о вчерашней встрече. О том, как Веверин сидел напротив него в полутёмной кухне и слушал. Он совершенно не нервничал и не заискивал.

За тридцать лет Вершинин навидался всяких. Жадных и трусливых, наглых и хитрых. Он научился читать людей как открытые книги, но этот рыжий парень не читался. В нём была какая-то внутренняя тишина, которая бывает у тех, кто точно знает, чего хочет.

Или у тех, кому нечего терять.

– Идёт, – сказал Голицын от двери.

Вершинин обернулся.

Двери распахнулись, и в палату вошёл Веверин.

Вершинин оценил его рост, осанку, выражение лица с первого взгляда – это было привычкой, въевшейся за десятилетия.

И то, что он увидел, заставило его внутренне подобраться.

Купцы за столом были одеты как купцы. Яркие шелка, парча, золотое шитьё, соболиные оторочки. Лыков в своём алом кафтане выглядел как праздничный пряник. Жилин увешался перстнями так, что пальцы еле гнулись. Сомов напялил зелёный охабень, расшитый жемчугом по вороту. Они все кричали о своём богатстве, как торговки на рынке кричат о свежей рыбе.

Веверин не кричал.

На нём был кафтан из почти чёрного сукна, с едва уловимым графитовым отливом. Вершинин знал толк в тканях и сразу понял, что это заморская работа. Добиться такого глубокого чёрного цвета, который не линяет и не отдаёт бурым, стоит безумных денег. Заморские короли и герцоги носили такое сукно.

На кафтане не было лишних украшений в виде золота или парчи, только ряд мелких пуговиц из чернёного серебра и жёсткий воротник-стойка, который делал его похожим то ли на военного, то ли на палача. Кафтан сидел идеально, потому что был скроен точно по широким плечам, притален так, что подчёркивал каждую линию тела. В этом городе так не шили. Так вообще мало где шили.

Веверин прошёл через зал к своему месту, не глядя по сторонам. Он двигался так, будто этот дом принадлежал ему, а все остальные – гости, которых он пока терпит.

Купцы притихли. Даже Лыков перестал поглаживать бороду и уставился на вошедшего с приоткрытым ртом.

Веверин сел на свободный стул в конце стола. Откинулся на спинку. Положил руки на подлокотники и только тогда обвёл взглядом присутствующих.

Взгляд его был спокойным и оценивающим. Такой взгляд демонстрирует человек, который пришёл не просить, а решать.

Вершинин поймал себя на том, что едва заметно улыбается, одними уголками губ. Перед ним сидел не щенок, которому собирались бросить кость. Перед ним сидел волк, который зашёл в чужую стаю и не собирался показывать горло.

Это будет интересный вечер.

– Добрый вечер, господа, – сказал Веверин негромко. – Илья Петрович мне сказал, вы хотели поговорить.

Лыков первым пришёл в себя. Он откашлялся, расправил плечи и натянул на лицо покровительственную улыбку, которой он одаривал мелких торговцев, когда снисходил до разговора с ними.

– Ну, здравствуй, Сашка, – сказал он, намеренно опуская отчество. – Рады тебя видеть. Садись поудобнее, разговор будет серьёзный.

Веверин не ответил. Он уже сидел удобно.

Лыков чуть сбился, но продолжил.

– Мы тут посовещались, – он обвёл рукой присутствующих. – И решили тебе помочь. Белозёров заигрался, мы его отодвинули. Забудь про все эти мытарские проверки и прочую дрянь. Теперь ты под защитой Гильдии.

Он выдержал паузу, ожидая благодарности. Не дождался.

– Более того, – Лыков подался вперёд. – Мы откроем тебе наши склады. Лучшее мясо, мука и рыба. Всё, что нужно для турнира предоставим. По особым ценам, само собой. Ты только выиграй, а мы тебя не обидим.

Он откинулся назад с видом человека, который только что сделал царский подарок.

Вершинин наблюдал за Вевериным. Рыжий сидел неподвижно, на лице его застыла лёгкая полуулыбка. Он слушал Лыкова так, как слушают болтовню ребёнка – терпеливо, но без особого интереса.

– Закончил? – спросил Веверин, когда Лыков замолчал.

Меховой король нахмурился.

– В смысле?

– Я спрашиваю, закончил ли ты говорить.

– Ну… да. А что?

Веверин помолчал секунду. Потом спокойно и негромко заговорил, без тени благодарности в голосе.

– Оставьте свои склады себе. У меня есть деньги и свои поставщики. Мне не нужны ваши подачки.

Лыков открыл рот и закрыл. Потом снова открыл.

– Что?

– Я сказал – не нужны, – Веверин пожал плечами. – Спасибо за предложение, но я откажусь.

Вершинин с внутренней усмешкой наблюдал, как багровеет лицо Лыкова. Как дёргается щека у Жилина. Как переглядываются остальные купцы, не веря своим ушам.

Они пришли сюда снизойти до щенка. Бросить ему кость, похлопать по холке, и он пойдёт рвать Князя, виляя хвостом от благодарности.

А щенок взял и укусил протянутую руку. Потому что это был не щенок.

Лыков взорвался первым.

– Да как ты смеешь⁈ – он вскочил, опрокинув кубок с вином. – Мы тебе руку протягиваем, а ты нам в рожу плюёшь⁈ Ты кто такой вообще, поварёшка⁈

– Савва прав! – Жилин тоже вскочил. – Мы хозяева этого города! Мы здесь торговали, когда ты ещё под стол пешком ходил! А ты, сопляк, будешь нам указывать⁈

– Без нас ты никто! – заорал Сомов, брызгая слюной. – Думаешь, твоя похлёбка тебя спасёт? Мы тебя раздавим! Придушим! Ни одна телега с мукой не доедет до твоей Слободки!

Зал зашумел. Купцы повскакивали с мест, потрясая кулаками и перебивая друг друга. Кузьмин орал про традиции. Щукин шипел про неблагодарность. Телятников грозил перекрыть поставки. Савельев требовал вышвырнуть наглеца на улицу.

Вершинин стоял у окна и наблюдал.

Он смотрел не на орущих купцов – с ними всё было понятно. Он смотрел на Веверина.

Рыжий не шевелился. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и ждал, даже не пытаясь их переорать и уж тем более оправдываться. Александр просто смотрел на них своими спокойными глазами, как смотрят на бурю из окна тёплого дома.

Вершинин поймал себя на странной мысли. В этой комнате, полной орущих людей, спокойны были только двое. Он сам – и этот рыжий парень, которому сейчас угрожали все главные торговцы Вольного города.

Это было… интересно.

Крики продолжались ещё несколько минут. Потом начали стихать. Орать без ответа утомительно, и купцы постепенно выдохлись. Лыков плюхнулся обратно в кресло, тяжело дыша. Жилин вытирал пот со лба. Сомов булькал что-то невнятное в свой кубок.

Когда наступила тишина, Веверин негромко заговорил, так, что все невольно подались вперёд, чтобы расслышать.

– Я раздавлю Князя, – сказал он. – Но не ради вас. Я сделаю это ради себя и своих людей. А вот если вы хотите получить с этого выгоду…

Он обвёл взглядом притихших купцов.

– … тогда вы измените правила.

– Какие ещё правила? – буркнул Лыков.

– Ваши правила, – Веверин чуть подался вперёд. – Гильдия душит город. Хочешь торговать – плати. Нет денег – принеси рекомендацию. Нет рекомендации – убирайся. Сборы с продавцов, поборы с возов, мзда за каждый чих. Вы обложили торговлю так, что дышать нечем.

– Это порядок! – вскинулся Жилин. – Так было всегда!

– Так было, пока работало, – Веверин пожал плечами. – Теперь не работает. Приезжие купцы объезжают город стороной, потому что дешевле сделать крюк в сто вёрст, чем платить ваши пошлины. Ремесленники уходят в деревни, потому что там их не обдирают до нитки. Город пустеет, а вы сидите на своих сундуках и считаете барыши, которых с каждым годом всё меньше.

Купцы молчали. Вершинин видел по их лицам – слова Веверина попали в цель. Они и сами это знали. Просто не хотели признавать.

– И что ты предлагаешь? – спросил Щукин из своего угла.

– Открыть рынок, – просто сказал Веверин. – Убрать поборы с приезжих. Пустить новых торговцев без ваших рекомендаций. Дать людям продавать и покупать свободно.

– Да ты рехнулся! – Лыков снова вскочил. – Это же… это же…

– Это конкуренция, – Веверин кивнул. – Страшное слово, я знаю. Вам придётся работать. Снижать цены. Улучшать товар. Вместо того чтобы сидеть и стричь купоны.

– Мы разоримся!

– Нет.

Сказал как припечатал Александр.

– Не разоритесь, – продолжил Веверин. – Потому что когда рынок откроется, в город хлынут люди. Они приедут торговать сюда, потому что здесь будет честно и выгодно. Они привезут товары, которых вы никогда не видели. Привезут деньги, которые осядут в ваших карманах.

Он помолчал.

– Вы вцепились в свою маленькую лужу и грызётесь за каждую пиявку, а я предлагаю открыть шлюзы и впустить сюда океан.

Тишина повисла над столом.

Вершинин смотрел на лица купцов и видел работу мысли. Они злились, это да. Но под злостью был страх признать, что этот рыжий парень прав. Их сытый мирок трещит по швам и скоро развалится, если ничего не менять.

Лыков открыл рот, чтобы снова заорать, но Вершинин поднял руку.

Зал мгновенно замолк.

Илья Петрович отошёл от окна и медленно прошёл вдоль стола. Купцы провожали его взглядами. Он остановился напротив Веверина и посмотрел ему в глаза.

Александр не отвёл взгляд. Смотрел спокойно и ждал.

– Океан, значит, – сказал Вершинин негромко. – Красивые слова. А теперь объясни мне, почему я должен тебе верить.

– Не должен, – Веверин пожал плечами. – Я расскажу, как было со мной. Ты сам поймешь.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Я пришёл в этот город. Хотел открыть трактир или лавку. Пошёл в Гильдию за разрешением. Хотел арендовать место.

Вершинин кивнул. Он знал, что будет дальше.

– Мне сказали – принеси рекомендацию от действующего члена Гильдии. Я спросил, где её взять. Они рассмеялись.

Веверин обвёл взглядом притихших купцов.

– Рекомендацию дают только своим. Чтобы стать своим, нужна рекомендация. Замкнутый круг, но за взятку они готовы были мне всё разрешить. Забавно, правда?

– Это порядок, – буркнул Жилин. – Так всегда было. Нельзя пускать кого попало.

– В этом и проблема, – Веверин посмотрел на него. – Как ты поймешь кто попало человек или золотой актив, который украсит город? Никак. Только его работа покажет что он может и чего он не может.

Он помолчал.

– Знаете, что делают люди в такой ситуации? Уходят. Разворачиваются и едут в другой город, где им дадут работать. Ремесленники, торговцы, мастера – они приезжают сюда, утыкаются в вашу стену и уезжают.

– И что? – Лыков пожал плечами. – Скатертью дорога. Нам лишняя конкуренция ни к чему.

– Вот именно, – Веверин кивнул. – Вам конкуренция ни к чему. Вам удобно сидеть в своём болоте и не пускать никого нового. Только болото это с каждым годом мелеет. Люди уходят, деньги утекают, а вы сидите и радуетесь, что конкурентов нет.

Он подался вперёд.

– Именно поэтому я пошёл в Слободку и начал торговать пирожками с лотка. Без вашего разрешения. Вы прекрасно знаете, что случилось дальше.

– Белозёров на тебя спустил собак, – сказал Щукин из своего угла.

– Именно, – Веверин усмехнулся. – Все это время меня пытались уничтожить. И всё потому, что я посмел работать без вашего благословения.

Он откинулся на спинку стула.

– Вот вам вся ваша Гильдия. Вы не конкуренцию отсекаете – вы отсекаете жизнь. А потом удивляетесь, почему город хиреет.

Вершинин слушал и думал. Саша говорил о том, что пережил сам. В его словах была та правда, которую купцы не хотели слышать.

Белозёров, по сравнению с ним, был мелким жуликом. Лыков и остальные – жадными торгашами, которые вцепились в свои привилегии и не видели дальше собственного носа. А этот парень видит картину целиком.

Это страшно.

И это прекрасно.

– Твои условия, – сказал Вершинин. – Открытый рынок. Никаких поборов с приезжих. Свободная торговля. Что взамен?

– Взамен я сношу корону с Князя, – Веверин пожал плечами. – Унижаю его на арене так, что он больше никогда не посмеет рот открыть про наш город. Думаю, это честная сделка.

Лыков зашевелился в кресле.

– Илья Петрович, ты же не собираешься…

– Помолчи, Савва.

Лыков заткнулся.

Вершинин продолжал смотреть на Веверина. Он не привык принимать решения с наскоку, и сейчас не собирался менять привычку.

– Нам нужно подумать, – сказал он наконец. – То, что ты предлагаешь – это не мелочь, а переворот всего уклада, который стоял веками.

– Я понимаю.

– Мы дадим ответ через три дня.

Веверин кивнул. Он не торговался. Просто принял к сведению – и это тоже правильно. Умный человек знает, когда нужно дать противнику время.

Хотя нет. Не противнику. Вершинин вдруг понял, что больше не думает о Веверине как о противнике.

– Вы можете думать столько, сколько захотите. Я не торгуюсь. Просто пойду дальше с вами или без вас, – повторил Веверин. Он поднялся, одёрнул свой безупречный кафтан и кивнул присутствующим. – Благодарю за приглашение, господа. Было познавательно.

Он пошёл к двери, и никто его не остановил.

На пороге он обернулся и посмотрел на Вершинина.

– Илья Петрович, – сказал он. – Ты вчера говорил, что Иларион не вечен. Это правда. Но и ты не вечен. И я не вечен. Вопрос в том, что мы оставим после себя. Лужу с пиявками или океан.

Он вышел.

Дверь закрылась за ним.

Несколько секунд в палате стояла тишина. Потом Лыков выдохнул и откинулся в кресле.

– Ну и наглец, – пробормотал он. – Ну и сукин сын.

Вершинин не ответил. Он стоял у стола и смотрел на дверь, за которой скрылся Веверин.

По спине бежал холодок чего-то похожего на восхищение, смешанного с тревогой.

Он только что встретил человека, который был умнее его. Моложе, наглее и опаснее. Человека, который через двадцать лет будет править этим городом – если его не убьют раньше.

Вопрос был только в том, как с ним работать. Рядом или против.

Вершинин уже знал ответ.

– Три дня, – сказал он, обращаясь к притихшим купцам. – У вас три дня, чтобы привыкнуть к этой мысли. Потом мы примем его условия.

Лыков дёрнулся.

– Но…

– Это не обсуждается, Савва.

Вершинин вернулся к окну и посмотрел на тёмную улицу. Где-то там, в сгущающихся сумерках, шёл человек, который только что перевернул всё, во что верили хозяева этого города.

Океан, значит.

Что ж. Посмотрим, какие волны он принесёт.

Глава 19

Утро встретило нас грязью и капелью.

Снег ещё лежал по углам дворов и под заборами. С крыш капало так, что приходилось идти по середине улицы, иначе рисковал получить за шиворот струю ледяной воды. Солнце светило ярко, но тепла от него было мало – ветер с реки пробирал до костей.

Мы с Макаром шли на рыбный рынок.

Пацан шагал рядом, засунув руки в карманы и хмуро глядел под ноги. Он был не в духе с самого утра – то ли не выспался, то ли думал о чём-то своём. Я не лез с расспросами. Пусть поварится в своих мыслях.

Он заговорил на полпути.

– Саш, – голос его был хриплым от утреннего холода. – Можно спросить?

– Спрашивай.

– Позавчера вечером… Ты же был на совете у этих. У купцов.

– Был.

– И что? – он поднял голову и посмотрел на меня. – Они же тебя боятся теперь. После Илариона… Они бы тебе всё отдали. Почему ты не взял их склады? Почему не стряс золото?

Я усмехнулся. Макар мыслил как уличный пацан, которым и был. Увидел слабость – бей, отбирай, забирай себе. Логика выживания в портовых трущобах.

– Давай так, – сказал я. – Допустим, я беру их склады. Что дальше?

Макар пожал плечами.

– Ну… У тебя будет мясо. Мука. Рыба. Бесплатно.

– Бесплатно, – я кивнул. – А кто будет эти склады пополнять?

– Они… – Макар нахмурился. – Купцы будут.

– Верно. Купцы будут. А если они решат, что им это надоело? Если они скажут – забирай свои склады, а мы уходим? Что тогда?

Макар молчал. Он начинал понимать.

– Возьмёшь их золото – станешь их должником, – продолжал я. – Заберёшь склады – будешь зависеть от их поставок. Любой подарок – это крючок. Сегодня они дают, завтра требуют взамен. Послезавтра ты уже не хозяин, а их прислуга, которая делает то, что ей велят.

Мы обошли огромную лужу, в которой отражалось серое небо.

– Не надо требовать куски от чужого пирога, Макар, – сказал я. – Надо печь свой. Понимаешь разницу?

– Не совсем, – честно признался он.

– Смотри. Сейчас Гильдия душит город. Хочешь торговать – плати. Нет денег – убирайся. Из-за этого люди уходят, город беднеет, денег всё меньше. А если открыть рынок? Убрать эти дурацкие поборы?

Макар слушал, наморщив лоб.

– Тогда люди поедут сюда, – продолжал я. – Купцы, ремесленники, мастера. Они привезут товары, деньги и идеи. Город станет богаче. В десять раз богаче, чем сейчас. Если ты строишь дороги, по которым идут деньги, тебе не нужно ничего просить. Тебе всё принесут сами. Те же самые купцы и принесут, только чтобы быть в твоем мире и зарабатывать крохи от твоего пирога.

Макар долго молчал, переваривая услышанное.

– То есть… – он заговорил, медленно подбирая слова. – Ты не хочешь забрать то, что есть. Ты хочешь сделать так, чтобы всего стало больше. И тогда твоя доля тоже вырастет?

– Именно.

– Хитро, – он усмехнулся. – Очень хитро.

– Не хитро. Умно, – я потрепал его по плечу. – Запомни это, Макар. Хозяин завоевывает и идет вперед. Он строит так, чтобы к нему несли всегда. Расти, иди вперёд, а остальное приложится.

Мы свернули на улицу, ведущую к рыбным рядам. Впереди уже слышался гомон торговцев и тянуло запахом реки.

Макар шёл рядом и задумчиво молчал. Укладывал в голове.

Хороший пацан. Через пару лет из него вырастет серьёзный мужчина.

* * *

Рыбные ряды встретили нас гомоном и вонью.

Вдоль причала тянулись прилавки, заваленные уловом. На них лежали щуки, лещи, окуни, судаки. Рыба лежала на мокрых досках, блестела чешуёй, таращилась на нас мёртвыми глазами. Торговцы орали, зазывая покупателей, женщины торговались, мальчишки шныряли между рядами, таская корзины.

Обычное утро на рыбном рынке.

Необычным было другое – меня узнали.

Краснорожий торговец в заляпанном фартуке поднял голову, увидел меня и осёкся на полуслове. Затем поклонился.

– Александр Владимирович! Доброго утречка!

За ним поклонился второй. Третий. Волна пошла по рядам – люди оборачивались, толкали соседей локтями, снимали шапки, отступали в сторону.

– Александр Владимирович! – ко мне подскочил молодой торговец с заискивающей улыбкой. – Свежайший судак! Только с воды! Для вас – особая цена!

– Стерлядь есть? – я остановился у его прилавка. – Живая?

– Стерлядь? – он замялся. – Была утром, да разобрали уже… Но я могу послать мальчишку к лодкам…

– Не надо, – я повернулся к Макару. – Сегодня рыба на тебе.

Макар вскинул голову и усмехнулся.

Затем он медленно и аккуратно закатал рукава. Сначала левый, потом правый. Это был его ритуал, после которого Макар становился другим человеком. Утренняя хмурость отступила, черты заострились, в глазах вспыхнул тот голодный огонь, который я заметил в нём ещё при первой встрече.

– Понял, – сказал он коротко.

И пошёл.

Я двинулся следом, не вмешиваясь. Сегодня был его экзамен.

Макар прошёл мимо красивых прилавков с разложенной рыбой, даже не посмотрев на них. Городские покупатели не знали того, что знал он – на прилавках лежит вчерашний улов, а то и позавчерашний. Его чистят, моют, чтобы выглядел свежим, но рыба уже мёртвая и начала портиться.

Макар шёл к причалам, минуя торговые ряды.

Рыбаки только вернулись с лова. Они вытаскивали бочки с уловом, переругивались, торговались с перекупщиками. Здесь не было красивых прилавков и зазывал, зато можно рассчитывать найти свежайший товар.

Макар подошёл к ближайшей лодке и заглянул в бочку.

– Эй, малой! – рыбак, здоровенный мужик с обветренным лицом, нахмурился. – Чего надо?

Макар не ответил. Он запустил руку в бочку и вытащил щуку. Осмотрел жабры – бледноватые. Надавил на бок – палец оставил вмятину, которая медленно выправлялась. Понюхал.

– Снулая, – сказал он и бросил щуку обратно. – Часа три как сдохла.

Рыбак открыл рот, чтобы возразить, но Макар уже перешёл к следующей бочке.

Судак – глаза мутные.

Лещ – чешуя отходит.

Окунь – слизь не та.

Я наблюдал, как он работает. Работа в харчевне и дедовы наставления научили его понимать рыбу лучше, чем большинство поваров, которые готовили её всю жизнь.

– Там смотри, – я кивнул на лодку, которая только что причалила.

Макар метнулся туда.

Рыбак ещё не успел вытащить улов, а Макар уже стоял рядом и смотрел в бочку, где билось что-то большое.

– Это что там? – спросил он.

– Стерлядь, – рыбак ухмыльнулся. – Красавица. Еле вытащил.

Макар перегнулся через борт. Рыбина была огромная, локтя полтора в длину. Она билась в бочке, разевала рот, хлестала хвостом по воде.

– Дай, – Макар протянул руку.

Рыбак помог ему вытащить стерлядь. Макар ухватил её за жабры и поднял к глазам. Жабры были ярко-красные, почти алые. Слизь прозрачная. Глаза чистые и блестящие. Мясо под пальцами пружинило.

Макар повернулся ко мне с уверенностью в глазах.

– Эта, – сказал он.

Я кивнул.

– Беру, – Макар повернулся к рыбаку. – Сколько?

Они сторговались быстро. Макар знал цены не хуже перекупщиков и не дал себя обмануть.

Мы пошли обратно. Макар с гордостью нёс стерлядь, завёрнутую в мокрую тряпку. Рыба ещё шевелилась, била хвостом. Торговцы у прилавков провожали нас взглядами – они видели, как четырнадцатилетний пацан браковал их товар и выбирал свежак прямо с лодки.

Хорошо. Пусть знают наших.

На кухне Макар положил стерлядь на стол и потянулся к ножу.

– Стой, – сказал я.

Он замер.

– Ты что собрался делать?

– Разделывать, – Макар посмотрел на меня с недоумением. – Потом жарить. Рыба же свежая, чего ждать?

– Свежая, – я кивнул. – И это проблема.

Макар нахмурился.

– Не понял. Ты же сам говорил – свежак это главное.

– Для ухи – да. Кинул в кипяток, поварил, съел. Свежак идеален. Но на турнире ты не уху будешь варить. Ты будешь делать блюдо, от которого судьи забудут, как дышать.

Я взял стерлядь и перевернул её на спину.

– Смотри. Когда рыба только из воды, её мясо напряжено. Мышцы сжаты, волокна жёсткие. Если сейчас её пожарить, получится плотно и суховато. Съедобно, но не более.

Макар слушал, не перебивая.

– А нам нужна магия, – я достал тонкий нож. – Поэтому делаем так.

Я перерезал стерляди жабры. Кровь хлынула на стол.

– Спускаем кровь, – объяснял я. – Вся кровь должна выйти. Если останется – мясо будет горчить и пахнуть тиной.

Макар смотрел за тем что я делаю во все глаза.

Когда кровь перестала течь, я обтёр рыбу чистой тряпкой и понёс к леднику.

– Теперь подвешиваем, – я зацепил стерлядь за хвост на крюк. – Пусть висит три дня. За это время мышцы расслабятся, лишняя влага уйдёт, а вкус станет глубже. Это называется вызревание.

– Три дня? – Макар почесал затылок. – А она не протухнет?

– В леднике холодно. Не протухнет. Наоборот – станет лучше. Как и мясо, которое мы выдерживаем перед жаркой. Помнишь, я объяснял?

Макар кивнул.

– То же самое с рыбой, – я закрыл дверь ледника. – На турнире ты выйдешь не со свежаком, а с вызревшей рыбой. Судьи откусят кусок и не поймут, что произошло. Вкус будет такой, какого они никогда не пробовали.

Мы вернулись на кухню. Я подошёл к другому столу, где лежал судак, которого мы купили там же на рынке.

– А теперь – к плите, – я положил судака перед Макаром. – На турнире судьи будут смотреть не только на вкус. Они будут смотреть, как ты работаешь. Как держишь нож и готовишь продукт.

Макар закатал рукава.

– Разделывай, – велел я.

Он взялся за нож. Сделал всё быстро, уверенно. Вжик, вжик – два филе на доске. Для трактирной кухни – отличная скорость.

Я провёл пальцем по центру филе, против волокон.

– Быстро, но грязно.

Макар нахмурился.

– Нормально же срезал. Без хребта.

– Для харчевни – нормально. А на турнире судья подавится вот этой косточкой и вышвырнет нас с арены, – я подцепил остриём ножа мелкую межмышечную кость, которую Макар пропустил. – Ты должен вытащить их все, чтобы мясо было идеальным.

Макар скрипнул зубами, но взял щипцы и принялся вытаскивать мелкие косточки, прощупывая филе пальцами.

– Дальше, – я перевернул филе кожей вверх. – Кожа стягивается при жарке. Если её не подготовить, рыба выгнется дугой. Бери нож и делай неглубокие надрезы наискосок, только чтобы прорезать шкуру, не повредив мясо.

Он сделал насечки. Аккуратная сеточка покрыла серебристую кожу.

– А теперь главное, – я взял чистую тряпицу. – Промокаем полностью. Пока кожа не станет матовой. Если бросить влажную рыбу в масло, кожа не пожарится, а сварится. Получится мокрая тряпка.

Я поставил сковороду на огонь.

– Ждём первого дымка.

Когда масло подёрнулось рябью, я взял одно филе и положил его на сковороду движением от себя.

– Всегда от себя, – сказал я, предвидя вопрос. – Чтобы раскалённое масло не брызнуло в лицо.

Масло зашипело. Рыба попыталась выгнуться, но насечки на коже не дали ей свернуться в кольцо. Я лишь слегка прижал её лопаткой на первые несколько секунд, чтобы жар распределился равномерно.

– А теперь турнирная магия, – я убавил огонь и бросил в сковороду кусок сливочного масла, раздавленный зубчик чеснока и веточку чабреца. Сливочное масло мгновенно вспенилось, запузырилось, меняя цвет на золотисто-ореховый.

Кухня наполнилась таким сумасшедшим ароматом, что Макар невольно сглотнул.

Я наклонил сковороду на себя. Масло собралось в лужицу у края. Затем взял ложку и начал быстро зачерпывать кипящее масло, поливая им рыбу сверху.

– Техника называется «арозе», – пояснил я, не прекращая ритмично поливать филе. – Снизу рыба жарится на сковороде, а сверху готовится от кипящего масла. Мы её вообще не переворачиваем. Кожа жарится до хруста, а мясо пропитывается чесноком и чабрецом, оставаясь нежнейшим.

Через минуту я снял филе и выложил на тарелку.

Кожа была золотой. Я провёл по ней ножом – раздался сухой, аппетитный хруст.

– Пробуй.

Макар отломил кусок. Мясо внутри было белым, влажным и распадалось на идеальные слои. Он положил его в рот, пожевал и потрясённо выдохнул:

– Охренеть…

– Это уровень столицы, – сказал я. – Теперь твоя очередь. Второе филе.

Макар подошёл к плите. Он был собран. Правильно просушил рыбу, правильно положил от себя, прижал лопаткой. Всё шло гладко, пока дело не дошло до сливочного масла.

Он бросил кусок, кинул чеснок, но забыл убрать сковороду с большого огня.

Масло вспенилось и через пять секунд начало стремительно чернеть, сгорая на раскалённом железе. Чеснок обуглился. Едкий дым ударил в нос.

– Сгорело! – Макар чертыхнулся, дёргая сковороду.

– В мусорку, – спокойно сказал я. – Масло сгорело – рыба будет горчить. В высокой кухне за такое бьют по рукам. Моем сковороду. Доставай следующего судака.

Макар был зол на себя, и это хорошо. Злость помогает учиться. Он быстро разделал вторую рыбу, вытащил все кости до единой, сделал насечки.

В этот раз он был предельно внимателен.

Положил рыбу. Дождался корочки. Резко сдвинул сковороду с самого сильного огня. Бросил сливочное масло и чеснок. Масло зашипело, но осталось золотистым.

Макар наклонил сковороду и начал ритмично работать ложкой, поливая филе ароматной пеной. Движения у него были пока не такие плавные, как у меня, но он чётко понимал, что делает.

Готовое филе он выложил рыбу на тарелку. Провёл ножом по коже – хрустит. Разломил – мясо истекает соком.

Макар попробовал. Широко ухмыльнулся, глядя на меня.

– Получилось.

– Хорошо, – я кивнул. – Теперь будешь делать это каждый день. Пока не сможешь контролировать температуру масла с закрытыми глазами, под крики толпы, когда нервы звенят и время горит.

Макар посмотрел на сковороду, потом на меня.

– Сделаю, – ответил он. – Не сомневайся, Саш. Завтра покажешь что-нибудь новенькое?

– Обязательно, – я потрепал мальчишку по голове, и тот зажмурился как кот.

* * *

Ближе к обеду на кухню заглянул Михаил Игнатьевич.

Старик стоял в дверях, опираясь на трость, и щурился с довольным видом кота, который только что добрался до сметаны.

– Занят? – спросил он.

– Заходи, – я отложил нож и вытер руки полотенцем. – Горячего?

– Не откажусь.

Он прошёл к столу и сел, кряхтя и потирая колено. Варя тут же поставила перед ним кружку горячего сбитня и тарелку с пирожками.

– Благодарствую, деточка, – Михаил Игнатьевич отхлебнул и прикрыл глаза. – Хорошо у тебя, Сашка. Тепло, сытно. Не то что в управе – там сквозняки и писцы ноют с утра до ночи.

Я сел напротив и ждал, потому что Михаил Игнатьевич просто так не заходил.

Старик отставил кружку и посмотрел на меня.

– Ну, Сашка… Задал ты жару.

– В смысле?

– В прямом, – он хмыкнул. – Утром ко мне Белозёров заходил.

Я поднял бровь.

– Белозёров? К тебе?

– Ко мне, – Михаил Игнатьевич кивнул. – Сам удивился. Явился как к старому другу. Паскудёныш.

– И что хотел?

– Поговорить, – старик взял пирожок и откусил. – Он всё понимает, Сашка. Догадывается, что гильдия его слила. Под ним изба горит, а тушить нечем.

Он прожевал и продолжил.

– Умный мужик, хоть и сволочь. Пришёл спокойно, сел, отвару попросил. Говорит – мне нужна встреча с Вевериным. Напрямую идти не могу, он меня на порог не пустит. Ты, Михаил Игнатьевич, человек уважаемый, посредником сможешь побыть?

Я усмехнулся. Белозёров действовал грамотно. Понял, что ко мне напрямую соваться нельзя, и нашёл обходной путь.

– И что ты ему сказал?

– Сказал, что передам, – Михаил Игнатьевич развёл руками. – Не моё дело решать за тебя. Вот, передаю.

Ещё недавно Белозёров травил меня как собаку. Он хотел раздавить меня, выкинуть из города, уничтожить, а теперь просит о встрече. Жареным запахло и он тут как тут.